Горькая хурма

      — Кто-то написал это раньше, чем ты успела открыть бутылку.       Что за нелепица? Ах да.. Господин Хицугая никогда не упустит возможность съязвить или выразить своё леденящее недовольство в какой-либо форме.       — Так было и написано? Или Вы сами это предположили, капитан Хицугая? — скептически отозвалась Мацумото, лениво откладывая бутылку сакэ, забирая у капитана свёрток. Кажется, сегодня не стоило так много пить.       Раздражённо фыркнув, Тоширо поморщился и быстро удалился из комнаты, ничего не сказав. Рангику бросила обиженный взгляд на дверь, за которой уже скрылся юноша.       — А пожелать спокойной ночи и сладких снов?! — в её голосе звучала не сколько обида, а скорее кокетство, желание подурачиться. Женщина напоминала кошку, которая нашкодила, объелась запретного лакомства и ещё требует, чтобы ей пузико погладили за всё хорошее.       Оставшись наедине со своими мыслями, Мацумото, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку футона, развернула сложенную бумажку. А через долю секунды с ужасом прижала свёрток к пышной груди и едва не подскочила на месте. Живот наполнился вязкой жидкостью, которая неприятно тянула вниз, а в горле пересохло. Смешанные сильные чувства охватили лейтенанта, которая мгновенно протрезвела после выпитой бутылки сакэ и едва осознавала происходящее с ней. По позвоночнику пробежался холод, Рангику сглотнула и приказала себе взять себя в руки.       «Ну да – неожиданно. И что? Тебе бы пора привыкнуть, дорогуша», — мысленно разговаривала с собой Рангику, хмуря брови. Чувствовала она себя, конечно, так, словно застали её врасплох.       Аккуратно раскрыв бумагу, молодая женщина начала медленно, вдумчиво читать.       Море обнимет да закопает в пески твою печаль. Растворятся воздухом наши одинокие души, но, к моему счастью, я буду знать, что ты не одна. Прости меня, моя любовь. Я этого не говорил, но всегда хотел показать, насколько сильно дорожу тобой. И я не перестаю о тебе думать!       «Поздно о чём-то думать, слишком поздно..», — с горечью мысленно ответила Рангику, грустно вздохнув, читая письмо дальше.       Тебе, я чую, нужен воздух и спокойствие. Помнишь, как в детстве мы мечтали? С той самой нашей встречи мы всё ещё лежим в огромной луже, но иногда смотрим на звёзды, гадая, сколько тебе лет. А ведь я помню, когда у тебя день рождения!       Рангику, оторвавшись от письма, резко подскочила к рабочему столу, на котором лежали отчёты. Одной рукой перебрав стопку ненавистных бумаг, она с удивлением обнаружила, что сегодня двадцать девятое сентября. День, когда они встретились с Гином, и было принято считать её появление на свет. Что-то острое обжигало гортань и мешало ровно дышать. Но женщина, медленно и долго выдохнув, продолжила читать, пытаясь совладать с внезапным наваждением.       Прости меня, моя любовь! Мне кажется, что потухло солнце, хотя вокруг цветут хризантемы, которые напоминают о тебе..       Но здесь Рангику уже не выдержала и, вздрогнув, прижала ладонь ко рту, чтобы задержать болезненный стон внутри. Даже зажжённые свечи в помещении задрожали и едва не потухли, словно ворвался холодный ветер. Не потеряв бдительности, Рангику решила запереться изнутри, чтобы не оказаться случайно застатой в очень уязвимом состоянии. Чтобы было легче, она прошла к открытому окну, из которого мягкий ночной свет и свежесть улицы ласково зазывали к себе.       Пожалуйста, просто посмейся надо мной. Я плут и лис, которого ты знаешь.       «Нет, я не знаю тебя..», — ответила Рангику, отрицательно покачав головой, чувствуя, как предательски катится прозрачная слеза по правой щеке.       Если ты хочешь услышать мои мысли, то брось монетку. Она под тарелочкой с нашей любимой сушёной хурмой на окне.       — Что? — вслух смутилась Мацумото, суетливо развернувшись лицом к окну. Действительно, неподалёку от неё лежала тарелочка с хурмой, а под ней круглый предмет в форме не то золотистого, не то серебристого обода с длинной цепочкой. — Кольцо? Серьёзно?       Упс.. Ну да! Носи на здоровье!       — Какой же ты хитрец.. — грустно улыбнулась Рангику, рассматривая своеобразное колье. — Гин..       С болью это имя отозвалось в висках, и, чувствуя, как всё грациозное, хрупкое естество накрывает изнутри песчаной бурей, Мацумото прижала письмо и цепочку к себе. Ещё чуть-чуть, и она, рухнув на колени, заплачет.       Было тихо. Не слышно ни часов, ни цикад. Птицы уже улетают на юг, готовясь к холодам, и так хочется следом за ними выключить своё сердце, притворившись кем-то другим. Но ты весь в песке, как будто в бронзе, потому что не смог от себя убежать. Так грустно!       Подавив в себе эмоции, Мацумото оценочно посмотрела на письмо и поняла, что это всё. Ни пожеланий, ни извинений, ни обещаний. Что ж, в этом весь Ичимару Гин. Как-то затянув ошейник оптимистичного настроения, Рангику взяла кусочек знакомого ей с детства лакомства и отправила его к себе в рот. Пережёвывая, на глазах начали большими каплями проступать слёзы, и девушке стоило большого труда проглотить его. Горечь обиды и сладость хурмы начали душить Рангику, и она поняла, что больше не может сдерживать свою печаль.              — Так мог сделать только Гин. Мой любимый Гин, которого я не знала..       Рухнув на колени, склонившись, она горько и тихо заплакала.