Часть 1

Алое солнце закатилось за отёкший небосвод, спрятав свои лучи в предвечерней тьме готовившегося ко сну Египта. В храме потемнело, и Рэймсс зажёг старый потрёпанный светильник, подарив почти непроглядной темени ничтожную крупицу тёплого света. В такое время суток ему бы спать… Привычно не видя снов, проваливаться в пустую спасительную черноту, чувствуя шаткую, столь ничтожную призрачную свободу, заставляющую его первые секунды после пробуждения верить в её существование. Ему бы спать. Да эпистат приказал остаться и работать всю ночь. Сидеть, часами напролёт выводя аккуратные иероглифы. Что ж, по крайней мере, у него это выходило лучшем, чем у Эвы. Поймав эту мысль, Рэймсс даже усмехнулся впервые за весь день, похоже. Он не спал вторые сутки, и почти утвердился в своих догадках о том, почему его заставили сидеть в храме ночью и писать опостылелые, никому, как оказалось, не нужные тексты. Он не знал, что думать — творилась какая-то чертовщина: Дию казнили вчера на закате, Реммао практически не посвящал в свои планы, а Эвтида избегала его, теперь, похоже, не сильно-то и доверяя. А он ведь… Он ведь просто… Что? Не мог пойти против брата? Не мог найти в себе силы сказать «нет» и сделать по-своему? Не мог молчать, когда холодный клинок белобрысого охотника упирался ему под рёбра? Ведь не убил бы, точно же знал… Он вёл себя как трус. Предатель и ничтожный остаток мужчины, коим хотел быть — отступнические задатки черномага давали о себе знать. Эвтида имела полное право ему не доверять. В особенности после того, что он ей рассказал. Рэймсс понимал, и даже готов был принять. Со временем. Он не хотел больше быть трусом. Он хотел защитить важного для себя человека. Человека, без которого он теперь, похоже, и жить-то не сможет. Эпистат что-то знал — он был уверен. Он был уверен, потому что удерживал себя от дрожи каждый раз, стоило лишь почувствовать металлический взгляд, пробирающий спину почти что до самых костей ничуть не хуже ледяного холода; когда сидел по утрам и вечерам за столом, пытаясь протолкнуть кусок чего-то съестного в горло. Он был уверен, потому что всё естество черномага кричало ему бежать отсюда со всех ног и поскорее. Он был уверен, потому что Дию казнили вчера на закате. Видел, как горло её, перерезанное так, чтобы жизнь сразу не оборвать, но и продолжить её не позволить, содрогалось в предсмертных хрипах. Как она, вся грязная и такая до ничтожности беспомощная, плевалась кровью, моля — он был уверен — Анубиса забрать её наконец в подземное царство. Он был уверен, и бездействие верховного эпистата страшило его всё больше. Однако ложных надежд не дарило — Амен знал, догадывался, предполагал. Доказательств не имел, да. Однако ж, нужны они разве ему были? Ведь Дию он казнил и без их наличия. У него ведь было его знаменитое чутьё… Тростниковое перо хрустнуло под давлением напряжённых пальцев — Рэймсс думал не о том, пытаясь выводить доселе красивыми получавшиеся египетские иероглифы. Пытался выкинуть вздорные мысли из головы, однако раз за разом терпел сокрушительный крах в победе над самим собой. — Чёрт. — пальцы, испачканные теперь в чернилах, размазали ещё не высохшие символы, лаконично сложившиеся в слова — пришлось начинать заново. И он вновь писал. И вновь думал. И вновь и вновь переписывал смазанные буквы на сухих листах извечного папируса. Усталость отошла на второй план, и Рэймсс заставил себя забыть о ней. Когда великий Ра наконец взошёл на небосвод, и первый луч его проник в храм, скользнув невесомо по столу, усыпанному исписанными листами бесполезного теперь папируса, Рэймсс наконец закончил. Странно, но ему даже удалось отвлечься на время. Поэтому он выписал последний иероглиф столь каллиграфично. Впрочем, первые и последние его удалённые от реальности мысли прервал стук тяжёлых шагов. Знакомая поступь заставила напрячься, и «писарь» отложил тростниковое перо подальше. И от себя, и от греха. Перед ним, в ещё не освещённой лучами встающего солнца тени храма предстал он. Сам эпистат расположился у стены, предательски скрытый дружественной обычно черномагам тенью. — Господин… — начал Рэймсс, когда его прервал привычный низкий голос. — Написал? — Да. Он молча протянул лист, и охотник, смерив несосредоточенным взглядом даже текст, почти одобрительно кивнул: — Уже лучше. Рэймсс вскинулся, сложив руки в замок за спиной — так непривычно. — Я могу идти? — спросил, всё так же смотря прямо и гордо. Молодой идиот — так отчаянно сопротивлялся, пытаясь бороться со всем миром почти в одиночку. Смотрел сейчас своей погибели в глаза и почти не страшился. Почти. Это ужасное слово всегда портило его идеальные планы. Почти идеальные. Эпистат кивнул отрывисто, прошил взглядом будто в последний раз, и Рэймсс развернулся, стараясь не спешить к выходу так очевидно. Однако секунду спустя его уже настигли, беспощадно превратив ледяной каменный пол почти что в кровавое поле боя. Прижали к стенке, и дышать вдруг стало трудно. Рука, обжигающе холодная, обвила, змея словно, изящную не по-мужски шею, не сдавив пока до хруста позвонков лишь потому, что хозяин её жаждал ответов. — Сам скажешь, или мне по-другому спросить? — говорил лаконично, за деланным спокойствием этим пряча непомерную жестокость, грозящую Рэймссу с каждым разом всё больше. Солнце вставало слишком медленно, и тень, укрывшая две фигуры в собственной чёрной глубине, отступать не собиралась. Черномаг промолчал, а рука сжалась сильнее, дуновением почти-что-лёгкого ветра скользнув вдоль кадыка, дрогнувшего судорожно. — Спрошу ещё раз, но теперь ответ попрошу конкретизировать. — голос почти сорвался на шёпот, отразившись пугающим эхом от каменных стен храма. — Черномаги. Кто. Рэймсс замер, вскинув взгляд. Он чувствовал себя так ничтожно, стоя меж эпистатом и стеной. События вновь возвращались к своему началу — эпистат требовал от него ответа. «До пошёл ты» — единственное, что вертелось на языке, стремясь сорваться с губ, однако Рэймсс терпел, не желая пока болтаться в петле на площади Фив, занимая время праздных зевак. Он не Эвтида — ему ничего не поможет. Где-то внутри, прямо в желудке, похоже, рождался мерзкий страх. Столь противный, что хотелось выблевать его вместе со всем, что не съел на ужин. Он скользил когтистыми липкими лапами вдоль стенок внутренних органов, стремясь выбраться наружу и подчинить своей омерзительной ничтожной воле. — Мне повторить? — он надавил, навалившись, и в глазах его Рэймсс отчётливо увидел свой конец. Дрогнув, кадык прокатился вверх-вниз, замерев по итогу, и голос, хриплый, но не надломленный, показался самому Рэймссу слишком ничтожным. — Я не знаю. — всё, что он смог тогда выдавить. Бледные губы охотника сжались почти что в тонкую полоску. Он нахмурился еле заметно в предутренней тьме, и Рэймсс по инерции вжался в стену, что давила на выпирающие лопатки беспощадно-сильно. Чужая рука, кажется, раздробила её почти что близ его головы. — Ответ неверный. Он шипел, змеёй извиваясь вокруг черномага, готовый вмиг, словно удав, задушить свою беспомощную жертву в одно мгновение. Чего ему это стоило? Лёгкое движение руки на шее мальчишки — и конец настигнет в единую ничтожную секунду. — Я знаю о том, что черномаг есть в деревне, только по слухам. — он удержал голос от предательской дрожи колоссальным усилием. Чувствовал, как смерть дышала ему в затылок почти-что-нежно. Так стремилась забрать его в свои бесформенные лапы, что поджидала ежесекундно его простой оплошности. Амен фыркнул, отдёрнув руку от чужой шеи, как от чего-то ему противного. Проследил за очередным судорожным движением острого кадыка, дрогнувшего в неизменной тени. Кивнул в сторону выхода, и Рэймсс, вновь так по напускному уверенно вскинув голову, обогнул совсем не грациозно его крупную фигуру. Он думал — пронесло. Он верил — время есть. И он ошибался, пытаясь найти хоть что-то хорошее в отсрочке эпистата. Не находил. Идеалы и мечты рушились под гнётом жестокой реальности, крошась на куски и стираясь в пыль. Он чувствовал чужой взгляд, до костей пробирающий и кости эти ломающий; но шёл, не оборачиваясь, стараясь добраться до двери как можно быстрее и двигаться при этом как можно медленнее. Очередные противоречия донимали его уставшее от двух бессонных ночей сознание. Ему надо было сообщить Эвтиде. Не брату — с него хватит. Он не хотел ничего говорить Рэммао, готовому подставить любого ради своей выгоды. Его брат был настоящим черномагом, таким он растил и его самого. Рэймсс не хотел. Не хотел предавать и быть предателем. С него хватит — твердил себе, когда брат отправлял их с «Дарующей жизнь» на очередной заказ. Противиться они не могли по вполне понятным обоим причинам. Потому, скрывшись во мраке, молча выполняли то, что от них требовалось. Эвтиде надлежало учиться, потому Рэймсс вновь терпеливо ждал, пока она выполнит задание. Когда луна, привычно заняв законное место на потемневшем небосводе, блеклой дорожкой осветила их чёрные, как ночь, маски, с заданием было покончено. Мёртвый привычно теперь лежал неподвижно, и иррациональный холод покидал помещение. Кивнув, Рэймсс поправил накидку. Им пора было уходить. Едва они ступили за порог комнаты, с нижнего этажа раздался чей-то шепот. И обоим всё вмиг стало ясно, когда почти не слышный голос разделился на два, а потом ещё и на три, кажется. Прикрыв глаза на секунду, Рэймсс постарался отыскать где-то в глубине себя остатки опостылелых решительности и спокойствия. Неслышно выругавшись себе под нос, вместо них нашёл лишь руку Эвтиды, стоящей поблизости. — Он всё знает. — Рэймсс был уверен, кивнув в сторону лестницы, что девушка поймёт, о ком он. — Я задержу их, а ты — уходи через тайный ход. Не жди, сразу беги домой. Она застопорилась, силясь в прорезях маски разглядеть чёрные глаза того, кто сейчас хотел пожертвовать своей жизнью ради её. Однако ж, если эпистат всё знал, смысл был скрываться? Наверное, был. — решила Эвтида, крепче сжав руку Рэймсса. Она верила ему и в него. Она хотела сказать тогда, как сильно любит его, ибо другой возможности могло не представиться. Она хотела остаться близ него, потому что знала, что они оба обречены в любом случае. Она хотела извиниться за то, что избегала его и недоверяла. Но вместо этого стояла, бессмысленно силясь рассмотреть эти глаза в тонких прорезях маски. Не выдержал — дёрнулся, подтолкнув Эву к противоположной стороне. Намекал столь очевидно — время теряла, подставляясь всё больше. И она поняла. И подводить его теперь не захотела, пообещав вдруг самой себе, что не забудет этого никогда. И Рэймсс знал. Чувствовал буквально два дня назад то же самое. Как ничтожно это было — сбегать каждый раз, стоило лишь наступить кому-то им на хвост. Если это и была жизнь черномагов, никто: ни Эва, ни Рэйм так жить не хотели. Как ироничен был факт того, что от них никогда и ничто не зависело… Им надоело. Они устали. Они хотели отдохнуть от этой извечной беготни от смерти в погоне за жизнью. Обречённость смотрела им в глаза, не стесняясь своей очевидной наготы. Они чувствовали, как горло сжимала её тонкая крепкая рука, перекрывая доступ к опостылелому кислороду; дарила постепенно ту чёртову желаемую, но никогда не досягаемую свободу. Не в том виде, о котором они мечтали. Пальцы женские, пробежав по его исчерченному венами запястью дуновением надуманно лёгкого ветра, что извечно гулял на пологих берегах прекрасного Нила, тяжёлым клеймом жестокой реальности отпечатались на испещрённой царапинами коже, когда Эвтида скрылась за спиной некроманта. Он выдохнул почти не слышно. Вновь прикрыв глаза, проклял себя и всех существовавших богов лишь за то, что не возымел возможности прожить обычную человеческую жизнь. Он ждал, смотря на лестницу, слыша уже шаги охотников, старающихся быть, кажется, как можно тише. И когда на верхней ступени вырос до знакомого острого ощущения металла под рёбрами широкий силуэт, он был готов. Они схлестнулись взглядами, и Амен знал — он был уверен — что черномаг из-под маски глядел аккурат в его жестокие льдисто-голубые глаза. Не было здесь того красноволосого незнакомца, что прикрыл им задницы тогда, пару дней назад. Не было. И Рэймссу пора было показать, на что он вообще способен. Тишина, став практически осязаемой, сдавила пространство почти ощутимо, так, что Рэймсса в сторону повело, когда лезвие ножа, прервав её, разрезало воздух, просвистев у головы в паре сантиметров. Не дёрнулся бы — валялся уже б у ног эпистата. Он оттолкнул от себя одного из охотников. Тот влетел в стеллаж с глиняной посудой, посыпавшейся ему и ещё парочке его дружков на головы. Второй, так же получивший отпор лишь в качестве неслабого пинка, скатился по лестнице. Рэймсс не думал — действовал по инерции. Когда-то его учили искусству боя, но он давно не практиковался в этом. Однако мысли вновь предательски смешались, стоило лишь над ним нависнуть верховному эпистату. Он поднял его так легко, будто черномаг совсем ничего не весил. И вскоре в остатках глиняной посуды валялся он сам. Поднимался, придерживая на лице маску и упрямо игнорируя осколок, впившийся в руку. Обходил врага медленно, взглядом судорожно мечась по комнате, в поисках мест отступления. Вновь сбегал? Он не мог найти больше выхода. Охотников было десять. Он — один. Лезвие мелькнуло в руках эпистата, отразив свет полуживой луны, трусливо пробравшейся чрез дверной проём. Боль, не знакомая доселе, пронзила живот, лезвием ярким бликанув в посеребрённых неживых глазах охотника. А Рэймсс внимания не обратил, кажется, почти-совсем. А может, впрочем, ему только казалось, что ткани рвались под давлениеи так знакомого ему металла, коим эпистат и без того извечно сжигал ему спину. Может, только казалось ему, что пред глазами все темнело предательски быстро. Может, казалось, как ноги всё труднее становилось удерживать в нужном положении. Да. Ему лишь казалось. Ему лишь казалось, и он продолжал бороться, на иллюзии внимания не обращая. Нож, на необходимость которого он не надеялся, оказался в руке. И черномаг, согнувшись так резко, что никто и среагировать не успел, полоснул вдоль чужой ноги, распоров кожу от бедра почти что до самой лодыжки. Ему плевать было теперь, что и как было с ним. Он ликовал теперь, что человек, убивший стольких людей, пополнил и другую свою коллекцию новым серьёзным увечьем. Он ликовал, что сумел выиграть бесконечно необходимое время для Эвтиды. Он ликовал, когда охотник, зашипев, чуть ли не пинком отбросил его от себя, давя проклятья сквозь зубы. Сплюнув кровавую слюну противнику под ноги, Рэймсс кинулся в комнату, оттолкнув дверь с такой силой, что та, кажется, заставила и без того непрочные стены содрогнуться. Из окна на него смотрел плохо освещённый город. Рэймссу плевать было, стояли ли другие охотники внизу, под окнами, или нет. Шанс был. И он должен был им воспользоваться. Не должен был выпустить и без того почти оборванную нить из судорожно дрожавших пальцев. Оттолкнувшись, выпрыгнул, испытав свободу в полной её мере — когда ветер дунул в лицо, откинув волосы; когда завис в воздухе почти-что-надолго; когда… Услышал, как за спиной дверь разлетелась в щепки; как кто-то сорвался на душераздирающий крик, и низкий голос эпистата отдал очередной приказ. Его это не взволновало. Он приземлился почти-что-мягко, чудом не изломав себе ноги. Обернулся и позади никого не заметил. Это была немыслимая удача. Попутным движением руки поправил маску и сорвался на бег, ладонью скользнув вдоль окровавленного торса. Оглянулся, заметив вдалеке уже выбегающих из дома охотников. Они его не догонят. Не догонят, потому что Рэймсс спрячется в переулке и доберётся до деревни так. Каким чудом у него это вышло? Он сам не знал. Однако чудо было не вечно, как и всё в его угасающей с каждым судорожным выдохом жизни — какое-то время, и верховный эпистат со своим отрядом стоять будет у дома Эвтиды, как стоял теперь сам Рэймсс, озираясь по сторонам, словно неумелый фиванский вор; еле слышно барабанил в дверь. Та открылась почти не слышно. Девушка, не поверив глазам, втянула его внутрь за шкирку. Он улыбнулся ей так почти-натянуто, приняв объятия, что привык дарить сам. Однако Эвтида, испачканная теперь его горячей кровью, отпрянула вскоре, оглядев его пристальным взглядом. Он вздрогнул. Выслушав её упрёки, усмехнулся из последних сил, проведя окровавленной рукой по перебинтованному теперь торсу. — Мне конец. — выдохнул через время еле слышно, уперев горячую спину в ледяную почти стену. — Исфет, тебе надо было сбежать, Рэйм. — бубнила стоящая к нему спиной Эвтида, но он прервал её: — Я обещал, что не брошу тебя, Эме. И я рад, что хотя бы сдержал слово. — с тихим стоном поднялся, сев удобнее, как ему показалось. — Амен знает и обо мне, и о тебе, и о брате. Он ждал, чтобы взрастить нашу панику и заставить оступиться ещё очевиднее. Я не знаю, что делать дальше. Обречённость угнетала похлеще поджидающей за дверью смерти и сжатой рукой эпистата шеи. Рэймсс был уверен — Реммао найдёт выход, спасётся. Но Эва… Впрочем, у верховного эпистата была какая-то личная к ней симпатия. Возможно… Он дёрнул головой, пытаясь прогнать совершенно дурацкие мысли. — В любом случае, я обречен. Это — он кивнул на бинты, перепачканные ярким, в лунном свете бордовым цветом. — уж точно является доказательством. Хотя, ему и они не нужны. Молчание, вязкое и тягучее, повисло в воздухе, неумело подражая извечной страшной тишине. — Прости меня. — раздалось через время, и Рэймсс вздрогнул. Вздрогнул, когда «Дарующая жизнь» опустилась на кровать рядом с ним. — Что? — Прости, что позволила себе сомневаться в твоей надёжности. Он усмехнулся, кивнув: — Я уже давно простил тебя, Эвтида. Не винил даже. Она, облегчённо выдохнув, перевела тему: — Нам повезло, что Агния — моя соседка — уехала в город на три дня. Иначе бы… Так они и просидели, болтая почти что всю ночь. Найдя в сундуке у Агнии невесть откуда взявшуюся мужскую накидку, Эвтида вручила её Рэймссу, пытаясь заставить себя поверить в то, что это хоть как-то поможет. Отвратительное предчувствие липко ползло вдоль позвоночника, почти заставляя вздрагивать от каждого скрипа и уличного шороха. Что ж, Рэймсс знал, что его ждёт. И почти не страшился. Почти. По утру охотники так и не вернулись, а потому, оба горе-писаря отправились в храм выполнять ту единственную работу, которая от них требовалась — практиковаться в письме. На удивление, иероглифы получались настолько ровными, будто Рэймсс каждый выводил по часу. Солнце уже садилось, когда в храм неспешно зашёл Тизиан. На некроманта даже не взглянул — потребовал Эвтиду, и Рэймсс всё понял вмиг, встретившись с зелёными глазами напряжённой девушки. Кивнул непроизвольно, в жалкой попытке изобразить опостылелую уверенность. Как жаль — он не был хорошим актёром. Он знал, что видит её в последний раз. И она знала. Сжала руку его напоследок мимолётно, прикоснувшись еле-еле, клеймила привычно теперь навсегда. И скрылась. Исчезла в далёком зале, уведённая Тизианом почти под руку. — Прощай, «Дарующая жизнь». Она правда подарила. Правда великодушно позволила прожить счастливые моменты, скрываясь под навесами в объятьях с ней… Теперь это было почти-неважно. Храм опустел. Опустел так, что извечная чёртова тишина надавила на барабанные перепонки слишком уж сильно, чуть не заставив скорчиться и упасть на колени, ладонями в четных попытках зажав окровавленные уши. Знакомая тяжёлая, но теперь отрывистая, поступь раздалась в паре метров, вырвав Рэйма из осточертевших страшных раздумий. Он почти отпрянул. Почти вжался похолодевшей спиной в такую же ледяную стену. Почти осел на каменный пол, в поражении склонив голову к ногам верховного эпистата. Почти. Стоял, совершенно не двигаясь, смотрел в ледяные глаза теперь прихрамывающего охотника, так глупо пытаясь играть идиотское бесстрашие. Тот смеялся над ним молча, но, кажется, так откровенно. Почти пожирал его взглядом. Почти убивал даже без какого-либо оружия. Почти душил, сжимая привычно его горло в вытатуированной бледной руке, даже не касаясь на самом деле. Рэймсс уже ненавидел это мгновение. Уже не терпел. Уже мечтал умереть. Так глупо, трусливо и по-отступнически почти-что-привычно. — Заказ выполнить удалось? — голос трафаретно отразился от стен, эхом тихим разойдясь по каменному храму. Ни капли насмешки. Ни толики издёвки. Сухой вопрос, ответа и не требующий. Лишь демонстрирующий полную осведомлённость. — Я не понимаю, о чём вы. — стоял на своём так по-геройски глупо, в четных попытках спасти чужие жизни и не обречь свою. И руки дрогнули, привычно сцепившись в замок, не будучи спрятанными за спину. Пытался обыграть человека, что видел его теперь насквозь. Четно придумывал оправдания, бескомпромиссно стоя на своём. Но все его аргументы и ничтожные надежды в очередной раз рухнули, рассыпавшись в прах, стоило лишь эпистату, дёрнувшемуся вперёд, задрать его накидку, отбросив её куда-то в угол. Время, казалось, замерло до того, что Рэймсс возымел возможность услышать перестук своего замедлившегося, почти заиндевелого сердца в гробовой тишине предночных сумерек. Амен, удовлетворённо кивнув собственным мыслям, пробежал пустым взглядом вдоль окровавленных тряпок на чужом теле; и шезму, вздрогнув, отступил, вновь сдавшись под чужим напором. — Признаться, я недооценил тебя. Ты изрядно подпортил мои планы. — помедлив, всё же продолжил, — И… — скосил взгляд вниз, на бинты; ступил на здоровую ногу, так привычно отрезав путь к выходу, дав наконец окончательно понять: бежать было некуда. — Я старался. — слова желчью расплавленной лились с губ, ища выход в этой последней словесной перепалке. В этом комке предсмертных чувств и бесполезных эмоций. И Рэймсс не видел смысла отрицать столь голые прямые факты. Он проиграл. Проиграл и хотел принять заслуженное поражение достойно. — Я тоже постараюсь. — губы его дрогнули в надменной ухмылке. — Чтобы ты поскорее дал нужные мне ответы. И больше Рэймсс уже ничего не слышал, согнувшись, когда чужой кулак саданул в аккурат уже изрядно пострадавший живот, размазав кровь с бинтов по всему торсу. Это был конец. Его собственной жизни. Это был предел. Его мечт и целей. Это был последний момент. Его шаткой свободы. Всё было кончено. Всё стало кончено в тот самый момент. В тот самый момент, когда он, сойдя с колесницы, ступил на заражённую хворью землю. Всего пару недель назад… Всего пару недель назад, когда он на самом деле и помыслить-то не мог, что конец его настигнет в руках верховного эпистата. Так скоро. — Всё кончено. Забирайте его. — голос звенел холодным металлом, отражаясь от каменных стен, из-за которых выходили прибывшие охотники. Лился расплавленной сталью по полу, на коем лежало истекающее кровью тело черномага, что был готов к своей судьбе уже давно. Дно человеческой души дна не имеет — думал Рэймсс, смотря тогда на измазанный в крови пол — всегда есть возможность увидеть что-то ещё страшнее, почувствовать что-то ещё острее, ощутить что-то ещё сильнее… Он не жалел, нет. Он просто знал — всё было кончено.