Часть 1

–Для чего я это всё делаю? Зачем я подалась на этот конкурс художников, если у меня ничего не выходит? Я уверена, что даже в топ-10 не попаду. Зачем тогда все эти старания? — размышляет о своих действиях юная леди, в очередной раз выбрасывая неудавшийся портрет. — Ну зачем ты так, милая. Все хорошо. Я знаю, что ты у меня талантливая девушка, — поглаживает по голове свою дочку, пытающуюся не расплакаться после неудачи. — Почему ты так хочешь попасть именно в этот университет? Есть же ещё много прекрасных вариантов, куда можно поступить! — Пап, ты же знаешь, что я хочу поступить в Korea National University of Arts*. Это моя давняя мечта. — Я знаю, что это твоя мечта, но нужно посмотреть и другие университеты. Скажем так для подстраховки. Никто не знает, как жизнь повернется. — Ладно, с этим я соглашусь. Завтра поищу ещё какие-нибудь варианты и сообщу тебе. — Отлично, — посматривая на часы, проговорил папа. — Ооо уже час ночи. Надо идти спать, а то завтра рано вставать. Ты долго не засиживайся. — Хорошо, пап. Спокойной ночи! — Спокойной ночи, солнце! Папа ушёл спать, оставив её наедине с ночной тишиной — той самой, в которой мысли звучат слишком громко. В комнате царил хаос. На столе вперемешку лежали кисти, карандаши и смятые наброски. Между ними сиротливо стояла кружка с давно остывшим чаем. Лекси медленно провела ладонью по лицу, пытаясь прогнать подступающие слёзы. Она устала. Устала смотреть на работы, которые казались пустыми. Устала сравнивать себя с другими художниками. Устала бояться, что её мечта так и останется мечтой. Тяжело вздохнув, девушка потянулась к дверце своего шкафа, где лежала старая папка. На обложке неровными детскими буквами было написано: «Моей мамочке». Пальцы дрогнули. Лекси осторожно открыла папку. Внутри лежали её первые рисунки: кривое солнце, домик с косой крышей, рыжая кошка без хвоста. Неловкие, смешные, совершенно детские. Но такие живые. Лекси невольно улыбнулась, разглядывая старые рисунки. Тогда мама ещё была рядом. Эвелин Смит всегда первой видела её рисунки. Даже самые нелепые каракули она рассматривала так, будто перед ней были настоящие шедевры. — Ты станешь великой художницей, дорогая, — часто говорила она, мягко убирая волосы с лица дочери. — И это я говорю не потому, что я твоя мама, а потому что я вижу: в каждый свой рисунок ты вкладываешь душу и сердце. Твои работы — это не просто рисунки, это часть тебя. Лекси зажмурилась. Голос матери до сих пор жил где-то глубоко внутри неё — тёплый, спокойный, наполненный светом. Эвелин была пианисткой. Когда-то она мечтала о большой сцене, но оставила музыку ради семьи. Она не пожалела об этом. По вечерам Лекси приходила к маме в гостиную, чтобы послушать, как она играет. И каждый раз это было маленьким ритуалом. Мама играла — иногда знакомое, иногда что-то новое, что рождалось прямо на ходу. А Лекси рисовала. Не людей, не предметы — только линии и пятна, которые, как ей казалось, танцуют под музыку. — Красный — это когда громко, — объясняла она маме. — А голубой — когда тихо-тихо. Мама смеялась и гладила её по голове. Тогда это казалось игрой. А потом всё изменилось. Сначала мама стала реже играть. Фортепиано всё чаще стояло без дела, а вечера в гостиной стали короче и тише. Она чаще сидела у окна, задумчиво глядя куда-то далеко, будто что-то ждала. Лекси тогда ещё не понимала, что происходит. Просто замечала, как мама всё чаще устаёт, как улыбка становится слабее, а руки — холоднее. Потом появились врачи, больницы, белые коридоры и слова, которые взрослые произносили шёпотом. Лекси запомнила только одно — то, как папа стоял у двери палаты, не входя внутрь. То как его рука крепко держалась за ручку, будто знал, что если он зайдет, все поменяется. Он так и стоял несколько секунд — неподвижный, слишком собранный и в то же время потерянный. В этом жесте было что-то отчаянное, как попытка удержать момент. Но все же вошел в кабинет. Лекси тогда ещё не понимала, что происходит. Ей никто не говорил прямо. Боялись рассказать правду.