Прах в морской песок

Лишь он волен покарать тебя, Ежели ты посмеешь завет нарушить. Взгляд Бездны вводит в оцепенение И обращает прах в морской песок. Архонту слову твоему внимать не надо, Фортуна глаз его и уши. Адамантовому серпу не сразить его. Навеки отдана во власть ему земля. *** Спрятав принадлежащий ему по праву крови медальон во внутренний карман пальто, Том поспешил вниз по улице. Куда-нибудь подальше от места аппарации и этого темного зловещего места, тухлого запаха и гнилостных видов. В стремлении сбежать Том дошел до Темзы. Темная вода рябила. Мелкие волны сходились и расходились, словно моргали глаза. Вдалеке плыл корабль, оставляя за собой шлейф бугристой пены. Мимо Тома шли спешащие и разговаривающие люди, носились дети, сверху пролетали птицы, а где-то за углом надрывался лаем пес. Тома раздражал этот шум, эта суета. Его сердце еще заполошно билось после кражи и убийства, но раздражение черной смолой уже булькало в груди. Том ненавидел Лондон и его жителей. Том вообще людей ненавидел. Особенно магглов. С самого детства он получал от них лишь боль и ненависть, а платить сторицей считал своим законным правом. Если к нему не хотели относиться так, как он этого заслуживал, он брал свое силой, по пути раздавливая всех, по чьим головам шел. Таково было его понимание справедливости. Сильный порыв ветра растрепал и без того лохматые волосы. Том достал медальон, любуясь им. Тяжелое темное золото с витыми узорами и красиво выложенная мелкими изумрудами буква S. Изумруды, казалось, стали сверкать еще ярче после того, как он поместил в медальон частичку своей души. Смерть того маггла словно очистила мир от кусочка грязи и сделала реликвию еще прекраснее. Внезапно Том напрягся, чувствуя на себе чужой взгляд. Но прохожие шли мимо, не обращая на него никакого внимания. Чьи-то глаза ощупывали его, пуская по спине холодные мурашки, сверлили дыры, запускали в груди черные водовороты тревоги. Словно скользкий угорь, взгляд проник в него, разворошив все внутри. На сознание накатывала волна паники. Медленно убрав медальон обратно в карман, он пошел дальше, не оглядываясь, стараясь выглядеть естественно, сливаться с серыми косяками прохожих, не привлекать внимания наблюдателя, чувствуя, как постепенно чужой взгляд пропадает. Завернув за угол и скрывшись в тени, Том заклинаниями проверил себя на отслеживающие заклинания и сглазы. И округу — на наличие магов. Ничего и никого не было. Серая унылая масса магглов. Густой беспросветный туман Альбиона со свойственным ему безразличием скрыл его деяния от чужих взглядов, как было не раз до этого. Это была просто случайность. Волнение из-за создания крестража и временная нестабильность разорванной души создали иллюзию наблюдения. Ничего не обычного. Но нет. К сожалению Тома, с того момента этот взгляд стал преследовать его. Взгляд посещал его днем и ночью, в людных местах и пустынных комнатах. Словно невидимый призрак решил увязаться за ним — но призраки не были невидимыми. Том аккуратно спросил своих рабов о подобном. Он был рожден и воспитан в маггловском мире, а они, чистокровные животные магического, могли знать что-то особенное. Но не знали. А Том чувствовал на себе взгляд все чаще. Невидимые глаза пристально следили за ним — за собраниями, за построением планов в душе, за ночными мечтаниями. Стоило ему обернуться, как взгляд пропадал, словно скрывался — и перед ним было просто зеркало, стекло, окно, обычный портрет или и вовсе натюрморт. А через пару минут медленно и незаметно возвращался. От него заполошно билось сердце, нервно дрожали руки, срывался голос. Взгляд-взгляд-взгляд. Ненавистный, отвратительный, пугающий. От него в груди словно черви копошились, как в кладбищенской могиле, в голове гудело и раздавался траурный звон колоколов. По загривку словно проходилось холодное дыхание. Жуткое, совершенно невыносимое чувство. Том был зверем, опасностью, высшим существом. Он не мог быть жертвой, за которой наблюдает хищник! Раздираемый противоречивыми ощущениями, Том раз за разом доказывал себе, что он сильнейший, что именно он имеет власть над миром и чужими судьбами. Крики боли и ужаса от его заклинаний успокаивали это чувство тревоги, тихой колыбельной напоминали, что он прав, он велик, он могуч и бессмертен! Но от взгляда это не защищало. Чем дальше, тем пристальнее был взгляд. Иногда создавалось ощущение, что с каждой смертью, случившейся по воле Тома, на него смотрят все больше глаз. А после ему начала чудиться соль. В еде, на коже, в воздухе. Словно он был не в Англии, а на побережье очень соленого моря. Из-за появившейся тревоги Том плохо спал и становился все более нервным и раздражительным. Пыточные заклинания без раздумья летели в рабов, а смертельные — в грязных животных. Во сне Том увидел глаза. Жуткие, светящиеся огнем глаза. Они пристально смотрели на него, словно оценивая или примериваясь. У Тома начиналась паранойя. Эти глаза виднелись ему в зеркалах и отражении окон, в лужах и облаках. Он начал яростно уничтожать все, на чем было изображение глаз — портреты, обереги, ткани, листовки маггловских сект. Он выпотрошил библиотеки своих рабов и перерыл собственную огромную библиотеку, зачаровал свое убежище надежнее, чем Гринготтс. Он использовал на себе все известные ему и его рабам защитные и скрывающие чары, провел несколько ритуалов, даже закрыл бы себя Фиделиусом, если бы это было возможно. Все, лишь бы остановить эти всепроникающие взгляды, переворачивающие, потрошащие остатки души Тома наизнанку. Глаза смотрели на него из чашки чая и со дна бутылки огневиски, отвратительно сверлили желтками яичницы, пялились сердцевинами проклятых цветов в уличных клумбах! Словно кто-то смотрел на него — всю его жизнь, все его действия — под микроскопом и препарировал взглядом. Словно он не больше, чем ничтожная грязь на чьем-то лабораторном стекле, жалкий морской червь. Последней каплей, но и ключом, стало произнесенное нечеловеческим шепотом слово «завет». Доведя Руквуда до ужаса, Том сумел добыть информацию из Отдела Тайн. Давно, еще до принятия Статута о секретности, маги заключили с кем-то договор, названный заветом. У Руквуда стучали зубы и тряслись конечности, когда он пытался рассказать всё это. Поэтому Том решил увидеть все сам. Скупые строчки чернил наводили ужас, а в завихрениях букв мерещились глаза. Руки пробивала мелкая дрожь, текст перед глазами прыгал, как шлюпка в шторм, расплывался, словно написанный на мокром песке, но будто сам ввинчивался в мозг. Каждая черта, каждая закорючка, каждая чертова черная точка выжигалась на сетчатке глаза, в мозгу, в не менее черной бездне, вместо которой у людей была душа. Тому с самого знакомства с волшебным миром было интересно, как в нем все устроено. И ответ на этот вопрос его поразил. Никак. Маги были абсолютно безалаберными, безответственными и некомпетентными. У них было Министерство Магии и законы, но они были такими запутанными, что даже сотрудники самого Министерства не могли в них разобраться. И наказания за нарушение этих законов практически не было. О законах не знали. Ими не пользовались. И каждый маг творил то, что хотел, не считаясь с остальными. Том никогда не понимал этого бардака. Пусть он ненавидел магглов, но рос среди них и привык к четкой структуре и конкретной системе. А еще к вечному стремлению бороться за свои права. У магов такого не было. Потому что еще много лет назад маги продали себя. В обмен на спокойную жизнь маги отдали свое естественное право на все в мире, оставшись с одним только правом на жизнь. И именно после этого вдруг по инициативе Англии был принят Статут. О волшебниках как по волшебству, недоступному в таких масштабах никому из магов, все забыли. Еще вчера все охотились на ведьм, а сегодня в них не верили. Маги, на взгляд Тома, тоже были теми еще идиотами. В документе не было сказано, с кем был заключен договор и какие обязательства у второй стороны. Ни слова. Но это было и неважно. Том не заключал никакого договора, а значит, не имел к этой истории абсолютно никакого отношения. Он не принадлежал никому кроме себя. Он с абсолютной уверенностью мог сказать, что ни единый его волос не может быть под влиянием второй стороны договора. Эта убежденность могильной тишиной и кладбищенским спокойствием окутывала его разрываемую паранойей душу. Только вот глаза в его снах становились все четче, и их было все больше. Уже целых десять жутких глаз, в каждом из которых мелькали лица убитых им и из-за него, сопровождали его по ночам. Чья-то огромная тень преследовала его в закоулках. Тому становилось страшно, его душу пропитывал первобытный ужас. Этот страх толкал делать больше крестражей и уничтожать все опасности. Этот страх довел его до того, что он пошел убивать младенца, способного, согласно пророчеству, победить его. Накануне ночи Хэллоуина Тому приснились четырнадцать глаз. Ни идиот Поттер, ни грязная глупая бывшая Эванс не стоили его внимания. И мелкий Поттер тоже был обычным ребенком. Одна Авада, и ничего лишнего. Но после Авады младенец почему-то открыл глаза вновь. На его лбу теперь красовался знак молнии, а глаза… Глаза ребенка состояли из лиц людей, убитых Томом. Это были те глаза, которые Том видел во сне. Жуткий взгляд годовалого младенца заставил его оцепенеть, а после он неожиданно рассыпался прахом. К своему счастью, Том не умер окончательно. Его крепко привязанная к этому миру душа просто разлетелась на осколки. Оставалось их собрать. И кошмары с жуткими глазами пропали. В следующий раз Том встретил Гарри Поттера через десять лет, и глаза у него были самые обычные. Том было выдохнул, но понял, что жуткие глаза он видит на лице мелкой Уизли. На лице дружка Гарри Поттера. На лицах грязнокровок. На лице Малфоя. На лице Дамблдора. На лице Снейпа… Эта тварь, чем бы она ни была, не сидела в ком-то одном, она словно следила за ним через всех. Даже когда он был один. И она легко, словно невзначай, рушила его планы, мешала. Вылезший корень дерева, неудачный порыв ветра, яростно колыхнувшийся огонь свечи, внезапный дождь, провалившаяся под ногами его вместилищ и приспешников земля — случайности, но слишком частые, чтобы быть лишь случайностями. Возрождение не сделало лучше. За плечом иногда раздавался странный утробный звук — что-то между ревом дракона и шипением змеи. На языке чувствовался вкус соли. Волосы вдруг оказывались мокрыми. И неприятности стали еще сильнее. Во время произнесения заклинания ветер загонял ему в рот мошек и листья. При ходьбе земля под ногами превращалась в грязь и скользила, утягивала вглубь, словно самая дремучая топь. Во время грозы молнии били слишком близко к нему. В ясные дни солнце словно пыталось ослепить его. Потеряв доверие к своим рабам, на лицах которых были глаза твари, которые сами могли быть тварью, являющиеся марионетками его самого страшного и могущественного врага, Том решил прогуляться по Лондону. Один. Нырнуть в серую туманную мглу, потеряться среди безликих прохожих, слиться с лондонской тьмой. Там, где было мрачнее и опаснее всего. Где каждый встречный мог перегрызть глотку и пробить артерию режущим заклинанием. Где доверия не было и быть не могло. Где каждый изначально был сам за себя, и это была самая искренняя и откровенная правда улиц, города, островов, жизни. Все они скрывались в тумане, как раненые обезумевшие звери, скитались без пути и цели. Бежали от чего-то, к кому-то, куда-то. И он с ними. Один из них. Не смеющий больше доверять никому, ничему, никогда. Опасающийся доверять даже себе и своим мыслям. Вдруг… Чудовище было и в нем самом?.. И вновь он стоял у Темзы. Темные густые воды все так же слегка рябили. Но теперь уже Том знал, что пересечения ряби не похожи на глаза. Это и были глаза. Из черной Темзы на него смотрели глаза чудовища, из-под толщи воды сверкали клыки. Нос забил запах соли. Чудовище теряло терпение. Но оно не могло напасть просто так, не имело права. Так Том думал. Чудовищу не нужно было нападать. Оно было везде и сразу. Оно словно управляло людьми. Оно владело правом свободной воли английских магов. Чудовище засело в глазах Гарри Поттера и Северуса Снейпа. Оно смотрело на него лицами всех его жертв и всех его врагов. Оно смотрело на него его собственным детским лицом. Чудовище своими когтями-корнями утягивало его вниз. Оно дыханием-ветром сбивало с ног. Оно слезами-дождем — слезами ли? — мочило насквозь. Оно руками Гарри Поттера протыкало его крестраж-дневник ядовитым клыком василиска. Оно губами Северуса Снейпа запутывало его в сетях лжи с переплетениями неудобной правды. Оно глазами Альбуса Дамблдора прожигало остатки его души. Оно помутнением рассудка его рабов рушило его планы. Оно было везде и охотилось на него. Давило со всех сторон, пытаясь смять, сломать, подавить. Загнать в капкан. Уничтожить. Это сводило с ума. Ветер выл панихиду. Чудовище привело его в пещеру, где он давным-давно оставил тот самый золотой медальон. Там на песке мучался от яда Дамблдор, в руках которого было зажато наследие Слизерина, а рядом с ним сидел Гарри Поттер. Мертвыми глазами цвета Авады с лица Поттера на Тома смотрело чудовище. Морские волны, закатывающиеся в пещеру, вдруг хлынули потоком, полившись в озеро. Вода стояла по колено, скрыв под собой Дамблдора. Из озера поднялись толпы инферналов. Том не обратил внимание ни на промокшие ноги, ни на утопление давнего врага, ни на угрозу от им лично закинутых в озеро мертвецов. Нет, он оцепенел, смотря на Гарри Поттера. Кожа мальчишки отливала серым, в глазах в вихре Авады крутились души его родителей, а за спиной у него Том видел огромного жуткого семиголового змея. Поттер медленно, словно ноги его не слушались, подходил к замершему статуей Тому, сердце которого упало куда-то вниз. Змей двинулся за мальчишкой. Морская вода, в которой они стояли, забурлила. Мертвецки-холодная ладонь Поттера опустилась на лоб Тома. Змей распахнул все семь пастей и нагоняющими ужас зубами впился в душу Тома. На тело же накинулись инферналы, разрывая его в клочья. Жуткие змеиные глаза словно в насмешку показали Тому кусочек правды. Все это время Том боролся с чудовищем, являющимся ветряной мельницей. Он считал, что чудовище не имеет права ничего с ним сделать, но ошибался. Люди не заключали договора с чудовищем. Люди заключили договор с такими же людьми, что отдадут все свои права чудовищу ради спокойной жизни. Чудовище же им ничего не должно и ничем не обязано. Единственная его цель, связанная с этим договором, — выживание людей в целом. Пытаясь сбежать от своего страха перед чудовищем, Том только подкармливал его, топил себя. Чудовище состояло из душ всех убитых и замученных им людей. А смерть младенца, Гарри Поттера, окончательно пробудила существо. Все это время чудовище сидело внутри Гарри Поттера, лишь по своей прихоти позволяя давно мертвой душе маленького мальчика жить и познавать мир. А заодно и служить карой ему. Том проклял ту ночь, когда разбудил чудовище. Том никогда не продавал свою душу дьяволу, чудовищу, Ему, это правда. Это сделали еще до него его предки, напрочь лишив какой-либо надежды на свободу и волю. Власть чудовища над ним текла по его венам вместе с магией, затапливая отчаянием. Он никогда не был властен над своей судьбой, он никогда не был судьей мира, он никогда не имел истинного права на что-либо кроме своей собственной жизни. В своем собственном мире он был гостем: незваным, нежеланным, умудрившимся потревожить хозяина и разгневать его. Том никогда не продавал свою душу чудовищу. Но он сам своими действиями без капли сомнения и осознания швырнул не только душу — всего себя — на этот алтарь. Пришел на пир как гость, не понимая, что он всего лишь закуска. Как глупая рыба, в отчаянии бьющаяся в попытках спастись от неминуемой участи, он лишь сильнее путался в сетях, душа себя ими и приближая свой конец. Пещеру захлестнула волна морской воды, накрыв собой и Тома, чьей волей были убиты и загублены тысячи душ, и Альбуса Дамблдора, чье попустительство и злые помыслы погубили их не меньше, и давно мертвого Гарри Поттера, и сотни не обретших покой инферналов. Когда волна схлынула и море с озером наконец разъединились, в пещере вместо тел остался лишь превратившийся в морской песок прах. Чудовище ушло обратно в окружающие Англию морские воды и океан. Чудовище снова растворилось в самой Англии и ее людях до тех пор, пока не появится следующая угроза спокойствию и жизни. Лишь тихо по-змеиному шуршали волны. *** Лишь он волен покарать тебя, Ежели ты посмеешь завет нарушить. Взгляд Бездны вводит в оцепенение И обращает прах в морской песок. Архонту слову твоему внимать не надо, Фортуна глаз его и уши. Адамантовому серпу не сразить его. Навеки отдана во власть ему земля.