Глава 3. Часть 5

Тишина в комнате звенела, почти болезненная, сотканная лишь из прерывистого дыхания. Никто не ждал этого откровения именно сейчас, никто не был готов к столь внезапному повороту судьбы. Но Остин, словно гениальный режиссер, до мелочей продумавший свой спектакль, опустился на одно колено, извлекая из глубин кармана бархатную коробочку и открывая её дрожащей рукой. Слабый отблеск лампы заиграл на гранях кольца, словно крошечная искра надежды или предостережения. Kейт, сидевшая рядом с братом, застыла, лишенная дара речи. Дин, напротив, всего за мгновение почувствовал, как мир, до этого казавшийся таким прочным, начинает болезненно рушиться под ногами. В тягучей паузе, длившейся секунду, две, три, время, казалось, остановилось, замерло в плену ожидания. Дин почти отчаянно надеялся, что она откажет, что этот кошмар окажется всего лишь дурным сном. Почти… Но вот её губы дрогнули, и из горла вырвалось едва слышное, словно выстраданное слово: — …Да. Дин не сразу осознал смысл услышанного. Его мозг отказывался принимать этот звук, произнесенный любимым голосом. «Да»? Неужели она действительно это сказала? Внутри него все оборвалось, словно перерезали последнюю нить, связывающую с реальностью. Тяжелый, удушающий ком опустился в грудь, сердце болезненно провалилось в зияющую бездну отчаяния. Боль пронзила его так остро, что он едва сдержал гримасу, но лицо оставалось непроницаемым, застывшей маской. Это было отточенное годами умение – скрывать истинную боль под внешней холодностью. Но внутри… внутри бушевала буря, разрывающая на части. «Она сказала «да». Господи, она согласилась…» Остин, сияющий, словно выигравший в лотерею саму жизнь, поднялся, и прежде чем надеть кольцо на её палец, почти благоговейно склонился и коснулся губами щеки Кейт. Легкий, церемонный, почти театральный жест. Но для Дина это был приговор, безжалостно вынесенный ему самой судьбой. Он ощутил, как будто его гвоздями прибили к стулу, лишая возможности пошевелиться. Мышцы словно окаменели, не повинуясь воле. Слова застряли комом в горле, дыхание стало тяжелым и мучительным, словно воздух превратился в густой, вязкий бетон. Эмма ахнула, прикрывая рот ладонью, и в её глазах заблестели слезы умиления. Она была искренне тронута этой сценой. Алек напротив стиснул зубы, храня мрачное молчание. В его взгляде читалась тяжесть, непроницаемая и зловещая. Сэм оставался невозмутимым, словно наблюдал за рядовым эпизодом из жизни чужой семьи. Его глаза чуть сузились, подмечая детали, пытаясь запомнить каждый нюанс, но лицо его оставалось бесстрастным, не выдавая ни единой эмоции. А Дин… он больше не видел ничего вокруг. Только Кейт, её изменившееся, незнакомое лицо. Она улыбалась. Натянуто, сдержанно, но улыбалась. Он заметил легкую дрожь её пальцев, но никто другой, казалось, не обратил на это внимания. Для остальных это была идиллическая картина счастья. Для него – тщательно выстроенная иллюзия, фальшь, маска, натянутая так туго, что хотелось закричать от боли. Он слышал приглушенные аплодисменты и поздравления, чьи-то радостные возгласы. Джейми восторженно хлопал в ладоши, еще не до конца осознавая происходящее. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью, шумел, радовался и ликовал, но Дин застыл в оглушающей тишине, в своем личном, кромешном аду. В голове гремели отчаянные, противоречивые мысли: «Ты не можешь хотеть этого, Кейт… Просто не можешь. Ты же не такая. Я знаю тебя. Я тебя, черт возьми, знаю лучше, чем кто-либо другой!» Но вслух он не произнес ни единого звука. Только судорожно сжал кулаки под столом, так сильно, что ногти болезненно впились в кожу ладоней. В груди клокотало странное, мучительное чувство – смесь обжигающего гнева и всепоглощающей боли. Казалось, что чья-то невидимая рука сжимает его сердце в смертельной хватке, выжимая из него последние капли жизни. Он вспомнил, как она смеялась рядом с ним в машине, как они яростно спорили, как она умела с невероятной легкостью злить его, а затем мгновенно заставлять улыбаться. Как смотрела на него с неподдельной тревогой и облегчением, когда он возвращался с охоты – уставший, измотанный, злой, но живой. А теперь… она говорит «да» другому. И улыбается совершенно чужой, незнакомой улыбкой. В нем возникло яростное желание вскочить, сорваться с места, ударить Остина прямо здесь, на глазах изумленной публики. Закричать Кейт: «Что ты творишь?! Это час не ты! Ты не можешь этого хотеть!» Но вместо этого продолжал сидеть, словно парализованный, скованный невидимыми цепями, не в силах даже пошевелиться. Это была его персональная тюрьма, сотканная из отчаяния и бессилия. Сэм мельком взглянул на брата и сразу понял, что тот находится на грани срыва. Но промолчал, не произнеся ни слова. Возможно, потому что, лишенный души, не видел смысла в пустых утешениях. А может, потому что знал: любое сказанное сейчас слово только усугубит и без того невыносимую ситуацию. Дин отчаянно вцепился в край стола, словно только это удерживало его на земле, не позволяя окончательно провалиться в пучину безумия. Остин, наконец, надел кольцо на её палец. Комната вновь наполнилась шумом, поздравлениями, радостными возгласами и смехом. Кейт кивала, благодарила и старательно играла роль счастливой невесты, демонстрируя безупречную улыбку. А Дин смотрел и чувствовал, как каждый её жест, каждое слово, каждое движение отдаются в его сердце острой, нестерпимой болью. «Ты говоришь «да» ему. Но я вижу, Кейт, я знаю – твои глаза кричат отчаянное «нет». Почему? Скажи, ради Бога, почему ты молчишь?» Он первым отвел взгляд, не в силах больше выносить это зрелище. Глубоко вдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя всю накопившуюся боль. Но она осталась, въевшись в каждую клеточку тела, отравляя разум и душу. И в этот самый момент он осознал с ужасающей ясностью: это не просто ревность, терзающая его. Это было нечто гораздо большее, невыразимо страшнее. Это было чувство, что он теряет её окончательно, безвозвратно. И ничего не может сделать, чтобы предотвратить это. Дом Алека продолжал жить своей привычной жизнью, словно ничего не произошло. Джейми, весело смеясь, носился по комнатам, Эмма тихо ворчала на него за случайно пролитый сок, Алек упрямо что-то чинил на веранде. Но теперь над всем этим нависла тяжелая, гнетущая атмосфера отчуждения. Вечернее объявление Остина стало той самой точкой невозврата, после которой все изменилось навсегда. На следующий день Остин появился снова, как ни в чем не бывало, словно всегда был здесь хозяином, а не гостем. С безупречно вежливой, натренированной улыбкой, в идеально отглаженной рубашке, он встал прямо посреди гостиной и обратился ко всем присутствующим, но взгляд его, как магнит, был прикован к Кейт. — Я хотел бы пригласить вас на нашу свадьбу, — произнес он своим отточенным, словно выученным наизусть голосом. — Вы уже стали частью нашей семьи, и для меня было бы большой честью, если бы вы разделили этот день вместе с нами. «Свадьба». Это слово прозвучало как похоронный звон, отдававшийся гулким эхом в его голове. Дин, стоявший у окна, почувствовал, как внутри него все болезненно сжалось, словно стальные тиски. Ему показалось, что даже стены комнаты надвинулись, сдавливая его со всех сторон, а воздух стал густым, вязким и тяжелым. Он не обернулся, только чуть сильнее стиснул челюсти, стараясь сдержать рвущийся наружу крик отчаяния. Сэм первым отреагировал на приглашение, ответив ровным, бесстрастным тоном, словно обсуждал обычный список покупок: — Почему бы и нет. Мы как раз сможем использовать это время, чтобы проверить кое-что по одному старому делу. Он небрежно опустился на стул возле стола, разложил бумаги и продолжил, словно речь шла не о предстоящем бракосочетании, а о скучной статистике. — В архивах есть несколько серьезных несостыковок по одному старому делу. Не все жертвы культа опознаны. Возможно, остались родственные связи или совпадения в ритуалах. Нужно поднять старые дела и тщательно все перепроверить. Кейт заметно напряглась, услышав эти слова. Она сидела на диване, нервно сцепив руки на коленях, сжав пальцы так сильно, что костяшки побелели. Остин, ослепленный собственной самоуверенностью, даже не заметил этого. — Отлично! — бодро произнес он, обводя всех присутствующих довольным взглядом. — Значит, вы остаетесь. Я очень рад. Дин медленно повернулся. Его взгляд на мгновение встретился с глазами Кейт. Всего лишь секунда, но в этой короткой секунде было больше смысла и боли, чем в тысяче слов. Он видел, как она натянуто улыбается Остину, и прекрасно понимал, что эта улыбка – всего лишь искусно сыгранная маска, скрывающая отчаяние. Он знал её слишком хорошо, чтобы обмануться. Но вслух он произнес совсем другое: — Ладно. Остаемся. Слова прозвучали глухо и отрешенно, словно высеченные из камня. Внутри него все кипело от ярости и бессилия. «Отличный план, Винчестер. Просто гениальный. Остаться здесь, в этом проклятом доме, пока она готовится выйти за него замуж. Наблюдать, как она надевает подвенечное платье, как он прижимает её к себе, кладя руку ей на талию. Смотреть на это и молчать, давясь собственными чувствами. Ты просто чертов гений, Дин. Просто гений цинизма и саморазрушения». Ему безумно хотелось отказаться от этой безумной затеи, развернуться и уйти, сесть в свою любимую «Импалу» и вдавить педаль газа в пол, чтобы как можно скорее оставить позади этот проклятый, чужой город. Но он не мог. В груди по-прежнему ныла тупая, ноющая боль от потери, но рядом с ней теплилось что-то еще, что-то слишком сильное и важное, чтобы просто игнорировать. Надежда. Возможно, это был всего лишь слабый, призрачный шанс. Или хотя бы право быть рядом, когда все неизбежно закончится плохо. Сэм заметил мимолетный взгляд брата и невольно нахмурился. Для всех остальных он оставался непробиваемой стеной, но сейчас даже он видел, что Дин трещит по швам, готовый вот-вот сорваться в пропасть. — Это ненадолго, — добавил Сэм, словно пытаясь оправдать свое решение перед самим собой. – Всего неделя. Неделя. Для Дина это слово прозвучало как смертный приговор. Неделя – видеть, как Остин играет роль идеального мужчины, надеясь обмануть всех вокруг. Неделя – слушать, как все вокруг восторженно обсуждают предстоящую свадьбу, смеются, готовятся и радуются, словно находятся в предвкушении волшебного праздника. Неделя – видеть Кейт рядом с ним, ощущая себя лишним, ненужным наблюдателем. Неделя настоящего, нескончаемого ада. Он отвернул голову, словно отрезая себя от этого мучительного момента. Подошел к столу, где Сэм уже раскладывал бумаги, и резким движением схватил одну из папок. — Ладно. Давай посмотрим, что у тебя там. Голос прозвучал жестко и раздраженно, с трудом скрывая бушующие внутри эмоции. Но это было гораздо лучше, чем выдать то, что яростно рвалось наружу: неудержимое желание закричать, ударить Остина, вытащить Кейт силой прочь отсюда и убежать с ней на край света, лишь бы спасти её от этой безумной ошибки. Кейт посмотрела на него. Долго и пристально, словно пытаясь что-то прочитать в его глазах. Но ничего не сказала, лишь натянуто улыбнулась в ответ. Остин, довольный, положил свою руку ей на плечо, и Дин в ту же секунду отвернулся, чтобы не видеть этого прикосновения. «Неделя. Я должен выдержать это. Я смогу. Иначе…» Но в глубине души он знал, что эта неделя сломает его гораздо сильнее, чем любой демон, вампир или адская сделка. Дом Алека теперь больше походил не на уютное жилище дружной семьи, а на репетиционный зал бездарного, претенциозного спектакля. Повсюду шуршали ткани, разносился приторный запах цветов, а на столах валялись разбросанные каталоги свадебных платьев и образцы украшений. Эмма, сияющая от восторга, ходила по комнатам с блокнотом в руках, то и дело увлекая за собой Кейт, чтобы обсудить очередную деталь предстоящего торжества. — Белый – это, конечно, вечная классика, — говорила Эмма, прижимая к Кейт кусок белоснежной атласной ткани. — Но, мне кажется, оттенок слоновой кости тебе подойдет гораздо больше. У тебя такой теплый оттенок кожи, что это будет смотреться нежнее и гармоничнее. Кейт слабо улыбнулась в ответ. Слишком широко и неестественно. Слишком идеально, чтобы быть правдой. — Мне нравится, — ответила она, хотя в её голосе не было и следа живого тепла, только усталость и отстраненность. Дин сидел в кресле у стены и молча наблюдал за происходящим. Он старался оставаться незаметным, как обычно. Но его взгляд цеплялся за каждую мелочь, не упуская из виду ни единой детали. Джейми, визжа от восторга, носился по дому, размахивая разноцветными кусочками ленты, как маленькими победными флагами. Он запутывал их в ножках стульев, в руках Остина, и даже в волосах Эммы. Все смеялись и радовались, словно праздник уже начался. И только Дин замечал, что за этой весёлой и беззаботной картинкой что-то не так. Остин стоял к Кейт слишком близко, вторгаясь в её личное пространство. Его улыбка казалась слишком выверенной и натренированной, как у актера на сцене. А его голос, когда он говорил с ней, звучал так сладко и приторно, словно его учили этому в какой-то театральной школе для начинающих лицемеров. «Посмотри, какие чудесные цветы, Кейт. Они будут идеально сочетаться с цветом твоих прекрасных глаз». «Давай я тебе помогу, дорогая. Ты не должна ни о чем беспокоиться, я все сделаю за тебя». И каждый раз, когда его рука касалась её запястья, Дин видел едва заметную, но настоящую дрожь. Она смеялась вместе с Эммой, старательно соглашалась с Остином, но кончики её пальцев подергивались, словно она держала в руках какой-то раскаленный предмет и боялась его выпустить. Для всех остальных она была счастливой, взволнованной невестой, готовящейся к самому важному дню в своей жизни. Но для него она была человеком, заточенным в клетке, мечтающим о свободе. Он сжал кулаки до побелевших костяшек, не отрывая взгляда от неё. Он знал, что дело не просто в предсвадебной нервозности. Знал, что это не радость, а лишь её жалкое подобие. Он знал, что все это – отчаянная ложь. «Она боится. Я это вижу. Но почему, черт возьми, никто, кроме меня, этого не замечает? Неужели они все настолько слепы?» Сэм подошел ближе, бесшумно опустил папку на стол и тихо сказал, почти лениво: — Тебе это просто кажется. Дин резко повернул голову к брату, словно его ударили. — Что? Что ты имеешь в виду? Сэм пожал плечами, словно они обсуждали прогноз погоды на завтрашний день. — Просто она выглядит вполне нормально. Да, немного напряжена, но это ведь свадьба. Все невесты волнуются. Ничего необычного. Дин нахмурился, недоверчиво глядя на брата. — Нормально? — почти прошипел он. — Ты вообще ничего не видишь? Ты что, совсем ослеп? Посмотри на неё. Она вся дрожит, как осиновый лист, каждый раз, когда этот придурок к ней прикасается. Сэм спокойно встретил его гневный взгляд. В его глазах не было ни капли сочувствия, только холодная, безжалостная логика. — Может быть, ты просто видишь то, что хочешь видеть. «Я вижу то, что хочу увидеть?» Дина передёрнуло. Не смех – жалкая, беззвучная пародия на него вырвалась из груди. Он вперил взгляд в Кейт. Застывшая статуя, она позволяла Остину любовно разглаживать несуществующие складки на её плече. И снова эта предательская дрожь. Лёгкое трепетание в кончиках пальцев, едва заметный озноб, промелькнувший по руке, словно испуганная птица. Нет. Ему не показалось. Он видел это. Чувствовал нутром. — Она в клетке, — прошептал Дин, скорее себе, чем кому-то другому, потерянный в хаосе собственных мыслей. Сэм лишь промолчал, с головой погрузившись в бумаги. А Остин тем временем протягивал Кейт букет белых роз. Она приняла их… и улыбнулась так ослепительно, что вокруг ахнули от восторга. "Какая прелесть!" - звенели голоса, полные фальшивого счастья. Только Дин заметил, как на мгновение её глаза поглотила тень. Тень отчаяния, страха, смирения. Он отвернулся, чтобы не взорваться прямо здесь, не сорваться с цепи. «Нет, Сэм. Мне это не кажется. И если я единственный, кто это видит — значит, я единственный, кто сможет её вытащить. Боже, я должен её вытащить.» Индиана давила своей ночной духотой. Тяжёлый, спертый воздух давил на грудь, сдавливая лёгкие, словно тиски. В доме Алека давно воцарилась тишина – смолкли детские топотки Джейми, затих женский смех, даже голоса Остина и Эммы растворились в окружающей темноте. Лишь снаружи, на подъездной дорожке, у чёрной «Импалы» теплилась искра жизни. Дин Винчестер. Он стоял, опираясь плечом о прохладный металл капота, в руке – наполовину пустая бутылка пива. Внутри бушевал пожар, обжигая все изнутри. Казалось бы – просто свадьба. Чужая свадьба. Чужая жизнь, чужой выбор. Но слова Кейт, произнесенные с такой обречённостью, резали его, словно бритва. Короткое, сухое, бесповоротное: «Да». Дин стиснул зубы до боли, в висках запульсировало. «Да… Она сказала "да". Сказала ему. Этому выродку. Боже…» Он поднёс бутылку к губам, но так и не смог сделать глоток. Горло сдавил спазм, словно невидимая рука сжала его, и алкоголь отказывался проходить. Сдавленный рык вырвался из его груди, и он швырнул бутылку в сторону, что было силы. Она с глухим стуком ударилась о землю, пена брызнула из горлышка, заливая мокрым пятном асфальт. — Чёрт возьми… — выдохнул он, проведя дрожащей рукой по лицу. В голове зацикленно повторялись одни и те же кадры. Кейт. В белом платье, купающаяся в свете софитов. Улыбающаяся. Но за этой улыбкой скрывалась глубокая боль, маскирующая отчаяние. Фальшивая, натянутая маска, скрывающая истинные чувства. И дрожь. Он никогда не забудет эту дрожь, предательски выдающую её страх при каждом прикосновении Остина. Дрожь в её пальцах, каждый раз, когда этот ублюдок касался её запястья или плеча. Он видел это. Чёрт, да он чувствовал это каждой клеткой своей кожи. — Ты же знаешь, Кейт, — прошептал он в ночь, глядя в непроглядную пустоту. — Ты же, мать твою, знаешь… Бессильная ярость сдавила горло, губы искривились в гримасе боли. Кулак сам собой сжал горлышко пустой бутылки. В дикой злобе он ударил по капоту. Металл жалобно звякнул, отразив его боль. — Чёрт! — Дин ударил снова, громче, яростнее. — Ты говоришь мне, что любишь его?! Ты же не хочешь этого! Ты же… Господи, Кейт, почему ты молчишь?! Почему позволяешь этому случиться?! Голос сорвался, в ночной тишине прозвучал как надрывный крик отчаяния. Но никто не вышел. В доме все спали, погруженные в мир иллюзий и фальшивого счастья. Только «Импала» молча приняла его боль, словно старая, верная подруга, готовая разделить его страдания. Он закрыл глаза. И перед внутренним взором вспыхнули воспоминания, словно осколки разбитого зеркала. Она – смеющаяся, дерзкая, закинувшая босые ноги на торпедо. Он – кричащий: "Убери немедленно, это святое!", а она, в ответ, лишь заливается звонким смехом. Она пытается закурить, а он выбивает сигарету из её пальцев, швыряя её в окно. Она дразнит его, провоцирует, но в итоге всё равно уступает. Она – в тёмной комнате мотеля, прижавшаяся к нему, целующая отчаянно, жадно, словно завтра не наступит никогда. Это было настоящим. Их настоящим. Их общей правдой. А теперь… эта женщина стоит с чужим кольцом на пальце, принимает чужие объятия и говорит: "Да". Сжимаясь от страха. Дин снова ударил по капоту, но на этот раз кулак остался лежать на металле, судорожно дрожа. — Ты… Ты поставила точку, да? — глухо проговорил он сам себе. — Сказала ему "да", а мне – "нет". Он сглотнул, но горло по-прежнему душило, словно стальной обруч. «Я был чертовским идиотом! Я отпустил тебя! Я позволил себе поверить, что с Лизой будет проще. Безболезненнее. Безопаснее. А теперь… теперь вот так. Ты с ним. Чёрт, Кейт…» Сердце бешено колотилось в груди, словно птица, попавшая в клетку, пытаясь вырваться на свободу. В груди поднимался гул – ядовитая смесь ярости и невыносимой боли. Он хотел кричать во всё горло, выплеснуть свою боль и отчаяние, разнести всё вокруг в щепки. Он хотел сорвать с неё это фальшивое кольцо, схватить за руку и увезти её подальше от этого проклятого места. Но он стоял здесь, в ночи, рядом с «Импалой», стиснув зубы, сдерживая рвущийся наружу крик. Он медленно провёл ладонью по холодному капоту, словно извиняясь перед машиной за свою слабость. «Импала» всегда была его якорем, его домом, его верным другом. И сейчас только она могла выдержать его гнев, разделить его горе. Дин глубоко вдохнул, но воздух был густой, как дым, и не приносил облегчения. — Нет, — выдохнул он, глядя в темноту. — Нет. Я не позволю этому закончиться вот так. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо. Решимость прорезала пелену боли, как острый нож. Он выпрямился, глядя в темноту. Внутри всё ещё бушевала буря, терзая и разрывая на части. Но сквозь эту боль, сквозь хаос, пробилось нечто новое. Что-то твёрдое, как сталь, непоколебимое. «Я не позволю ему забрать её. Не позволю, чтобы она погибла рядом с этим ублюдком. Она боится – и я это вижу. Значит, я вытащу её из этого дерьма. Даже если придётся идти против всех. Против неё самой. Я не дам ей умереть рядом с ним. Никогда.» Дин провёл рукой по лицу, выдохнул и снова посмотрел на дом. Там, за освещенными окнами, где всё казалось спокойным и правильным, спала она. Его Кейт. Даже если она сама уже не верила в то, что принадлежит ему. И с этой мыслью он опёрся о капот, чувствуя под ладонями холодный металл. Решение было принято. Дом погрузился в сон, словно укрывшись от мира пеленой забвения. Где-то наверху тихо поскрипывала детская кроватка, в коридоре горела тусклая ночная лампа. Весь мир, казалось, застыл в тревожном ожидании завтрашнего дня. Только у Кейт не было сна – и у Дина тоже. Она сидела на краю кровати, в руках – блокнот с заметками, которые давно утратили всякий смысл. Пальцы машинально перебирали исписанные страницы. Сердце гулко билось, словно предупреждая: "Ты не готова! Ты совершаешь огромную ошибку!" Дверь распахнулась. Резко, без стука. Кейт вздрогнула и подняла взгляд, полный растерянности. В проёме стоял Дин. Его тень зловеще нависала над полом, плечи напряжены, взгляд тёмный и жёсткий, словно он смотрит на врага. Он закрыл за собой дверь, шагнул внутрь, словно пересёк невидимую черту, отрезав себе путь к отступлению. — Зачем ты это делаешь, Кейт? — слова вылетели словно пули, болезненно раня. Голос низкий, с хрипотцой, с трудом сдерживающий рвущийся наружу гнев. — Ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь, а не под венец! В груди у неё всё взорвалось от накопившейся боли. Молчание тянулось слишком долго, сжигая душу изнутри. — А кто меня бросил, Дин?! — выкрикнула она, вскакивая с кровати. — Кто уехал к Лизе?! Кто оставил меня одну, когда вся моя жизнь рушилась к чертям?! Слова сорвались с губ так резко, что она сама испугалась их силы. Но уже было поздно. Джина вырвали из бутылки. Глаза Дина сверкнули яростью. Он сделал шаг вперёд, и его гнев обрушился на комнату, словно яростный шторм. — Я не хотел! — взревел он, грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось. — Я был в отчаянии! В Аду! Ты закрыла клетку, Сэма не стало, Кейт! Я был в Аду! Не только он умер! Часть меня умерла вместе с ним! Она стиснула зубы, чувствуя, как предательски дрожат пальцы. — Ты сам сказал не искать тебя! — выкрикнула она, и голос её треснул, словно тонкое стекло. — Ты сам поставил точку в наших отношениях! Дин сделал ещё один шаг, почти нависая над ней, словно хищник, готовый к прыжку. Его лицо пылало от гнева, челюсти стиснуты так, что скулы казалось резали воздух. — Ты сказала то же самое! — его голос сорвался на хрип, словно он выдирал слова из самой глубины души. — Ты ушла первой! — Я?! — Кейт ткнула его пальцем в грудь, словно обвиняя во всех смертных грехах. — Я чувствовала, что ты ненавидишь меня! Что никогда не простишь! Я жила с этим каждый проклятый день, Дин! Ты даже не представляешь себе, что такое — просыпаться каждое утро и чувствовать только чужую ненависть по отношению к себе! — Я никогда не ненавидел тебя! — взревел он, и в этом крике металась не только злость, но и безумное отчаяние. Она оттолкнула его, ударив ладонью в грудь. Слёзы уже подступали к глазам, грозя вот-вот хлынуть потоком, но она отчаянно держалась, стараясь не показать своей слабости. — Врёшь! Если бы это была правда, ты бы не убежал! Ты бы меня не бросил! Он схватил её за руку, резко, больно, словно в тиски. — Я никогда и не бросал тебя! — слова сорвались словно выстрел. — Я пытался выжить! Она вырвала руку, и в этот самый миг лицо её исказилось гримасой отчаяния. — Да, выжить… — она почти рассмеялась, но смех прозвучал горько, словно предсмертный хрип. — Ты сразу поехал к ней, да? К Лизе. Даже не оглянулся! Эти слова ранили сильнее любого удара. Дин будто споткнулся о правду, которая всегда висела над ними, как Дамоклов меч. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь укрыться от бушующей бури, судорожно вдохнул и вновь встретился с её взглядом. — Да, поехал! — выкрикнул он, почти с отчаянием. — Потому что я был пуст, Кейт! Потому что ты кричала, чтобы я не искал тебя! Потому что я думал, что если останусь рядом с тобой, всё, что я люблю, сгорит к чёрту! Я… я не знал, как жить дальше! Слёзы, наконец, прорвались из её глаз, скатываясь по щекам, словно жемчужины, блестя в тусклом свете ночника. — А я? — её голос дрогнул, но в нём звучала вся боль, которую она так долго хранила в своем сердце. — Ты думал обо мне, когда ехал к ней? Когда спал в её постели? Когда ел её ужины? Хоть раз ты подумал, что я в это время задыхалась без тебя?! Его кулаки сжались так, что костяшки побелели, словно мел. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Чёрт возьми, Кейт! — выкрикнул он. — Каждый день, каждую чертову минуту я думал только о тебе! Она отшатнулась от него, словно от удара. — Врёшь… — прошептала она, но слова утонули в слезах. — Если бы это было правдой, ты был бы здесь, со мной, а не с ней. Они оба замолчали. В комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Напряжение висело в воздухе, словно надвигалась гроза, готовая разразиться в любую секунду. Кейт закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рыдания, разрывающие её изнутри. Дин смотрел на неё, и в его глазах металась целая гамма чувств – ярость, боль, вина, любовь. — Ты не понимаешь… — сказал он наконец, голосом сорванным и хриплым от крика и слёз. — Я думал, что потерял тебя навсегда. Мне казалось, что всё кончено между нами. — А я думала, что потеряла тебя, — прошептала она сквозь слёзы. — И знаешь что? Я оказалась права. Эти слова прозвучали тихо, но они были громче любого крика. Они пронзили его насквозь, словно острый кинжал. Дин опустил голову, словно удар пришёлся ему прямо в сердце. Он хотел что-то сказать, оправдаться, но слова застряли у него в горле, словно ком. Между ними повисла тишина. Удушающая, болезненная, невыносимая. Тишина, в которой рушилось всё прошлое, оставляя после себя лишь пепел и разочарование. Тишина после криков и обвинений тянулась бесконечно, как натянутая струна, готовая вот-вот оборваться. Кейт стояла, дрожа всем телом от ярости и слёз, часто и прерывисто дыша. Дин – прямо напротив неё, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Их взгляды сцепились в смертельной схватке, и никто не собирался отводить глаза первым. В комнате ощущалось такое напряжение, словно глухая гроза, готовая сорваться прямо над головой. — Чёрт… — выдохнул Дин, и в этом коротком слове звучала вся его боль, всё его раскаяние. Он шагнул ближе, слишком близко, так, что их дыхание смешалось в единое целое. Кейт вскинула голову, готовая снова кричать, снова ударить его язвительным словом, но не успела. Он резко схватил её за лицо, и их губы жадно столкнулись в первом, долгожданном поцелуе. Поцелуй не был мягким, не был осторожным — он обжигал яростью. Грубый, словно продолжение невысказанной битвы, где вместо слов — одни лишь столкновения. Зубы беспощадно терзали губы, вырывая из груди болезненный стон. Кейт попыталась оттолкнуть его, ударив кулаком в грудь, но лишь сильнее вцепилась в его рубашку, словно ища спасения в этой буре. Он отзывался рыком, в котором смешались боль и неутолимая жажда, словно зверь, внезапно освобожденный от многолетней цепи. Поцелуй углублялся, становился неистовым, как последний глоток кислорода для тонущего. В этом обмене горечью они изливали свою злость, отчаянно доказывая: «Я здесь, я жив, я чувствую, и ты — все еще часть меня». Дин толкнул ее, и они, потеряв равновесие, рухнули на кровать. Их движения были грубыми, лишёнными нежности. Дин расстегнул её блузку, ткань порвалась под его пальцами, обнажая её кожу. Кейт не отставала, её руки тянулись к его рубашке, рвали её, словно пытаясь уничтожить все преграды между ними. Каждый стон, каждый звук, который они издавали, был не от удовольствия, а от разрядки накопленного. Это была не любовь, это была война, в которой они оба пытались выжить. Дин прижал её к матрасу, его тело нависло над её, его дыхание было горячим и прерывистым. Кейт цеплялась за него, её ногти вонзились в его спину, оставляя следы, которые завтра будут напоминать об этой ночи. Он поцеловал её, поцелуй был грубым, требовательным, словно он пытался поглотить её целую. Кейт ответила тем же, её язык встречал его, их поцелуй был битвой, в которой никто не хотел уступать. Его руки скользнули вниз, обхватывая её бедра, прижимая её к себе. Кейт почувствовала, как его тело напряглось, как его желание стало неотвратимым. Она не хотела нежности, она хотела этого — этого огня, который сжигал её изнутри. Его пальцы скользнули под её юбку, обнажая её кожу, и она почувствовала, как его дыхание становится ещё более прерывистым. — Дин… — прошептала она, её голос был хриплым, наполненным ожиданием. — Не говори, — ответил он, его голос был грубым, наполненным властью. Он не ждал её разрешения, его движения были решительными, лишёнными сомнений. Его пальцы скользнули между её бедер, находя её влажную теплоту. Кейт задохнулась, её тело напряглось, словно готовое взорваться. Он улыбнулся, его улыбка была хищной, наполненной триумфом. — Ты моя, — прошипел он, его голос был наполнен властью. Кейт не ответила, она не могла. Её тело было на грани, её дыхание сбилось, а сердце билось в бешеном ритме. Она чувствовала, как он входит в неё, его движения были грубыми, лишенными нежности. Это был не акт любви, это была битва, в которой они оба пытались найти освобождение. Её стоны наполнили комнату, они были не от удовольствия, а от разрядки накопленного. Дин двигался с яростью, его тело было напряжено, словно он пытался вырвать из неё всё, что она скрывала. Кейт встречала его с той же яростью, её тело напряглось, словно готовое разорваться. — Дин… — прошептала она, её голос был хриплым, наполненным мольбой. — Тише, — ответил он, его голос был грубым, наполненным властью. Их тела двигались в ритме, который был лишён гармонии, но наполнен страстью. Это был не танец, это была борьба, в которой они оба пытались найти способ существовать. Кейт почувствовала, как её тело напрягается, как волна нарастает, готовая взорваться. Дин почувствовал это же, его движения стали ещё более яростными, словно он пытался довести её до предела. — Дин… — прошептала она, её голос был хриплым, наполненным мольбой. — Вместе, — ответил он, его голос был грубым, наполненным властью. И в этот момент они оба взорвались, их тела напряглись, словно готовые разорваться. Кейт закричала, её голос был наполнен освобождением, её тело дрожало от волн удовольствия, которые прокатывались по ней. Дин следовал за ней, его тело напряглось, его крик был грубым, наполненным разрядкой. Когда наконец дыхание сбилось и волна схлынула, они остались лежать рядом, измотанные, всё ещё дрожащие. Пот на висках, сбившееся дыхание, сердцебиение — всё это напоминало о том, что только что произошло. Тишина вернулась, но теперь это была не пустота, а тяжелое эхо того, что только что произошло. Они не говорили ни слова, потому что оба знали: это была не победа и не примирение. Это был последний крик двух душ, которые, даже в огне, нашли способ существовать. Дин обнял Кейт, его руки обвились вокруг неё, прижимая её к себе. Она не сопротивлялась, её голова склонилась на его грудь, её дыхание постепенно успокаивалось. В этой тишине, в этом эхе, они наконец поняли: иногда любовь — это не спасение, а способ выжить. Их сердца бились в унисон, их тела были ещё тёплыми от страсти, а души нашли спокойствие в этом огне. Они не знали, что будет дальше, но в этот момент они были вместе, и этого было достаточно. Дин поцеловал её лоб, его поцелуй был нежным, наполненным чем-то, что он не мог выразить словами. Кейт улыбнулась, её улыбка была слабой, но искренней. Они не нужались в словах, потому что в этой тишине они нашли то, что искали: способ существовать, даже в огне. Свет, робкий и тёплый, крался сквозь шторы, чудовищно мирный для той бури, что клокотала у Дина внутри. Открыв глаза, он первым ощутил тепло, согревающее его бок. Кейт. Она лежала спиной к нему, разметав тёмные пряди по подушке. Обнажённая кожа мерцала в золотом луче, и сердце у Дина сжалось в тиски – от безграничного счастья, от острой боли, от всего, что когда-либо значило для него хоть что-то. Он осторожно коснулся её плеча, трепетно провёл кончиками пальцев по изгибу спины. «Она здесь. Она рядом. Мы снова вместе… Господи, неужели это шанс всё исправить?» Медленно, словно заново учась дышать, на его лице расцвела улыбка. Робкая, неуверенная, как у мальчишки, которому вернули самое заветное. Ещё вчера они готовы были разорвать друг друга на части – но разве это не значило, что пламя ещё не погасло? Что не всё потеряно? – Кейт, – прошептал он, голос охрип от невысказанных слов, и прижался губами к её виску. – Мы… мы обязательно справимся, слышишь? Всё это дерьмо, всё, что было… мы забудем. Просто… ты же знаешь, я люблю тебя. Господи, всегда любил. Она не шевельнулась. Только медленно, словно повинуясь невидимой силе, повернулась к нему лицом. И Дин замер, словно поражённый молнией. Её глаза были пустыми. Не лучистыми, не нежными, а мёртвыми, как застывшее ледяное озеро. – Дин, – тихо, ровно, без единой искорки в голосе. – Ты забыл? Я завтра выхожу замуж. Он моргнул. Глупо, бессмысленно моргнул, отказываясь верить в услышанное. – Что?.. Кейт резко села, судорожно закуталась в одеяло, словно возводя вокруг себя непреступную стену. Взгляд устремился в никуда, в бездонную пропасть. – То, что было ночью… это ничего не значит. – Ничего?! – голос Дина сорвался, хриплый отчаявшийся крик. – Кейт, мы… мы чуть не убили друг друга, а потом… – он задохнулся, слова застряли в горле, словно ком боли. – И ты говоришь, это ничего? Она закусила губу до крови, но лицо её оставалось бесстрастным, словно высеченным из камня. – Я не люблю тебя, Дин. Удар. Хлёсткий, жестокий удар ножом в самое сердце. Дыхание сбилось, словно его вырвали из груди. Он попытался что-то сказать, но язык словно онемел, отказался повиноваться. – Ты лжёшь, – выдохнул он, обессилено. – Я видел тебя, Кейт. Видел, как ты смотришь. Видел, как ты вздрагиваешь от отвращения, когда этот ублюдок касается тебя. Ты не счастлива. Ты – его заложница. Она резко обернулась. В глазах на мгновение вспыхнули слёзы, но она тут же спрятала их за маской ярости. – Даже если так – это моя жизнь. Мой выбор. – Твой выбор?! – Дин вскочил с кровати, мечась по комнате, не находя себе места. – Чёрт, Кейт! Ты называешь это «выбором», но я вижу, что это клетка! Я был в аду, и я знаю, как выглядит клетка! Она вызывающе вскинула подбородок. – Лучше в клетке, чем снова через всё это, Дин. Я устала. Слышишь? Я устала. Тишина обрушилась на них, оглушительная, разрывающая барабанные перепонки. Дин смотрел на неё, и в голове пульсировала одна мысль: «Она сдаётся. Она отрекается от нас». Он хотел броситься к ней, схватить за плечи, потрясти, заставить её признаться, что это ложь, что она произносит эти слова против воли. Но вместо этого он сжал кулаки до побелевших костяшек и отступил на шаг. – Хорошо, – глухо сказал он. – Если ты действительно этого хочешь… я уйду. Кейт отвела взгляд. Она не могла вынести его взгляда. И это было хуже любого приговора. Дин натянул джинсы, рубашку, движения резкие, отчаянные, злые. Каждое — как удар молотом по наковальне. В груди рвалось, горло жгло огнём, но он держался из последних сил. Уже у самой двери он замер, бросив на неё прощальный, полный боли взгляд. Она сидела на кровати, кутаясь в одеяло, словно в броню, в жалкую попытку защититься от мира. И выглядела такой же сломанной, как и он сам. Ему хотелось закричать: «Скажи, что любишь меня! Скажи, что всё это – отвратительная ложь!» – но слова так и остались невысказанными, застряли комком в горле. Дверь с глухим стуком захлопнулась, оборвав последнюю нить надежды. И Кейт рухнула обратно на подушку, закрыла лицо ладонями, стиснула зубы, не позволяя себе разрыдаться в голос. А Дин шёл по коридору, шаги тяжёлые, словно к ногам привязали пудовые гири, и в голове билась лишь одна мысль: «Она сказала, что не любит. Но чёрт возьми… я знаю, что это неправда. Я чувствую это кожей, каждой клеткой своего тела. Я знаю, что она лжёт».