Часть 1

В тот момент я был близок к тому, чтобы разрыдаться. Знаете это ощущение приближающейся катастрофы, которую ты не в силах остановить? Когда по-хорошему надо бежать, кричать, призывать на помощь, а ты стоишь, как околдованный, чувствуешь каждую сотую долю секунды и уже проживаешь эту катастрофу, хотя она ещё не началась? Так вот, это было именно оно. Отец сердился, это было видно по его лицу, хотя он ничего не говорил. Но я всё равно слышал отзвуки выговора и начинал всерьёз его ненавидеть, потому что он превращал меня в куклу-марионетку, притянув к себе за пояс штанов и расстёгивая на них пуговицу. Вообще-то, он это делал, потому что я не шевелился, но он должен был знать, что я никогда, никогда в жизни не буду снимать штаны сам! Я ненавидел его уже за то, что он это делал щелчком, одной рукой, хотя мне, чтобы расстегнуть пуговицу, нужны были две руки. Да чёрт возьми, все могут сделать это только двумя руками! Я ненавидел себя за то, что стоял и ждал, пока штаны упадут вниз, надо было бежать, хотя в своё оправдание могу сказать, что бежать всё равно бесполезно. И вот где-то на последних секундах этой неподвижности раздался звонкий крик: — Игорь Петрович! Застучали подошвы босоножек на дорожке, завибрировали ступеньки крыльца от стремительного движения… Это Везька удивительно вовремя вбегала в наш дом, и по её щебету было понятно, что так просто мы от неё не отделаемся. — Тебе повезло, — выплюнул отец и таким же быстрым щелчком застегнул мне пуговицу обратно. *** Кстати, первый раз я её встретил как раз, когда рыдал после порки. У нас за домом есть поле. Ну как поле… Вообще это больше пустырь. Сразу за ним начиналась новая застройка, но слишком далеко, чтобы на нас повлиять, а почему поле не застроили, никто так и не понял. Я туда заливать слезами горе и убежал. Трава там росла чуть ли не по пояс, цветы полевые были… И в эту траву с цветами я упал, рыдающий, как подкошенный, по всем законам должен был ушибиться, но то ли не почувствовал, то ли волшебство какое случилось. И тот звонкий голос у меня прямо над ухом раздался, я его даже сквозь рыдания услышал. Сначала разозлился, что кто-то моё уединение потревожил, потом удивился, потому что в поле кроме меня никто особо и не ходил. Расположение у него было… Ну невыгодное скажем. Слишком на отшибе, как граница между районами, слишком маленькое, чтобы к нему специально идти. А ещё я удивился, потому что девочку эту никогда раньше не встречал, а я всех в поселке знаю. Может, конечно, из новостроек пришла, только раньше они к нам не ходили, у них там своя жизнь. Удивление даже немножко слёзы перекрыло — она была так странно одета. Платье у неё было знаете, как из какого-то старого кино, такое не носят. Зелёное, из полу полинялой ткани, расписанной крайне реалистичными ромашками. Она возвышалась надо мной, почти по пояс скрытая травой, и ромашки в поле плавно перетекали в ромашки на её платье. Выяснилось, что поле больше не было моим. Эта ромашковая девочка с дедом поселились на его краю, в том самом странном доме. То есть дом-то был как дом, старый, конечно, но мало ли у нас таких домов. Просто у него был непонятный правовой статус. То ли он принадлежал муниципалитету, то ли какой-то организации, но в нём никто никогда не жил. Кроме того года, когда в него въехали Везька с дедушкой. — Как тебя зовут? — Везения. — Весения? — переспросил я. У нас в классе учились две Весны, Весения и Есения, так что я не удивился. — Нет, Везения, — повторила девочка и улыбнулась. — Мама говорила, ей со мной повезло. Нам всем с ней повезло. И мне, и моему папе, и нашей школе… Всем. *** Я потом думал, что по законам жанра о ней никто не вспомнит. Ты что, белены что ли объелся? Не выдумывай, Глаголий, не жил никто никогда в этом доме. Я вообще-то Григорий, это Везькин дедушка меня Глаголием звал. Всего год, а прочно прижилось. Но нет, не подтвердились законы жанра. Никто Везению с дедушкой не отрицал. Но и не вспоминали, правда, словно и не было их никогда. Так, если речь зайдёт только и уже не отвертеться. Разве что наша литераторша иногда могла о ней вскользь упомянуть. Понимаете, у нас в школе каждый год дурацкий городской конкурс проходит: надо выучить с полсотни стихотворений и на самом конкурсе, как на экзамене, билет вытянуть — какое попадётся, такое и надо рассказать. С выражением, естественно. А Везения ни одного стихотворения не выучила — то ли не поняла про конкурс, то ли решила, что не будет выступать. Откуда ей было знать, что литераторша всю школу записывает, она даже сборники этих стихотворений нам всем распечатывает, хочешь отказаться — пожалуйста, но непременно со скандалом. И как Везька, бедная, побледнела, когда поняла, что выступать-то вот прямо сейчас придётся. Взяла у меня сборник, открыла где-то на середине, и быстро первое попавшее стихотворение, стоя перед залом, выучила. Толкнула дверь и вошла. Клянусь, я, наверное, больше неё побледнел. Стоял под дверью и подслушивал. Думал, если заплачет, плюну на всё и пойду её утешать. Только плача что-то не слышно было. Так, шорохи, голоса… Как обычно. Вышла она сияющая, улыбчивая. То самое стихотворение, что она на пороге выучила, ей и досталось. — Повезло, — выдохнул я. — Ага, — кивнула Везения. И, знаете, выиграла она этот конкурс! Её портрет должны были в Доме культуры повесить, но что-то пошло не так. Кажется, плёнка не проявилась. И, что самое удивительное, никто и никогда у нас в том конкурсе больше не выигрывал. В школе даже шептались, что он проклят. *** Школа у нас была, ну как везде. Обычная. Ни хорошая, ни плохая. Но в тот год всем уже вконец осточертели близнецы. Задиристые они были, слов нет, и какие-то отчаянные что ли… Как будто и своя жизнь им не дорога. Мы по школе группами ходили. На всякий случай. И в тот день мы шли на физкультуру, а близнецов гогот ещё на подходе к залу слышали. Переглянулись, напряглись, но дальше всё равно пошли, нас же много. А там на лестничном пролёте над нами Галинка стояла, близнецы её к самому краю теснили, один, видимо, напугать хотел, перед её носом взмахнул, и она прямо через этот пролёт и перелетела. Я этот миг падения никогда не забуду, мне он долго в кошмарах снился. Она лежала ровно перед нами, дышала, но не шевелилась. Я обернулся, нашёл глазами Везению и заорал во весь голос: «Беги!». Почему я именно о ней подумал, сам не знаю. Она ведь среди нас самая слабенькая была, да ещё и стояла дальше всех от меня. Но тогда она так припустила, как стрела, честное слово. Вбежала в учительскую, быстро всех собрала. И всё, знаете, как по волшебству получилось — и скорая приехала моментально, и учителя быстро среагировали, а не как обычно — суетно, бестолково. Случай этот, конечно, ещё долго обсуждали. О нас в местной газете писали, Тосин папа в школу приезжал — он следователь. А близнецы переехали. Но всё это было потом, а в тот день наши родители, будто связанные невидимой нитью, долго созванивались и о чем-то рассказывали друг другу. Мой папа тоже оказался ввязан в эту невидимую сеть. Он долго о чем-то беседовал по телефону на веранде, а потом зашёл ко мне, обнял меня за плечи и сказал, что с Галинкой всё будет хорошо, потому что помощь оказали быстро. «Ещё бы», — подумал я про себя — «Везения ведь бежала». *** Иногда везение выглядит как волшебство. А иногда так, что его не сразу и заметишь, а ещё можно даже обратное подумать. У нас рядом с новостройками небольшой парк есть. То есть задумывался он как парк, конечно, но получилось не очень-то похоже на место для прогулок. Он на пригорке стоит, а спуститься оттуда проблематично, да под пригорком ещё и дорога оживлённая проходит. С этого пригорка приятно вниз смотреть, а однажды Павлу пришла в голову мысль вниз на великах съехать. Идея была встречена всеобщим одобрением, а Глеб придумал велосипеды связать, так скорость выше получится, и помчимся с ветерком! Связали мы рули и багажники джутовой веревкой, издалека помчались, как связка лошадей, в ушах ветер, в голове азарт, и почти у самого спуска я на Везению посмотрел, она справа от меня ехала. А у неё глаза, как блюдца, ноги педали не крутят, они сами по инерции крутятся. И тут я понял какие мы дураки. Что ни скорости не будет, ни ветра, одни наши разбитые фигуры на асфальте. И что Везька это ещё раньше меня поняла, а не просто испугалась, тоже понял. И меня накрыло этой неподвижностью перед катастрофой, когда ты последние секунды проживаешь. И, кажется, именно в этот момент Алька зацепилась волосами за куст малины. Не спрашивайте как, никто потом объяснить не мог. И как-то так она завязалась, что я даже почувствовал, как нас дёрнуло, мы же все связанные были, и попадали друг на друга, не долетев до пропасти, как фигурки домино. Рули землю пропахали, у кого-то звонок слетел, у кого-то цепь, у кого-то аж велик погнулся, а про лбы, локти и колени наши даже и говорить нечего. Но, вылезая из-под велика, я думал о том, как нам сказочно повезло и, даже не глядя на Везению, знал, что она думает точно также. Всыпал мне отец потом от души, даже Везения не пришла. То ли его гнев был настолько велик, что даже Везька против него была бессильна, то ли её саму из дома не выпустили. Её же дедушка берёг, что хрустальную вазу. Велосипедный заезд никто повторять не стал. А я, даже если бы и хотел, всё равно на велик сесть бы не смог. Но я не хотел. Я ходил притихший и думал о своём везении. И только потом узнал, что ребята — особенно Алька — долго злились и вспоминали о том, как досадно нам тогда не повезло. У Альки родители вообще продали велосипед. А ещё она обрезала волосы. Коротко, выше плеч. *** Когда Везька с дедушкой уезжали, у нас в районе меняли асфальт. Старый сняли, а новый почему-то не положили. И получились у нас сплошные грунтовые дороги. Накануне прошёл дождь, и дороги размыло до неузнаваемости. А ещё вместо нормальной грузовой машины, за ними приехал какой-то старый грузовик с кузовом. Какие-то накладки, но если нужно срочно ехать, то в наличии только этот транспорт. Они ждать другого не стали. Везька ехала прямо в кузове, свесив ноги с края, и держала на коленях цветочный горшок. В горшке были цветы, и на Везьке цветы — она надела то самое платье, которое мне так запомнилось. Потом оказалось, что это мамино платье. То есть его когда-то носила Везина мама, а дедушка сохранил, и Везении оно в тот год было впору. Машина ехала неровно, наклоняясь вправо и влево, Везька вместе со своими цветами тоже, а у меня в глазах эти цветы плыли по волнам, потому что я изо всех сил сдерживал слёзы. Мы махали друг другу руками, машина становилась всё меньше и меньше, и цветка на коленях у Везьки уже не было видно, а над ними сияла радуга. И когда я уже был готов к тому, чтобы выпустить эту воду на свободу, мне на плечо опустил руку папа и о чём-то пошутил, и я засмеялся, хотя даже не услышал, о чем он шутил. Папа знал, что значит скучать, так что, хоть я и стряхнул его руку со своего плеча, но взял его ладонь в свою, и мы пошли домой. Знаете, я вообще страшно невезучий человек. Но часто думаю о том, что раз уж мне столько везло тогда — в самый тяжелый для меня год — то, может быть, однажды повезёт вновь.