I

      Ночи существуют только для них.       Это то, что она говорит себе, когда всходит неземная луна и городские улицы снаружи пусты и тихи. Он приходит к ней, окутанный тьмой, недозволенный и тайный. Всё для неё, всё без вопросов и колебаний. Он всегда был так добр к ней, делал всё, о чём она его просила, и никогда не сомневался.       По крайней мере, до того рокового конца.       Страдания от потери его доверия и преданности погубили её. Тот ужасный момент, когда он отвернулся от неё, бросив её вместе с остальным Фонтейном.       Довольно трогательно, как она цепляется за него после этого, заявляя о своей независимости, но в частном порядке прося, чтобы он составлял ей компанию каждый вечер.       Чтобы он навещал её. Чтобы он остался в её доме. Чтобы он отказался от сна, чтобы вместо этого разговаривать с ней, лежать с ней, обожать её, уделять ей внимание, вплоть до его неизбежного ухода.       — Леди Фурина, — он шепчет её имя с такой нежностью, что она задаётся вопросом, что это могло значить. — разве вам не следует отдохнуть?       Как она может отдыхать с таким красивым драконом в своей постели? С красивым драконом под ней?       Он самый настоящий рядом с ней, и только с ней, его драконья форма проявляется только в её присутствии.       Его длинный хвост обвивается вокруг неё, защищая, и она чувствует себя в безопасности, успокоенной. Глаза цвета индиго, светящиеся в темноте при свечах, смотрят прямо на неё. Полупрозрачная кожа, мягкая и гладкая, местами слегка тронутая её зубами. Серебристые волосы, длинные и струящиеся по подушке и простыням, с прядями что скрываются за его заострёнными ушами.       — Нёвиллет. Кто я для тебя?       Выражение его лица меняется на что-то неописуемое, непостижимое для неё.       — Что вы имеете в виду?       — Я… я не знаю. Я не знаю, зачем я это спросила.       — М…       Смущённая, она прячет от него покрасневшее лицо, наблюдая, как занавески на окне развеваются по холодному, резкому ветру, который обдувает её обнажённую кожу. Лунный свет ненадолго проникает в комнату, серебристый и искрящийся.       — Вам не нужно стыдиться в моём присутствии, леди.       Он приподнимается, чтобы укачать её в своих сильных руках, поцеловать её обнажённое тело с почтением, подобающим Богине. Но это уже не она, другое «я» убило себя, чтобы оставить жалкую смертную позади. Смертная, которая даже не знает, как быть человеком.       Пятьсот лет вела себя как Бог, притворялась Высшей Силой, и теперь —       Она ничто.       Слишком оторвана от реальности, чтобы быть человеком. Слишком бессильна, чтобы быть божеством.       Кем это её делает?       Кто она без сценария? Без роли, которую можно было бы сыграть?       Кто она для него?       Фурина? Фокалорс? Ещё один несчастный человек, которого он не может понять, или Богиня вне его досягаемости?       Она прикусывает язык, все эти бурные вопросы растворяются в блаженной тишине, когда он проводит по ней губами, восхищаясь изгибами её тела руками. С ним, вот так, она чувствует себя, по крайней мере, кем-то. Отвлекается от своего непонимания того, кем она должна быть.       И всё же страх разъедает её до костей.       — Ты скучаешь по ней?       Он выдыхает ей в кожу, щекоча.       — Вы — это она.       Она убирает мягкие волосы с его глаз, заставляя себя заглянуть в них, раствориться в их водянистой глубине.       — Действительно ли это так? Она была Богом. Я вообще никто.       — Вы — то, чего она всегда хотела для себя. Я думаю, это само по себе божественно.       — Правда?       — Да.       — Из твоих уст это звучит так просто, — бормочет она, подставляя ему свою шею.       Он прижимается к ней, целуя её уязвимую шею, и всё, о чём она может думать, это скажи мне, кто я такая, скажи мне, кем я должна быть, скажи мне, кем ты хочешь, чтобы я была — потому что без него в её жизни у неё нет никого, кто бы её понял. Некому обнять её, сказать, что всё будет хорошо, когда она невольно начинает плакать.       — Вы, должно быть, устали, — тихо говорит он.       — Нет. Я не хочу спать, — настаивает она, притягивая его к себе, крепко прижимаясь. Она будет страдать от изнуряющей усталости, чтобы не упустить ни минуты, проведённой с ним.       И, как всегда, он знает, что с ней делать — целует её так нежно, что она дрожит, обнимает её так нежно, что она напоминает, какая она маленькая и слабая. Для себя, для Фонтейна, может быть, даже для него, она опозорена и потеряна. Поражение горько, оно разворачивается внутри неё, одинокое и неумолимое.       Это и есть любовь? размышляет она снова и снова в своём сознании, иррациональная и обезумевшая от желания большего.       То, как он укладывает её на кровать, заставляет её поверить, что он услышал её мысли, и это может быть Глаз Бога, который он дал ей, связывающее их, или что-то более глубокое, неизъяснимое, как пятьсот лет знакомства друг с другом.       Он устраивается между её ног, глубоко вдыхая, скользя всё ниже и ниже, пока его тёплое дыхание не касается её влагалища. Его семя всё ещё сочится из неё, смешиваясь с её собственным скользким возбуждением. Она была бы оскорблена, если бы он не смотрел на неё так, словно она Богиня, распростёртая и отдающаяся всему, что он пожелает с ней сделать.       — Могу я попробовать вас на вкус, леди Фурина?       — Пожалуйста, — умоляет она, затаив дыхание.       Это желание оглушает. Она ближе всего подошла к познанию себя, к тому, как быть той, кто она есть на самом деле, и всё это переплетается с её тоской по нему. Лишая её способности думать обо всём остальном.       Её рука держится за его волосы, пока он лижет её, медленными и осторожными движениями, пока его контроль не ослабевает (как это всегда бывает в конце их встреч), и он становится пылким и нетерпеливым, его язык горячий и влажный между её складками. Она дрожит и выгибает спину, желая большего, прижимаясь к его лицу.       Его умелый язык погружается в неё, дразня её, но этого недостаточно по сравнению с полным ощущением его члена. О нём повсюду вокруг неё, внутри неё, над ней, привязанном к ней любым способом. Она теребит простыни, его волосы, трёт свои маленькие груди и прикрывает глаза, не зная, что делать со своими руками или с собой.       — Нёви, — хнычет она, не заботясь о том, насколько хрупок её голос.       Затем его рот оказывается на её клиторе, посасывая, в то время как его язык скользит по чувствительному комочку нервов. Она резко вдыхает и напрягается всем телом, извиваясь на матрасе. Её зрение затуманивается, становится водянистым, как будто она погружается в море.       — Взывайте ко мне, Богиня. Кончай.       И она делает это по его команде, дрожа, когда он опускается на неё, два пальца проникают в её тугое влагалище, обхватывая все её идеальные места, о которых только он когда-либо узнает, к которым только он когда-либо прикоснётся.       С ним так легко впадать в этот экстаз, отпускать себя, забывая о тревогах и сомнениях. Это настолько по-человечески, насколько любой из них когда-либо ощутит — падший Бог и её Повелитель Дракон, одинокие в страдании.       Она погружается куда-то в бездну, слыша небесную музыку, ливень во время шторма, волны, разбивающиеся о берег — его спокойный голос, взывающий к ней, и всё это в то время, как он покрывает влажными и беспорядочными поцелуями её живот, её пальцы ног поджаты, а бедра дрожат.       — Пожалуйста. Ещё, — требует она, умоляет, моргая, глядя на него сверху вниз, её ресницы отяжелели от слез.       Его хвост обвивается вокруг одной из её ног, когда он нависает над ней, его широкое и мускулистое тело отбрасывает освещённую свечами тень на её гибкую фигуру. Она раскрывается для него, раздвигая ноги, своё влагалище, впуская его в себя. Его восхитительные глаза не отрываются от её глаз, когда он берет свой член и расслабляется внутри неё, плавно преодолевая любое сопротивление.       То, как он наполняет её, хорошо, слишком хорошо, и —       — Мне кажется, я люблю тебя, Нёвиллет, — кричит она, и у неё перехватывает дыхание.       Его глаза на мгновение расширяются.       Затем он наклоняется и целует влагу с её лица (слезы, которые она не может контролировать), его бедра всё ещё прижаты к ней, тела соединены настолько интимно, насколько это возможно.       — Любовь ли это, Фурина?       Ах. Значит, он тоже не знает.       В любой другой ситуации она бы рассмеялась, но он внутри неё, и всё, чего она хочет, это чтобы он двигался, поэтому она прижимается к нему бёдрами, и он рычит, толкаясь один раз. Затем ещё раз. Снова. Он задаёт ровный темп, и она цепляется за него, за его руки, за его плечи, впиваясь ногтями в его спину.       — Потому что, если это так, тогда я тоже люблю вас, — выдыхает он, целуя её за ухом, — я любил вас веками, тогда… и я буду любить вас вечно, даже после того, как сделаю свой последний вдох.       Всё это не притворство. Ничто из этого не является актёрской игрой. Ничто из этого не является пьесой, которая закончится.       Всё это бессмысленно реально.       Слезы капают из уголков её глаз, пачкая простыни. Её захлёстывает наслаждение, неописуемое и прекрасное. Непохоже ни на что, что она когда-либо чувствовала в своём иллюзорном существовании.       — Это всё наяву?       — Да.       — Ты уверен, что любишь именно меня? — хватая ртом воздух, она крепче обхватывает его ногами. — Или того, кем я притворялась?       — Вас, Фурина, — лазурный свет исходит от него, разливаясь в темноте, ослепляя своей красотой. Такой же завораживающий, как само море, угрожающее поглотить её, и она позволила бы этому. — Всегда именно вас. ***       Позже, с ноющими мышцами и телом, покрытым его поцелуями, отмеченным его зубами, влажным от пота, она садится на стул и отхлёбывает из чашки чай, который он налил для неё. Сладкий, как ей нравится. Горячий в горле и разливающийся по венам. Между её бёдер что-то липкое, его сперма вытекает из неё, остывая по мере высыхания.       Ни один из них не спал. Только исследовали друг друга так собственнически и отчаянно, как только могли.       Скоро взойдёт солнце.       Это ужасное осознание. Небо становится светлее, луна заходит.       Он покинет её.       Он расчёсывает ей волосы, пока она пьёт чай, скрестив ноги в попытке не устроить беспорядок. Она думает о тысяче вещей, которые могла бы сказать ему, но ни одна из них не покидает её уста, беспокойство затуманивает разум.       — Ты можешь искупаться здесь, прежде чем уйдёшь, — кротко предлагает она, говоря в чашку.       — Спасибо, леди Фурина, но на самом деле я хотел бы вам кое-что показать.       — М? Что это такое? Подарок?       — Ничего такого интересного — говорит он ей, затем откладывает щётку, чтобы одеться самому, надевая тонкую льняную одежду и протягивая ей простое белое платье.       — Мы выходим на улицу?       — Никто нас не увидит, я обещаю. Ты можешь мне доверять.       Она доверяет ему больше, чем себе, но никогда бы не призналась в этом.       И всё же это вытекает из неё, проявляясь в её действиях, когда она молча берет платье и надевает его, оставляя свой чай остывать, а вместо этого берет его за руку, чтобы последовать за ним.       Небесный свет крадёт их обоих из сумеречного утра. ***       Это изолированный уголок где-то за морем, в котором он бывал только в одиночку. Позволяя ей обладать крошечной частичкой его (её, её, её) божественной силы, он окутывает её ею, держа за руку, ведя её, проходя босиком по поверхности воды, чтобы постоять под огромным чернильным небом с умирающими звёздами.       В ушах у него звучит грандиозная симфония, он вспоминает роковой танец и с болью вспоминает грех, за который нужно заплатить. —       Она грациозно опускается на колени, её платье цвета слоновой кости пропитывается водой, его гладкость струится вокруг её тела.       — Ой. Солнце уже здесь, — когда она откидывает голову назад, её жемчужные волосы падают, открывая мерцающие слезы, стекающие по бледному лицу. — Почему ты хотел, чтобы я это увидела?       — Красиво, не правда ли? Восход солнца над морем.       — Да.       — Обычно я прихожу сюда один, — говорит он, — но я подумал, что, возможно, вам тоже захочется это увидеть. В конце концов, вы неделями не выходили из дома. И шторы у вас всегда задёрнуты.       — Ох.       Тишина, успокаивающая и деликатная. Они остаются вместе, в бесконечном, бездонном море, одни на краю небытия.       — …Кто я для тебя, Невиллет?       Сияющее солнце поднимается над далёким горизонтом, окрашивая бескрайнюю воду и небо в оттенки огненного рассвета. Тепло разливается по его венам, по его крови — по его разуму и сердцу, эмоции яростно обрушиваются на него. Темнота сменяется светом, и луна исчезает, а вместе с ней исчезает и их общее уединение.       Он пристально смотрит на неё, придвигаясь ближе, пока их тела осторожно не соприкасаются.       — Вы…       Вдыхая запах моря, её всегда знакомый аромат, он задыхается от слов, о которых даже не подозревает.       Вы — кровь в моих венах, текущая вместе с жизнью;       Вы — эхо моего сердца, громко бьющегося в моей груди;       Вы — боль в моей душе, вечно любимая и обожаемая;       Вы — вода, которая поглотит меня, море, которое утопит меня, и я охотно вдохну всё, что вы есть и чем когда-либо будете;       Вы — нежный танец, который положит конец пятисот годам страданий, греху, который никогда не будет прощён, и всем жертвам, на которые никто другой никогда не смог бы пойти;       Вы — неподвластная времени красота на сцене, исчезающая, как только закрывается занавес;       — …всё, — тихо говорит он ей, опускаясь на колени позади неё, обнимая её, окружая её, защищая от солнца, когда оно проникает в них, — Вы для меня всё, Фурина.       И его убитая богиня плачет в залитом солнцем сверкающем море, но на этот раз она плачет не от печали и не в одиночестве.