Часть 1

Огненный свет отражается от серых, потрескавшихся стен, от разрушенной пыльной мебели, от осколков почерневшего из-за сажи и пепла стекла. Свет огня с улицы был налит кроваво-красным всполохом пожарища, чёрная как ночь копыть застилала собой всё на своём пути, отражаясь адским пеклом в глазах девушки, озоряя словно смертным заревом её лицо. Стоял дикий грохот от заваливания в противоположенную сторону кирпичных стен старых построек, ещё некогда жилых. Звуки выстрелов, многочисленных взрывов в далеке и чёрное, безпросветное небо навсегда отпечаталось в памяти, как грязный след памяти об этом страшном дне. Это горел её дом, её самый родной во всём мире, за всю её жизнь дом, где сейчас встречали свою неминуемую смерть те последние люди, кто были дороги Кате. В её глазах навсегда застыл этот смертельный обруч огня, которым было охваченно родное здание, отголоски алого восхода запоздалого военного солнца, запах пороха и гари, и бесконечный шум обстрелов вперемешку с дикими, нечеловеческими криками, которые раздирали душу изнутри, тупым лезвием горя прорезали плоть. Всё больше и больше. Уже совсем непредномеренно, на автопилоте, из стеклянных, будто бы и давно неживых глаз, полились горячие слёзы, смешиваясь со следами копоти на бледных щеках. Кажется, именно в ту секунду пришло самое страшное осознание в её жизни — понимание затишья перед бурей. Её дом, её квартира, её улица — всё стало пеплом. Им же стали и последние надежды на счастье и светлое небо над головой, это было как падение в черноту бездны. Уже ничего не видя перед собой, она, дрожа от слёз, боли, горя и скорби, опустилась на холодный пол, продуваемая со всех сторон ноябрьским промозглым ветром. Фронтовой воздух близ Волги не щадил, каждый раз приводил в сознание и приносил с собой ужасные звуки войны, что доносились с улицы. Перед глазами встала пелена, а многочисленные выстрелы за окном стали просто гудением, не больше. *** Почему-то первым, кто вспомнился, был именно Поляков. Кажется, что в тот момент, когда она, утирая редкие слезинки старым платочком, слушала его рассказы про жену и дочь, Катя тогда почувствовала себя не одинокой, словно война и не забрала у неё всё то, что было ей так дорого. Она словно переместилась во времени несколькими годами ранее, когда штукатурка с потолка не сыпалась, когда рядом с домом не взрывались снаряды, когда родные и соседи были живы… Его рука аккуратно и нежно блуждала в её волосах, длинных, чёрных, как в рассказах, и все те воспоминания о, как казалось, безмятежной жизни до войны, словно оживали перед её глазами. Проваливаясь в сон, кажется в один из немногих спокойных снов с начала войны, она всё ещё надеялась, что будет жить, что они все будут жить. Она продолжала слушать. *** Никифоров редко говорил, предпочитая рассудительное и правильное молчание иногда пустым словам. Это во многом отражалось в его, с первого взгляда, суровом характере, нежность и тонкость которого раскрывается лишь со временем. А ещё он очень красиво и мелодично пел. Ещё до войны Катя с матерью ходили на его концерты, и это было просто прекрасно. Не каждому человеку дан такой музыкальный дар. И было же суждено этому дару погибать здесь, в этом месте. Но даже в самом безысходном положении можно найти свои просветы. Помнится, в тот вечер было темно, но как ни странно — относительно тихо, казалось, что даже уже тысячу раз привычные выстрелы замолкали в ночной мгле, давая насладиться звучанием старого, местами потрёпанного пианино. В комнате мерцали огоньки от свечек, что издавали слегка таинственное рыжее свечение, что отражалось маленькими искорками в глазах. И его голос, что напевал для неё отрывки из арий и романсов, как прежде, только без сцены и концертного зала. Она знала слова наизусть, но слушала тогда как в последний раз. С каждой строчкой душа словно уносилась в рай. *** Не суетясь, но всё же немного подрагивая от осознания важности сейчас своих действий, Астахов тогда с трепетом настраивал прицел. Цель казалась всем недостежимой: выстрелить крюком ведь нельзя? Невозможно, но попытаться тогда стоило за что, главное чтобы снаряд отрекошетил от башни подбитого танка на той стороне разбитой улицы. От этого выстрела зависело много чего, сейчас ошибка могла стоить итога предстоящего сражения. А она, прижавшись поближе к потрёпанной стенке, сидела на каменном полу, перебинтовывая раненную руку снайпера Чванова. Тот же, как всегда, снова что-то шутливо рассказывал, обещал дать попробовать выстрелить из винтовки ещё раз… А Катя всё ещё припоминала себе как училась у него стрелять через прицел. Интересный, но печальный для неё опыт. Пусть даже она с первого раза смогла подстрелить немца, но противник незамедлительно открыл ответный огонь, закончилось всё не так, как хотелось бы. И нахлынувшее волнение от одного только представления, что снаряд не попадёт куда нужно, и словно немое затишье перед этим самым выстрелом, и глубокие вдохи мужчины напротив, когда она делала слишком тугие узлы бинта, и вновь крики с улицы… всё смешалось в один сплошной шум. Она всё ещё волновалась. Она всё ещё верила в удачный выстрел. *** Свет, такое ощущение, потух буквально за долю секунды, словно и не было его никогда. Было отчётливо слышно как где-то неподалёку разбилось стекло, чьи осколки летели в разные стороны и со звоном падали на пол. Снаряд разорвало в, приблизительно, десяти метрах. Слёзы скатывались по щекам, очерчивая влажные, солёные дорожки, смешивались с кровью на раненой осколком щеке. Нет. Снова и снова. Снова звон, снова мольба об её уходе, чтобы она спаслась, чтобы она могла жить. Но Катя была непоколебима, она низачто бы не оставила всё то, что было ей родным. Не оставила бы всё родное ей здесь, в Сталинграде под обстрелами. Она будет здесь до конца, будет жить здесь пока не закончится война, и если будет надо – встретит здесь свою смерть. Катя уже ничего не слышит, ни взрывов, ни выстрелов, ни повторяющихся уговоров Громова уйти и спастись. Нет. Нет. Снова и снова. Она продолжает тихо плакать, прижимаясь к нему всем телом, чуть мелко дрожа и в унисон со своим сбивчивым дыханием упрямо мотает головой. А он снова и снова просил её уйти, но бесполезно. Даже для самого Горомова этот одинокий разваливающийся дом близ Волги стал единственным, к которому он так привык, стал по-настоящему тысячу раз родным. – Вот за что ты мне?.. За какие грехи?.. За какие заслуги?... *** Серёжа Астахов всегда был нежен и осторожен с ней, всегда проявлял некую невесомомую робость и аккуратность, с которой и относился ко всему. Держался всегда легко, и так, словно вскользь. Пытался уберечь от предстоящих ужасов войны, в эпицентре которых они и находились последние года. Проходили они с памятью, горем и каждодневным страхом. И именно поэтому в том самом заброшенном доме, смотря в озарённое огнём небо, что было плотно укрыто серым одеялом из туч, она слушала с предыханием о том, что они здесь всё переждут. Страх переждут, ужас переждут, возможно даже войну переждут. Они здесь сами – как на облаке, и это здание, которое не пренадлежало никому, было единственным, где не было врага. Как отдельная сторона реальности, сокрытая в густом тумане от всех. Они никогда не умрут. Навсегда останутся вместе, пройдя через всё, через все ужасы не смотря на страх, потому что так надо. Потому что могло быть завещано. Останется совсем немного до конца войны... всё будет хорошо... Но этого не произошло. *** Её молитвой станут отрывки диалогов, что снова и снова всплывают в голове. И святыми ликами их когда-то живые глаза. << От героев былых времён Не осталось порой имён. Те, кто приняли смертный бой, Стали просто землёй и травой... >>