Часть №1, Она же последняя

Из Путеводителя "Автостопом по Галактике" Дугласа Адамса нам известны следующие занимательные факты: Поэзия вогонов занимает третье место во Вселенной по отвратительности. На втором месте — стихи азготов с планеты Крия. Во время презентации нового шедевра поэтиссимуса Хряка Изящнейшего «Ода комочку зеленой слизи, найденному летним утром у меня под мышкой» четверо внимавших скончались от внутреннего кровоизлияния, а председатель комиссии по присуждению Ноббилингской премии чудом спасся, откусив себе ногу. Хряк, как сообщают, остался разочарован итогом презентации и собрался было читать все двенадцать книг своей саги «Бульканье в ванной», но тут его собственные внутренности в отчаянной попытке спасти цивилизацию устроили ему кровоизлияние в мозг. Самые отвратительные стихи, а также их создательница Паула Нэнси Миллстоун Дженнингс из Гринбриджа (графство Эссекс, Англия) были уничтожены вместе с планетой Земля. Рассмотрим внимательно творчество расы вогонов - во-первых, потому что они довольно полно описаны в "Путеводителе", а во-вторых, потому что из их бессмертных строк выплывает интересный межкультурный парадокс. Итак, герои Адамса крепко примотаны на корабле вогонов на капитанской рубке. Главный вогон Простатник Джельц с садистическим удовольствием читает им свои стихи - Форда плющит и колбасит, Артур спокоен. Звучит следующее: Oh freddled gruntbuggly, Thy micturations are to me  As plurdled gabbleblotchits  On a lurgid bee.  Groop, I implore thee, my foonting turlingdromes  And hooptiously drangle me  with crinkly bindlewurdles,  Or I will rend thee in the gobberwarts with my blurglecruncheon  See if I don't.  Понять это с разбегу довольно непросто - и мы не будем следить за последующей творческой мастерской в сюжете книги, перейдя к более интересным вещам. А именно - как об эту штуку разбиваются наши переводчики на русский язык. Потому что задача им предстоит в принципе нерешаемая - дать определение плохой поэзии вообще, пусть даже только в виде примера. И далеко не факт, что самому Адамсу это удалось, хоть он и сверхмастер по высмеиванию любых штампов и пошлости. Итак, что точно есть в исходнике: 1. Редкие устаревшие слова вперемежку с современными оборотам - так показаны провалы стиля. 2. Искуственные псевдослова, склеенные из нескольких корней - где какие-то части слова могут вытянуть ассоциативный образный ряд. 3. Сбивка ритма в финале, корявая и брошенная рифма. (Вполне возможно, что есть что-то ещё, но тут мои познания в поэтике чужого языка заканчиваются). Видно невооружённым глазом, что упор этого примера-определения сделан на втором пункте - на псевдословах с многозначными фонетическими аллюзиями. То есть как раз на тех самых "словах-бумажниках" кэролловского Шалтая-Болтая из знаменитого "Бармаглот" ("Варкалось. Хливкие шорьки..." - и т.д.) Адамс не мог этого не знать, кстати, - что ж, он так не любил "Алису в Зазеркалье"? Переводчики честно пытаются, сознавая важность этого пункта, перевести английские псевдослова на такие же русские. И тут начинается натуральный парадокс. Потому что в русском языке это НЕ ЕСТЬ плохая поэзия. Вот такая неожиданность. Это у нас называется фонетической звукописью, новаторством-футуризмом, поэзией абсурда - как угодно. У нас есть Северянин, Хлебников и Пригов, как минимум, чтобы не называть это плохой поэзией. К тому же это всего лишь техника - кому придёт в голову называть рисунок плохим только из-за того, что он выполнен не красками, а, скажем, аэрозолью? И переводчики бьются со всего размаха об эти подводные скалы, и у них получается следующее: 1. О, секноватый вурлапюк! Твои соченья мне милы,  Как бляпистые плюквинки  Распупленной пчелы. Но ты еще пришрякнешь, мой брюклый слюзоплыз, И хлупко берданешь мне  Преклявыми зозювками,  Не то я на мелкие цупцики разнесу тебя своими грызлохаплами, Не сойти мне с этого места! (С.М. Печкин, 2004) Чудесная вещь и блестящие находки. Если Адамс хотел показать настоящую красоту постмодернисткой поэзии вогонов, то переводчику это удалось передать. 2. О, захверти хрубком! На хлярой холке,  Охреневаю мразно  От маслов с наколкой.  Фриклявым шоктом я к тебе припуповею, И уфибрахать ты, курерва, не посмеешь.  А то, блакуда, догоню и так отчермутожу,  Что до круземных фрагоперов не захбудешь -  Чтоб мне не быть вогоном, паска!  (В. Баканов, 1997) Тоже сделано замечательно, язык благородной "зауми" завораживает. Но переводчик почувствовал, что что-то не то - и... попробовал стилизовать стихотворение под блатную песню. Мимо. Качество поэзии не зависит от жанра. 3. Как суетны и бздоподобны Мне мочеиспускания твои!  Как на букашке, хворой и безродной, Обрыдли лишаи. Тебя я заклинаю, хряпни По грымзам драндулетовым моим И круговертно сдрызни мои мощи,  Не то тебя в злокобеляцкий коржик сверну я биндельвурделем своим.  Смотри же у меня! (Юрий Аринович, 2003) Лобовая попытка прорваться - с использованием "плохих" слов и тем. Довольно наивно, потому что таковых не существует в природе. "Бздоподобны" и "биндельвурдель" - это шедевры. 4. А ты обдрыг сегорда не марла, А я так мрал, балурился и хмарил... Что вот обдрыг взбурмят варлабола, варлабола... И ты взофрешь в отвахренные чвари! (Вадим Филиппов, 1995-1997) Хорошее решение - прямая аллюзия на песню "Колокола", классический образец наипошлейшей дворовой лирики. Но у кого повернётся язык назвать песню, на которой мы все выросли, плохой? Да и словоформы-"эвфемизмы" довольно забавны. 5. О, возбуждают до содомитского хрюканья Меня сии позывы болезненные, Как большая пчела бородавчатая, Ищу, заклинаю тебя, моя смолофонтанная роза. Меня потряси до крика в судорогах и корчах, О, я тебя, бородавчатоскользкую, крепко сожму,  До синяков и чтоб хрустнула! Вот увидишь! (Евгений Щербатюк) Честный отказ переводчика от притягательного словотворчества, поклон ему за это. Второй поклон ему - за потрясающий образ "смолофонтанной розы" в этом панковском стихотворении. 6. Ты снова малую нуду стравляешь паразит Оманчиво струя твоя в тазе хрюкожурчит О словно сальная бчела копается в мозгах, Наощупь я бреду вопя на мнущихся ногах, Сипя терзаю я себя болючими слезьми, Молю не мучь меня мо-мо-чеиспусканьями! О скоро ль хрястнет под пятой твой шейный позвонок? О я могу, о я смогу, еще бы я не смог!.. (В. Власов) Ещё один "панковский" путь, заводящий чуть дальше, чем предыдущий, в неведомую страну плохой поэзии. Но опять же - "бчела", "болючие" и ровность ритма-рифмы нас туда так и не пустят. 7. О мужеложка, лесная вонючка! Твои экскременты холю и лелею,  Как прыщик-колючку так штучка лелеет, Что носит название Трудная Пчелка! О вырви скорее, тебя заклинаю, Зловонные кИшки мои, и печенку, С гиканьем брось это все в мясорубку, И покрути рукоять потихоньку. Медлишь? Не стоит! Иначе я встану, С хрустом вращая глазами и хищно, Тушку несвежего вида твою молодую, Буду терзать я, пока не устану. (Сергей Зефиров, 2005, май) А вот это уже заявка на победу! Если не обращать внимания на "плохие" слова, то здесь можно найти несколько приёмов, действительно отвечающих за понятие "плохой поэзии" в русском языке. Выше они, кстати, не встречались. Во-первых, общая путаность изложения, корявость построения фраз. Затем убийственная рифма "лелею - лелеет". Слово "кишки" с ударением на первом слоге. И, наконец, неуловимое ощущение подражания кому-то. Ах!.. В качестве вывода позволю себе предположить следующее: целенаправленно написать плохие стихи - почти невозможно. Но огромное их количество, встречающееся в природе, говорит о том, что их можно легко получить в промышленных масштабах - в бесконечных попытках целенаправленно создать гениальную нетленку. А раса вогонов далеко не так проста, как кажется на первый взгляд…