Часть 1

      И пустилась она в пляс, да так бойко и смело, что казалось будто и в зале нет никого кроме нее. Бабки косо поглядывали, а ей хоть бы что. Отбивая каблуками по дубовому полу, растворялась в подбадриваниях купцов.       А он все смотрел и не мог оторваться, как хороша она была, так легка и светла, что он боялся осквернить. Выпитое пиво придало яркий окрас его щекам, и понесло через людей, прямо к ней. Свет ее очей, обращённый к нему, и вот он кружит ее, отбивая тот же ритм ее сапожек и разгоряченного сердца. И не могли они не смотреть друг на друга, больно похожи были их чувства, да вот только призвание богатырское зовет. Потому и забылся он сегодня, как в последний раз, благословенную Царицу ждать заставлять нельзя, никак нельзя.       Был он этому приказу рад ещё парк мгновений назад, но жар ее кожи и бархат ее рук мог подбить даже на государственную измену. И казалось его рыжей голове что нет в этом ничего неправильного, будто рожден он для вечного бытия со своей возлюбленной.       Черная ночь унесла призрачную тюль сигаретного дыма. Поглощала его мечтания, надежды и прощания, и все они о ней, ей и для нее. Проигрыватель шипел заезженную пластинку, а на столе трепыхаемое сквозняком, возлежало законченное, но не запечатанное письмо «моей дорогой принцессе Люмин».       Каждую ночь мучали его ее покрасневшие глаза перед прощанием, лишь битвы и ее почерк на все приходивших письмах. Все звучал ее тихий голос, что он нёсся сломя голову, лишь бы скорее к ней вернуться. Лишь бы родину сберечь, а она сбережет их любовь. Он так отчаянно хотел в это верить, что стал он одним большим отчаянием. И бой ему был не в радость, и милость Царицы не нужна, лишь свет ее господских глаз ему был необходим.       Чужие крылья за спиной его увядать стали. И не видел он уже ничего. Запах бинтов и лекарств, кои казалось и так всегда Аякса преследовали, сейчас как будто впитался в него. Будто он теперь состоял из них, из мертвых надежд и запаха крови. Тошнотворной, ненавистной но к сожалению привычной вони. Смерть все кружила над ним, но забрать его все никак не смогла. А потом завладели его разумом демоны дурные. Терзал он сам себя каждый миг.       Господь отвернулся от уголка этой планеты. Не было больше известий. Никому и ни от кого. Самостоятельно отряд дальше жить был должен. Но не одарили высокие господа их своими творениями и советами. А люди, на то и люди. С ума все посходили. Была та ночь испачкана не в вражеской крови. Омыла она остатки разума и жили он без попечения ангелов. И не думали более о повышениях выжившие разумы, им бы дожить. До чего? Они не знали, может до вестей с печатью, может до помощи, а может все же и до взглядов родных.       Защищал его ангел желанный. Не спала, исхудала, да слегла. Молитвы ее за суженного все силы ему и отправили. А его все питала надеждой, обещаниями да рассказами о том как цветет она. Но совсем завял ангелок его, рука ослабшая все перо роняла да голова ее кипела. И хворь проклятая все никак не отступала. Сердце ее где то далеко, так гулко и слабо стучало, что думалось ей, что не дождется возлюбленного своего. От ожидания, макушка рыжая, родная и любимая мерещится. Все звала она его, все плакала и молилась, дрожали ее ресницы, дрожали руки и сердце. Собрала все силы в слабом кулаке и стала прощаться, буквы скакали по строкам как непослушные дети, одинокая слеза скатилась по холодной болезненно-белой коже и капнув на бумагу, размывая последние строки, замерла навсегда. И она замерла навсегда, его ангел умер, томно вздохнув уронила отяжелевшую голову, задевая и смахивая на пол вазу с засохшим букетом, окончила свой путь земной.       Ее рыжеволосая любовь, тем временем, обрадованный долгожданной подмогой, все думал о ней, думал как придет победителем, прижмет к себе и наконец сможет выдохнуть спокойно. Воодушевленный ею, он, как никогда смелый, быть может даже безбашенный, бежал на врагов своих, и столько проливал крови, но лишь думая о ней, только для нее, лишь бы скорее к ней, и ярость его была безгранична, ибо была она во имя любви его. Уставший но, бесспорно гордый собой он наконец позволил себе отдохнуть. Лежа на сыром затхлом матрасе погрузился в сладкую дрему.       Его разбудил стук и противно громкий звук шагов. Вошедший был бледен и уставший, протянув письмо, он, хромая, скрылся в тени коридора. Сонные небесно-голубые и безумно уставшие глаза все не хотели фокусироваться на помятом конверте. И тут, в этом малюсенькой, такой тесной для него комнатке рухнула вся его жизнь, его смысл и жизнь были уничтожены. В письме было много слов, которые, в общем, ничего уже для него не значили, и было вложено ее письмо, письмо написанное ее рукой, с ее переживаниями, извинениями, признаниями и прощанием. Потускнели небеса его зорких глаз, поник ее яркий мужчина, и, промахнувшись в бою, не был он разочарован, чувствуя холодный металл в груди он был, пожалуй, даже счастлив. И умирая не было при нем сожалений, лишь одна непроглядная тоска по родной душе. Уж очень сильно желал побежденный воссоединиться с возлюбленной.