На путь истинный.

      В далëком селе под названием Самодурово, таком далëком, что немногие о нëм вообще слыхали, жил-поживал мужчина ладный да видный, Фëдором звали его. Всего у него было в достатке. Был у Фëдора дом большой светлый, собственными руками возведëнный, сад-огород, собственными руками возделанный, и хозяйство своë, куры, утки да поросята.       Была у него и жена — баба глупая, зато первая на деревне красавица. Да только недолго вместе прожили, приключилось с ней несчастье — пошла она по воду на ходулях, оступилась и ухнула в колодец. Поди ж разберись теперь, на кой чëрт они ей понадобились! Погоревал Фëдор, да делать нечего, стал жить дальше. Только с тех пор он не женился больше ни разу. Как знать, вдруг следующая жена ничуть не умнее окажется.       Остался от жены у него единственный сын Семëн, белобрысый голубоглазый красавец, гордость отцовская, наследник и помощник. Молодой ещё, шестнадцатый год парню пошëл. Был Фëдор мужик добрый и хороший, всей душой хотел воспитать сына настоящим мужчиной. Брал его и на охоту с собой, и на рыбалку, и в кабак выпить. Всей душой любил он сына, ничего для него не жалел.       Детство у самого Фëдора было тяжкое. Отец его, ныне сварливый дед Иосиф, на язык был остëр да на расправу скор. Уж как стегал он сына ремнëм да плëткой за малейшую провинность, аж вспомнить страшно. За шаг влево или вправо грозил расстрелять. В угол ставил его, отбирал игрушки и лишал сладкого. Повзрослел Фëдор, возмужал, собственной семьëй обзавëлся, и дал себе слово крепкое, что сам никогда не станет таким, никогда не будет сына своего бить за шалости, а будет родителем любящим и понимающим.       Словом, жили Семëн с отцом душа в душу, секретов друг от друга не таили, и царило между ними доверие. Прислушивался Фëдор к сыну своему, никогда понапрасну не обижал его, и, казалось, могут они начистоту поговорить обо всëм.       Да только пришла беда, откуда еë не ждали. Глядит Фëдор — сын день ото дня всë сильнее в себе замыкается. Стал он нервный и до того зашуганный, что собственного отца дичиться начал. Только и смотрит на него испуганными щенячьими глазами, словно не отец он ему, а тварь адская, готовая на куски разорвать его.       Фëдор растерялся и расстроился даже. Никак не мог он взять в толк, что стряслось у Семëна. И однажды решил он поговорить с сыном, как мужчина с мужчиной. Подозвал его к себе и слово молвил:       — Всегда я был честен с тобою, сын мой. И хотел бы я, чтобы и ты отплатил мне честностью. Скажи мне, что тебя гложет.       — Не изволь на меня гневаться, отец! — с болью воскликнул юноша. — Да только осознал я в один прекрасный день, что мужчины мне нравятся! Хоть убей, ничего с собой поделать не могу!       Фëдор от такой новости пошатнулся. Ноги держать его отказались, да так и сел он на завалинку и во все глаза на сына уставился, челюсть свою до земли уронил. Стало то известие страшным ударом для него, ибо лелеял он в душе мечты отцовские, как сын его станет взрослым, остепенится да собственных детей заведëт. Не суждено теперь сбыться тем пустым мечтаниям, оступился сын и кривой дорожкой пошëл.       А Семëн тем временем, воодушевлëнный вниманием отца, вдохновенно продолжал кукарекать, аки петушок молодой, на забор впервые взлетевший:       — Я ведь, отец, давно хотел тебе в том признаться, да гнева твоего опасался. Не хотел любовь твою да уважение терять. Побоялся я твоего осуждения — русский люд ведь издревна нетерпимостью славится! Как же я рад, что ты меня выслушал!       — Не в отца пошëл сын, ох не в отца, — пробормотал опечаленный Фëдор. — Хотел я внуков на коленях покачать, прежде, чем в могилу уйду. Огорчил ты меня, Сëма, ох огорчил.       Семëн, конечно, для виду тоже огорчился, но на душе у него стало легко: правду страшную отцу поведал, и тот вроде как даже браниться не стал.       Ничего не сказал больше сыну Фëдор. Вернулся он в дом, да стал думу тяжкую думать: возможно ли сына вернуть да направить на путь истинный?       «В чëм же я совершил ошибку? — сокрушался Фëдор. — Как же так могло получиться, что у меня, мужика здорового, уродился такой непутëвый сын? И не бил я его, не ругал, растил в достатке. Уж не избаловал ли я его? Али мать его, глупая женщина, в том виновата?»       Долго терзался думами хороший отец. Горько было ему осознавать, что сын дурной путь для себя выбрал.       «Сын у меня ещё молодой да глупый, — решил наконец Фëдор. — Вырастет, женится, образумится. Зелен он ещё, вот и заблуждается в силу незрелости своей эмоциональной. Почему бы помочь ему не попробовать?»       Думал Фëдор и день и ночь, и родился наконец в его голове план. Наутро истопил он баню, да отправил сына мыться. Сам остался в передбаннике, да сказал через дверь:       — Поразмыслил я над словами твоими, сын мой. И вот что понял: нельзя так дальше жить.       — А как же тогда? — донëсся из бани голос Семëна.       — Ну, самое время тебе за ум взяться, — молвил отец и двери во всю ширь распахнул: — Заходите, девочки!       Мгновение — и скрылся Семëн под телами восторженно визжащих нагих красоток, коих отец его спозаранку по всей деревне насобирал. Вздохнул облегчëнно Фëдор, вышел и дверь за собой закрыл.       Спустя мгновение донëсся из бани дикий панический вопль, перекрывший даже визги девичьи:       — Отец, не бросай меня! Я боюсь их, отец! Они же меня растерзают! Я ни разу в жизни не был с живой женщиной! Я не знаю, как себя с ними вести! За что ты так со мной?!       Самый добрый на свете отец улыбнулся и сказал с чувством выполненного долга:       — Привыкай, Сëма, всë бывает в первый раз. Жизнь — вообще штука тяжëлая.