Спасите Армина

Леви ненавидит выбираться в город и покидает штаб разведки только в случае крайней необходимости — если закончится чай, например. Грязные узкие улицы, нескончаемый гомон и душная толпа навевают ему воспоминания о Подземном Городе, а они принадлежат к числу тех, которые он хотел бы вымыть из своей памяти, по многим причинам. Погода отвратительная: небо в тучах без проблеска, и дождь льет с самого утра, поднимая из канав всякую мерзость — сапоги в ней тут же тонут по щиколотку. В центре ещё ничего, а вот окраины, через которые приходится пройти по пути в казармы, захлебываются в помоях и нищете. Беженцев тут просто не счесть — притаились по углам, как крысы, и смотрят из теней голодными глазами. Вонь стоит невообразимая, какие-то дети ревут, кто-то надрывно стонет, где-то громко собачатся за еду. Еды и правда не хватает, даже Разведкорпусу ощутимо урезали паёк, что уж говорить о тех, кто пришёл с земель Марии — им остаётся только подыхать или грызть друг другу глотки за драгоценную провизию. Леви отгоняет упрямое чувство дежавю, кутается в форменный зелёный плащ и угрюмо пялится себе под ноги. Не то, чтобы его трогали все эти несчастные, он видал вещи и похуже, но приятного мало, и он прибавляет шагу с намерением поскорее выбраться из этой клоаки. Да и усиливающийся дождь подгоняет, и Леви идёт вперёд, не оглядываясь и не поднимая головы, пока его взгляд каким-то образом не выхватывает из грязно-серой мазни вокруг цветное пятно. Оно небесно-голубое — такого цвета когда-то была кофта мальчика, сидящего на земле возле одной из наскоро сколоченных халуп, в которых теснятся беженцы. Леви не знает, почему остановился, но он стоит почти минуту, не отводя глаз от ребёнка. Его волосы, должно быть, золотистые или светло-русые, свалялись в облезлые пакли, одежда, насквозь мокрая, потрепана и порвана в нескольких местах, он тощий настолько, что страшно смотреть, трясётся всем телом то ли от холода, то ли от лихорадки, и прижимает к себе какое-то тряпьё. На самом деле, ничего особенного — таких тут полно. А Леви, на самом деле, нужно идти. Он уже собирается повернуться, чтобы так и сделать, но мальчишка вдруг поднимает на него глаза — тоже голубые, болезненно блестящие и жутко огромные на бескровном лице, иссушенном хроническим недоеданием. Они не выражают ни страха, ни злобы, ни упрёка, просто смотрят отстранённо, и Леви видит в них то, что заставляет его шагнуть к ребёнку и спросить: — Как тебя зовут? Мальчик отвечает не сразу, заторможенно моргает, как будто просыпается от долгого сна, но прежде чем Леви решает повторить вопрос, выдавливает из себя чуть слышно: — Армин… Арлерт, — перед фамилией он запинается, перестукивая зубами, но она у него хотя бы есть. Леви склоняет на бок голову, раздумывая. Этот дохлый оборванец ничем не лучше сотен других таких же — ими кишат все города вдоль юга стены Роза, но чем дольше Леви смотрит на выпирающие рёбра и ключицы под тонкой кофтой, на разбитые и страшно торчащие из-под протертых штанов коленки, тем сильнее его захватывает желание запихать мальчишке в глотку хлеба или тёплого картофеля и залить это сверху мясной похлебкой. «Если поднимется, я куплю ему все, что есть в таверне» — безмолвно обещает Леви и говорит вслух: — Пойдем со мной. Я дам тебе поесть. Выражение голубых глаз почти не меняется, оно все такое же отрешённое и как будто замёрзшее, но, кажется, он все расслышал и понял. Правда, на то, чтобы встать, у мальчика нет сил — он слабо дергается несколько раз и замирает, устало опуская веки. Леви так хорошо знает это ощущение полной неспособности совершить хоть малейшее движение, когда резкой судорогой сводит живот и не хватает энергии даже на то, чтобы дышать. Но ему кажется, что это истощенное тело ещё может бороться. «Ну же, Армин, вставай» — думает он и ждёт. Минуту. Две. Пять. Через десять он развернётся и пойдёт своей дорогой, заставив себя забыть ввалившиеся щеки и тонкие, как паучьи лапки, пальцы, обтянутые полупрозрачной кожей. Но пока Леви ждёт и напряжённо сжимает губы и смотрит на мальчишку в упор, как будто его суровый взгляд может ему помочь. — Вставай, — требовательно повторяет Леви и начинает считать про себя. Досчитает до ста и уйдёт. Он начинает, но доходит только до тридцати двух, когда Армин поднимается. Вздрагивает всем телом, вытягивает шею, как будто пытается всплыть на поверхность из-под толщи воды, и, опираясь острыми локтям о стену позади себя, медленно встаёт на ноги. Покачивается. Леви придерживает его за плечо. Оно ощутимо горячее даже сквозь промокшую ткань рукава — похоже, все-таки лихорадка. — Идти можешь? Армин кивает, тяжело дыша, и Леви отпускает его. — Тогда пошли. Он с трудом перебирает ногами, то и дело спотыкаясь — Леви запрещает себе брать его за руку и не спеша бредёт рядом, прикидывая, сколько лет может быть мальчишке. На вид ему не больше семи, но возраст таких заморышей всегда обманчив — они выглядят гораздо младше и ниже своих лет, да и вообще похожи даже не на детей, а на каких-то полуживых зверенышей, брошенных матерью на произвол судьбы. Дождь все ещё идёт, и, глядя на дрожащие руки Армина, по-прежнему сжимающие какую-то бесформенную вещь — кажется, шляпу — Леви подумывает о том, чтобы набросить на него свой плащ, но решает, что тяжелая намокшая ткань просто погребет его под собой и ничуть не согреет. Через несколько улиц, по которым ослабший Армин тащится почти полчаса, они, наконец, добираются до ближайшего кабака. При входе Леви брезгливо поджимает губы — местечко отвратительное, насквозь пропахшее дешевым алкоголем и до отказа набитое забулдыгами и продажными девками. Выбирать, впрочем, не приходится. Перед слегка встрепенувшимся Армином появляется большой кусок хлеба и миска с овощным рагу. Мяса теперь днём с огнём не сыскать, но это, пожалуй, даже и к лучшему. Его желудок сейчас вряд ли способен принять в себя что-то тяжелее жиденькой похлёбки. — Только не заглатывай все сразу, — предупреждает Леви, — иначе тут же выблюешь все, что сожрешь. Но, к его удивлению, Армин и не думает торопиться: он медленно, будто через силу, отправляет в рот ложку за ложкой, периодически останавливаясь и тщательно пережевывая. Леви сидит напротив, скрестив на груди руки, и наблюдает за тем, как при сглатывании содрогается его гортань, выступающая на худой шее — она такая тонкая в сравнении с большой круглой головой, что, кажется, может в любой момент хрустнуть и сломаться. Покончив с похлебкой, Армин берётся за огромную кружку, и, с трудом удерживая её в руках, пьёт тёплое вино. По его подбородку текут две розовые струйки. Леви протягивает ему платок, хотя сразу же жалеет об этом, потому что лицо Армина все в грязных разводах и мылся он в последний раз, наверное, месяца так три назад. Его бы хорошенько отдраить в бане, и желательно с тем едким вонючим раствором, которым Леви обычно отмывает свои сапоги после вылазок за стены. — Лучше тебе? — спрашивает он и встречается с парой голубых глаз, которые тут же опускаются обратно в опустевшую тарелку. — Да, — робко и как будто виновато отвечает Армин. — Спасибо вам… как вас зовут? — Леви. — Капитан Леви? — он изумленно смотрит из-за спутанных прядей длинной влажной челки. — Да. Восхищение, загоревшееся в его взгляде, на миг оживляет лицо Армина настолько, что на щеках даже проступает что-то вроде румянца, но затем он смущается и снова прячет глаза. — Спасибо, — повторяет он сдавленно. Леви едва заметно пожимает плечами, не разнимая рук. Мальчик ещё ниже склоняется над столом, хотя он итак едва достаёт до него грудью, и принимается жевать хлеб, с комичной аккуратностью отламывая от него кусочки. — Из беженцев? — интересуется Леви. Армин кивает. — Из Сигансины, — прибавляет он тихо. — Родителей нет? Он отрицательно качает головой. — Вообще никого из родных? — Был дедушка. Но он погиб, когда пытались отбить Марию. Леви оставляет его в покое и больше ничего не спрашивает. Он в очередной раз обводит взглядом тощее тельце, сжавшееся в комок на стуле и трясущееся от лихорадки, и думает, верно ли он поступил, позвав за собой это хилое, измученное существо. Армин похож на тех скромных домашних мальчиков, которых другие дети обычно избивают во дворе. На улице ему точно не место — тут и более сильные не всегда выживают, а он… у него вообще ни единого шанса. Да он и сам это прекрасно понимает, а Леви, вместо того, чтобы дать ему спокойно умереть в той канаве, зачем-то продлил его предсмертную пытку ещё на несколько дней. Они так и сидят молча: Армин доедает свой хлеб, Леви думает о том, что будет делать, когда он закончит. Не тащить же мальчишку в Разведкорпус, в самом деле. Что делать ребёнку в казармах? Да и как это будет выглядеть? Леви представляет, и картина внезапно кажется ему забавной — у него всегда были проблемы с чувством юмора. Шадис наверняка не оценит. Будет прав, конечно: это глупо и сентиментально, в духе кого-нибудь вроде Петры. Леви же никогда страдал ничем подобным…или он просто плохо знает себя? Ведь, в конце концов, Армин сейчас сидит перед ним, а не в грязной подворотне, и ест за его счёт. Глупо ведь? Да. И сентиментально. «Никогда не сожалей о своих решениях» — привычно звучит чужой голос. То, что некоторые из них принимаются помимо воли — другой вопрос. Но об этом пусть Эрвин размышляет сам, Леви не любитель пустопорожних философствований. Так уж вышло. Наверное, это и правда глупо, но, когда Армин проглатывает последний кусок, Леви произносит: — Пойдём, — и поднимается, с облегчением чувствуя, что так и должно было быть. — Куда? — Армин удивленно и настороженно пялит на него свои огромные глазища, опять вцепляясь в шляпу, которая лежит у него на коленях. — Со мной, — отвечает Леви невозмутимо, игнорируя неуместные мрачные штуки в своей голове — у него правда проблемы с чувством юмора. — Сладкую жизнь не обещаю, но хотя бы от голода не помрешь. Армин неловко сползает со стула, нетвердо встаёт на ноги, придерживаясь за краешек стола. Его все ещё бьет озноб. Леви отдаёт ему свой плащ, успевший немного просохнуть. — А как же вы? — беспокоится Армин — так искренне, что сводит зубы. — Ведь там все ещё дождь идёт… Леви вздыхает — это определенно тяжелый случай. — Если хочешь добраться до Разведкорпуса живым, не задавай лишних вопросов. Армин смущенно тупится и заворачивается в плащ, слегка пошатываясь под его тяжестью. — Ну, пошли — чего встал? — бросает Леви и первым шагает к выходу. Мальчик идёт за ним следом. На пороге он спотыкается и едва не падает в лужу, но Леви вовремя хватает его за руку. Немного подумав, он решает её не отпускать.