Часть 1

      Лейгары всегда были известны не самым тривиальным талантом создавать театральные постановки чуть ли не из каждого выхода в город.       Что было ложью.       На самом деле из каждого. Люди и сами не понимали, что именно они были тому виной.       Мы же просто жили.       Наш отец решительно не хотел строить дом, поэтому взял, да и поселился с четырьмя детьми мал мала меньше в заброшенном особняке Беккер-филд в самом центре острова. Дорогу к большому городу при каждом приливе затопляло, тем самым отрывая нас от цивилизации. Была и железная дорога, но поезда ходили раз в месяц, а может и того меньше.       Мой старший брат, Эддард, был, наверное, самым ярким представителем Лейгаров за всю династию. Он обладал тем, что так ненавидели и одновременно обожали люди: обаяние и способность это обаяние правильно использовать.       Мой младший брат Уильям, был не из тех, кто обаянием обладал. Люди обычно не очень-то и жаловали его сарказм и иронию, которыми он мастерски оборонялся от общества вокруг. От любого общества.       Люди говорили, что он дикий, антисоциальный, хоть и уехал из дома на учебу.       И был я. Неудавшийся священник, которого выгнали из семинарии три раза и каждый раз я возвращался вновь. Но в этот раз я ушел с концами. Отец еще не знал об этом — я боялся что, как только он узнает, я отправлюсь туда опять.       Люди говорили, что я был не от мира сего, но много не требовали.       О сестре лучше было не упоминать. Никто из семьи Лейгаров никогда не упоминал ее.       Кроме Уильяма, писавшего мне обо всем подряд. Естественно в строжайшей тайне. «      Кейти стало сегодня ночью совсем плохо. Мы были в гостиной, ругались, как всегда. Эддард все доказывал что-то отцу, а тот и слушать не хотел. И как только отец поставил перед фактом Эддарда — нет, нет и еще раз нет — в воздухе запахло паленым фетром.       Кинувшись наверх, мы увидели, как горят гардины, а Кейти, сидя перед ними, продолжает подбрасывать одну горящую спичку за другой. С ней была Мередит — пытаясь остановить ее, она обожгла все ладони. Мне пришлось сидеть с ней всю ночь и, поверь, это была не самая худшая компания. Хуже было врать потом Ирвину, что его любимица просто неудачно взялась за противень.       Как я сказал Мередит тогда: «Наше бездействие — наше преступление». Но ни отцу, ни тем более Эддарду, ничего доказать нельзя. Отец с нетерпением ждет каждой жалкой газетенки, в которой нашу семью обольют помоями и выставят полными идиотами. И с радостью читает эти статьи вслух, смакуя самые нелестные эпитеты. И уверяет, что разнесет редакцию в щепки. Однако ничего не происходит. Газеты продолжат поступать и, если все продолжиться в таком темпе, мы станем знаменитее королевской четы. Эддард, конечно, сжигает их пачками, но это не помогает. Только разжигает вражду между ними еще больше. И еще: помнишь, как Эддард любил Кейти? Так вот забудь.       Кажется, он вполне себе может ее убить.       К Кейти меня и близко не подпускают ни тот, ни другой. Но я найду путь помочь ей, обещаю. Приезжай скорее. Еще немного и я сойду от этого все с ума. Это было бы странно, учитывая, что я психиатр».       Я возвращался домой не так часто, как хотел папа. Но Рождество пропускать было никак нельзя. При любых обстоятельствах, при любом состоянии, нужно было оказаться в Беккер-филде.       Особенно в Рождество, выпадающее на похороны. Борода моя, которую я так неудачно решил отращивать, вся покрылась инеем. Глаза слезились от северного ветра прямо с гор.       В поезде не было ни единой души. А еще не было отопления, так что я так и оставался всю дорогу в пальто, шарфе и шляпе. Перчатки я потерял еще на станции, так что руки прятал в дырявых карманах пальто. Это не особо и помогало.       И я уже несколько раз пожалел о том, что вообще поехал туда.       Кондуктор прошел мимо меня будто и не заметил.       Может, я и правда в поезде-призраке?       На станции был лишь один человек.       — Извините, мистер, а как мне можно добраться да Беккер-филда, в такую то погоду? — максимально дружелюбно поинтересовался я у незнакомца, закутанного с ног до головы. От человека были видны лишь бегающие черные глазки.       — Ну это… Как его. — незнакомец вдруг захихикал. — Туда.       И махнул рукой в сторону дома.       — Да нет, — принялся я объяснять ему. — Я знаю где поместье, я там жил. Я Реймонд Лейгар, если слышали о таком. Как мне добраться до него? Просто погодка, знаете ли, — шмыгнул я, пытаясь не чихнуть. — не такая уж подходящая для долгих прогулок.       Незнакомец опять захихикал. И ушел.       Я постоял, подумал над тем, что слишком много не понимаю в этом мире. Слишком многое пропускаю.       А, собственно, может, это и к лучшему.       И все-таки я пошел пешком. Руки окончательно замерзли. Ноги периодически утопали в снегу по щиколотку, а из-за двух тяжелых чемоданов я шел еще медленнее.       Но вот, особняк Беккер-филд. Раньше он был той еще развалиной: на крыше вили гнезда птицы, то и дело толпы крыс перебегали из одного угла в другой и пару из них точно попали в ловушки из толстых слоев паутины.       Но как только Эддард решил все финансовые неурядицы, дом сразу преобразился. Может, так сказался на нем его брак, а затем и ребенок.       Может быть, брак и правда изменил всё.       Белоснежные занавески у единственного ярко освещенного окна слегка колыхнулись. Неужели сюрприза не получится?       Стоило мне отворить дверь своим ключом и нырнуть в долгожданное тепло темной прихожей, я сразу услышал — нет, все было по-прежнему:       — Нужно будет посмотреть его язык при случае. — услышал я голос отца.       — Язык? — переспросил я громко, снимая обувь. Вьюга вдруг стукнула по ставням, шторы беспокойно затрепетали. Ставнями пользовались лишь при жутких снегопадах смешанными с порывами ветра с верхушек гор.       Как же приятно было вернуться в привычный полумрак дома.       — Да, язык. — нисколько не удивившись повторил отец.       Из полоски теплого света вынырнул Эддард. В белоснежной рубашке, с закатанными до локтей рукавами и полотенцем, закинутым на плечо, он будто вышел прямиком из очередного воспоминания о нашем детстве.       — Он думает что, бросив семинарию, ты тут же заразился сифилисом. По-моему из черного хода монастыря есть прямой путь до борделя. — и засмеялся. — С возвращением, братик.       И кинулся обнимать меня. Никакой печали в его глазах я так и не заметил. Только я хотел спросить про Кейти, как одернул себя. Он не должен знать что Уильям писал мне об этом, иначе будет плохо всем. Эддард умел ругаться — с толком, с ритмом, с расстановкой.       — Ирвин ушел в лес, уж не знаю, чем он там занимается. Ловит белок? Говорит, что кого-то чуть больше белок, но как-то не верится. А Мередит? Мередит просто прекрасно чувствует себя. Папа решил, что она умница. А ведь она и правда умница, не так ли?       Все это он протараторил на одном дыхании. А я даже не успел задать ни единого вопроса.       Сразу понял: что-то здесь не так.       Рождество у нас всегда было семейным праздником. Но никогда счастливым.       А в день похорон Кейт вдруг стало.       Пока мы были бедными, единственное украшение, которое мы могли позволить — венки из омелы. Она росла у нас на каждом углу, только за порог стоило выйти. В ход шли и падуга, и плющ.       И, честно говоря, если пару лет подряд делать венки из омелы, можно спокойно возненавидеть ее. Но отец был непреклонен. Венки значит венки.       С тех пор тут появилась елка, украшенная стеклянными шарами, бантиками из атласной ткани, гирлянды из разноцветных носков над всеми тремя каминами, свечи в новеньких, блестящих канделябрах. И он все еще был непреклонен. И мы все еще делали венки.       С тех пор мы каждое Рождество устраивали праздник, куда съезжался светский бомонд. Слуги прямо сейчас, должно быть, носились по всему поместью, заканчивая последние приготовления.       А может и нет.       — Все в порядке? Как-то тихо тут.       — А мы решили в этом году тихо, по семейному посидеть. — и помог снять мне пальто. — Даже всех слуг распустили.       А вот теперь точно стоило забеспокоиться. И не из-за пальто.       У Эддарда что-то было не так.       А значит и у нас всех.       — В каком смысле? — я боялся даже произнести слово «похороны».       Все вокруг было настолько праздничное, блестящее, что я всерьез задумался о том, что все прочитанное в письме до этого — сплошная галлюцинация.       — Ну, только Лейгары. И Мередит, конечно. Куда же без нее. У меня никогда не было паранойи или проблем с тревожностью. Но у меня всегда были проблемы с улыбкой от Эддарда, когда он говорил, что к нам никто не приедет.       — Что-то мне не верится… — пробормотал я.       С этими словами мы зашли в Малую Столовую. Огонь камина отбрасывал теплые волны на пожелтевшие обои, под ногами зашуршал шерстяной ковер. Часы громко отсчитывали время — когда весь дом укладывался спать, из шорохов оставалось только их ритмичное постукивание, да завывание ветра в печных трубах.       Иногда часы били дюжину ударов в три часа утра, или в шесть. У меня было стойкое ощущение, что они прибавляли нам лишний час к суткам — а мы, так и не зная, что же делать со свободным временем, просто пропускали его, откладывали на следующий день.       Это было бы очень в стиле Лейгаров.       С виду это был обычный канун Рождества. Все так же рассыпанные веточки сорняков по белоснежной скатерти, все так же по-домашнему трескающиеся дрова в камине.       Отец сидел на своем обычном месте во главе стола. Перед ним возвышалась огромная стопка венков и он пересчитывал их. Зачем, спрашивалось, ведь количество людей не прибавлялось и не убавлялось.       — Вот уж кого не ожидал видеть. — почти не отрываясь от занятия пробормотал отец. Для своих лет он держался молодцом. С ним даже вполне можно было общаться. Но не сегодня. Что-то беспокоило его, а это обычно заканчивалась плохо. В таком состоянии выввести из себя его могла самая незначительная деталь. Стоило ему сконцентрироваться на чем-то дольше, чем на секунд пятнадцать, как в это что-то летели оскорбления и иногда и избиения.       — Все хорошо, папа? — потрепал я по плечу. Он терпеть не мог тактильных контактов, но мне просто хотелось проверить, жив ли он вообще или это мумия сидит вместо моего отца и смотрит на груду скучных венков, вместо того, чтобы прямо сейчас заставлять смотреть на них всю семью.       Но он в ответ тронул меня за руку. И продолжил перебирать венки.       — Я пропустил что-то? — продолжал я. Я так и не смог увидеть признаков какой-то чрезвычайной ситуации. Может быть, это просто я сходил с ума и все на самом деле было в порядке? Хотя пока казалось, что это остальные старательно делали вид нормальности. Но нормальность моей семьи заключалась в том, что отец бы уже несколько раз должен был назвать меня дураком, отвесить пару подзатыльников и посадить делать венки. И сейчас он должен был спросить, когда же я наконец одумался и стану священником.       Но ничего.       Все было слишком нормально.       — Папа у нас собрался умирать. — Эддард уселся рядом, закинул ногу на ногу. — Прекращай уже все это, кто вообще умирает на Рождество?       «Что с Кейти? Она была недостаточно праздничной? И теперь! Вы! Решили! Это! Забыть?!», заорал я внутри.       — Я. — мрачно отозвался отец в ответ. — Вот помру, будешь еще жалеть, что не верил.       — Ну тогда тебе нужно подготовить хотя бы завещание, что ли. Или какое-то напутственное слово всем нам. — продолжал шутливым тоном Эддард. — А то вдруг ты и правда того. Как мы, да и без напутственного слова. Реймонд, скажи что-нибудь на этот счет.       Я молчал, даже не зная, что он хочет от меня. Я ожидал чего угодно.       Но не этого.       — Ну скажи. — не отставал Эддард. — Что ты как не родной?       Брякнул колокольчик в нише и тут же затих. Вместо обычных картин тут был целый механизм с колокольчиками на шнурках и деревянными номерками снизу. Механизм досталась нам от прежнего хозяина, как и все в этом доме, в целом. Система была простая: в комнатах наверху кто-то из домашних звонил в свой колокольчик и в гостинной раздавался звон. Кроме него никто больше не пользовался услугами колокольчика в комнате. Всегда быстрее было разобраться со своими проблемами самостоятельно, чем ждать по полтора часа пока на звон в столовой обратят внимание.       — Что это? — удивленно повернул я голову на звон. Остальные молчали.       — Опять. — раздался знакомый голос. София Лейгар появилась в комнате. Весь ее вид отец, мягко говоря не одобрял. Без корсета, без подъюбника — это еще ладно, то время давно ушло. Но она даже платье одевала только когда к нам приходили гости и сейчас была в своем обычном домашнем халате с золотистыми узорами по краям. А так а волосы и подавно собирала только на время работы, требующей особенной аккуратности. А еще она курила сигареты на мундштуке, что особенно не нравилось отцу.       — О, Реймонд.       Кажется, я вообще никого не удивил своим внезапным появлением.       София облокотилась на спинку стула Эддарда, вздохнула. Она с неохотой вошла в круг семьи: была в ней как будто бы многовековая печаль, скопившаяся на ее плечах мешала нам хоть немного больше узнать ее. А она и не торопилась нам помогать. Ей это было не нужно. Ирония добавляла ей немного особого шарма в моих глазах, но на этом все наше знакомство заканчивалось.        — Нужно с этим что-то делать. — подбросила она в руках веточку омелы и легонько ударила Эддарда по голове. — Нужно совсем этим что-то делать.       Ее черные глаза сверкнули на меня. Казалась, эта фраза предназначалась именно мне. Казалась она, как и я, не вписывались в игру, которую затеяли остальные Лейгары. — Вот помру я, потом и будете делать. — продолжал гундеть отец. От его слов я наконец почувствовал, что я дома и все по-прежнему.       Все знали, и прислуга, и мы сами, что если звенит правый с краю, реагировать было нельзя. А перезвон стоял страшный и долгий. Помню, как-то в детстве колокольчик звонил шесть часов без остановки. И никто ничего не сказал.       Обычно первым не выдерживал Эддард и посылал кого-нибудь туда. Но это плохо заканчивалось. Колокольчик трезвонил-трезвонил, а потом успокаивался. И мы принимались жить как обычно, пытаясь не принимать его во внимание.       — А где же Уильям? — я пытался не обращать внимание на шум и продолжать разговор.       — Где-то на кухне. — закатил глаза Эддард, поглаживая руку Софии у себя на плече. Обычно, когда его спрашивали о брате, он реагировал куда ярче — ни единого упоминания Уильяма не обходилось без шутки, отсылки на его бурную молодость, его профессию и так далее по списку. Прошелся бы он и по внешности, не будь они как две капли воды похожи — мягкие черты лица, намечающиеся морщинки у голубых глаз, даже золотистые волосы они укладывали одинаково, пока Уильям не решил их отращивать.       В детстве они с Уильямом никогда не были так уж и близки, но когда выросли между ними установилось равновесие. И я до сих пор боялся, что оно окажется слишком хрупким. Эддарда и Уильяма нельзя было совместить, но так же нельзя было разъединить вовсе. И мне всегда казалось, что именно я назначен хранителем их дружбы, как средний брат. Но помощь мою они категорически отвергали и пытались делать вид, что все хорошо — подначивали друг друга «по-братски», но на самом деле все реплики их были начинены ядом. То, во что верил Эддард не должно было совпадать с тем, во что верил Уильям и если бы они нашли хоть одну точку соприкосновения, наверное, от них обоих не осталось бы и мокрого места. Они не стали бы убивать друг друга, а взорвались сами по себе от ощущения собственной заурядности.       — Он поссорился с отцом и ушел сначала в свою комнату, а потом переместился на кухне. Гремел сковородками и бранился, пытаясь включить плиту. Психолог еще называется: если он не может найти подход к кухонным плитам, что говорить про людей. — продолжал Эддард.       Тут сверху что-то глухо упало. Весь дом в один миг охнул. Вибрация пробежала по стенкам. Ветер будто застыл в трубах, вой его стих.       И колокольчик опять звякнул.       Тишина.       Только часы на каминной полке ритмично постукивали минутной стрелкой. А потом остановились — тишина, а потом они опять заработали.       Я оглядел всех с ужасом. Ни Эддард, ни отец ничего не сказали.       А София смотрела на меня с любопытством.       — Что это было? — еле-еле смог произнести я.       — Тараканы. — махнул рукой Эддард. — Бывает.       Я резко подорвался с места и помчался по лестнице на второй этаж. Нога на середине запнулась и я, чуть не распластавшись на полу, зацепился рукой за картину. Та тут же покосилась и грохнулась на лестницу. По позолоченному подрамнику побежала трещина.       — Это была венская позолота! Я точно скоро сдохну, с такими тратами… — последняя реплика отца и вот я на втором этаже, а потом и на третьем, где люди у нас обычно не селились: как не пытались мы, крыша протекала и оставляла разводы на обоях, а в зимой тут стоял лютый холод. Обычно мы даже застилали весь лестничный проем, потому что холод пробирался по нему в жилые комнаты.       Весь этаж занимали комнаты Кейти. Ни холод, ни худая крыша моих родственников не смущали: один я спрашивал почему и за что.       Сквозь сбивчивые объяснения, что я еще маленький, я так не слышал ни единого ответа.       Обычно только дверь в конце коридора была приоткрыта.       Там обычно сидела Кейти. Она всегда была там. Читала ли книги или просто листала страницы. Плакала или смеялась в полном одиночестве. Время в комнате останавливалось для нее. А за ее пределами ее не существовало вовсе. И она нисколько не менялась. Носила одни и те же платья с яркой, крикливой расцветкой. А волосы все еще заплетала в две косички. Я берег ее образ, чтобы чувствовать ее запах, как раньше, чтобы рисовать ее в своем воображении. Здоровую и сильную маленькую сестренку.       Я не боялся ее так, как боялись остальные.       Только потом мне сказали, что таких как она называют поехавшими.       Только потом я узнал, что она не выходила из комнаты из-за того, что однажды заявила, что больше не умеет ходить.       Только потом я понял, что смеялась она и плакала по причинам, которые даже взрослые вокруг меня не могут сказать.       Может, я был единственным, кто мог заявить такое, но даже после этого я не стал бояться ее.       Однажды я открыл дверь ее комнаты и увидел, как она втыкает нож для писем себе в ладонь. Я развернулся, закрыл за собой дверь. Через пару минут вернулся. С бинтом и перекисью.       Нож безвольно болтался в разодранной плоти, пока она с удовольствием растирала кровь по запястьям.       Я сам перебинтовал ей руку.       Хохот ее все еще стоял в моей голове — шумный бесстыдный беззаботный. Был он реальностью или игрой воображения?       Я зажмурился. Воспоминание было слишком реально. Вот я открою эту дверь и она будет стоять там.       Но я уже чувствовал что все будет совсем не так.       Сознание накрылось внезапной горечью. И я не в силах был поднести ладони ко рту, чтобы закричать от ужаса. Потому что ужаса не было. Не было и крика. Не было ни вдоха, ни выдоха. Будто внутри закупорили грозовое, страшное нечто, пожирающие изнутри. И оно беснуется от радости внутри, выдавливая ребра, позвонки, кости то наружу, то внутрь. И на языке от него появляется кислый, соленый, сладко-соленый привкус.       И вот он прорвался слезами.       Очнулся я уже через черт знает сколько времени. Дверь уже была закрыта. На ватных ногах я прошел к ней и слегка потянул на себя. Закрыто.       Я нагнулся к замочной скважине.       В комнате стоял гроб.       Значит, все это было правдой. Уильяма, которого я уже записал в лгуны. Так легко было поверить в красивую картинку, которую предлагал мне Эддард. Так почему никто, кроме него об этом не говорит?       Я быстро отпрянул от двери и помчался вниз.       Что вообще происходило в этом доме?       В надежде на хоть какие-то ответы, я не решился идти в столовую обратно.       Вместо этого я отправился к Уильяму. ***       На кухне Уильям зажег все свечи, который только мог. Казалось, все сковородки, все кастрюли и тарелки были теперь сконцентрированы на одном столе. И все это он еще умудрился испачкать.       Неловко я шагнул вперед и расставил руки для объятий, при этом чуть не поскользнувшись о лужу. Огромный кусок льда, размером почти с человеческую голову, лежал на столешнице. Нигде не было инструмента для колки, как будто никто и не собирались с ним ничего делать. Бокал Уильяма с виски стоял на столе рядом. Теплый, пощупал я.       — Я приготовил пудинг. — заявил Уильям невозмутимо. Пахло так, будто он засунул ботинок в духовку. Причем не свой. Но на вид масса на противне выглядела вполне прилично.       — Ого, как мило. — захлопал я в ладоши. Вообще, мне хотелось поскорее обнять брата, спросить, как у него дела. Но вот он не спешил делать это.       — Надеюсь, никто не отравится. — Уильям с сомнением посматривал на противень. — Иначе будет неудобно. Это моя третья попытка.       — Я попробую. — я таки нашел последнюю чистую ложку в глубине ящика и проглотил кусочек.       — Очень даже вкусно. — на языке оставался вкус масла, но то было совсем не критично. Главное было — Уильям готовит и Уильям почти трезвый.       — Отлично. — Уильям покачал головой. Открыл шкафчик, взял противень и выкинул его туда полностью. С грохотом что-то попадало, перевернулось. А он прикрыл дверцу и со скучающим видом встряхнул руками и потянулся за стаканом.       — Там была мусорка?       — Сомневаюсь.       — Что случилось, Уильям? Что вообще происходит в этом доме? Почему все внизу делают вид того, что ничего нет наверху?       — Я сомневаюсь, что знаю ответ на этот вопрос. — после его слов, произнесенных с такой горечью, с какой он говорил только в самых серьезных ситуациях, я опустился на пол и закрыл лицо руками.       Однажды Уильям увидел, как я чуть не выстрелил себе в голову.       Я был ребенком, ему было и того меньше. Я был глуп, а он… Он просто хотел понять, куда же я хожу каждое утро. Один. С винтовкой. В девять лет. Никто и не предполагал, что стрелять тогда я не умел. Отец стремился посадить как можно больше тыкв, Эддард — чтобы никогда эти тыквы больше не видеть. Уильям еще и не знал, что к чему-то можно стремиться, а не просто плыть по течению.       Я же хотел научиться стрелять.       К чему стремилась Кейт? Почему я так и не понял этого, пока она была жива? И стремилась ли вообще?       — Что случилось с Кейти, Уильям? — тихо спросил я.       — Она умерла. — глаза Уильяма помутнели. Он тут же начал растирать пальцами виски, обессильно опустившись на стул. — Похороны решили соединить с Рождеством. И что-то идет не так. У нас всегда что-то идет не так.       — А что произошло?       — Могу только предполагать.       — В каком смысле предполагать?       Он наконец повернулся ко мне лицом и поднял указательный палец:       — Человек полагает, а Бог располагает. — и нервно засмеялся.       — Что бы это не значило… — пробормотал я. Желание вернуться к гробу и посмотреть на сестру становилось больше и больше, как бы это не звучало. Уильям принялся греметь посудой.       — Все делают вид, что так и надо. — продолжал я. — Что это Рождество и у нас все отлично. Но у нас отлично не было, даже когда не было трупа нашей маленькой сестры наверху.       — Не все. Только Эддард.       — Значит все. Нас ждет один небольшой семейный ужин. Нужно уже ввести его в календарь и обозначить черным цветом. И сжигать потом эти календари. Может, хоть это поможет.       Он всего размаху ударил по куску льда. Холодные брызги ринулись во все стороны.       — Я правда хотел помочь ей, Реймонд. — тяжело дышать сказал Уильям. Кровь показалась на его костяшках. — Но… Это все была, видимо, пустая трата времени. Эддард уверяет, что будь я обычным стоматологом, у меня было бы больше шансов быть успешным. Как будто куски фарфора во рту помогут тебе не сдохнуть от помутнения рассудка.       Я аккуратно погладил его по плечу.       — Всем людям нужны зубы и не всем мозг. Некоторые не могут пользоваться им, даже имея все извилины на месте.       Уильям покачал головой и повторил:       — Я правда хотел ей помочь… — а потом спросил приглушенным голосом. — Ты не ненавидишь меня?       — Нет, конечно нет.       — Это все равно не помогает мне. Все твои слова никогда не помогут мне. Даже если ты меня ненавидишь, это мне причинит не больше боли, чем мои мысли о твоей ненависти.       — Ты не виноват в этом. — попытался я успокоить его. Тот дернулся от меня схватился за бутылку виски со стола и зло рассмеялся. — Как ты можешь говорить так? Тебя тут не было. Все, что происходило в этом доме останется тут навсегда. Мы останемся тут навсегда — а ты уедешь. — Ты можешь уехать тоже. — Не могу. Уже не могу. Этот дом никогда меня не отпустит. Слышишь, — он поднял дрожащий палец наверх, — как он шумит?       — Тебе нужно просто поспать. — посоветовал я неловко. Я даже не знал, как я могу помочь ему, как облегчить ему боль. Если бы можно было снять хоть немного груза с его плеч, я бы с удовольствием забрал бы все. Мне было бы не жаль себя.       — Я видел много смертей на операционном столе. — продолжал Уильям. — Таких же людей как Кейти, а, может и похуже. Но зато я видел и выздоровление. Терапия, операция, а после бережный уход — и пациенты на моих глазах становились обычными. Нормальными.       — Ты правда думаешь, что Кейти была… Свихнувшейся? Она была доброй, она была странной, но я никогда бы…       — Неправильная формулировка. Просто все мы ненормальные. Кто-то может жить, а кто-то нет. И последним нужна лишь наша помощь.       — А что если нет? Что если это уже в ней и это нельзя было исправить?       — Если бы да кабы. — пробормотал Уильям.       Он ушел с кухни вместе с початой бутылкой виски.       Я снял пиджак, закатал рукава, готовясь разобраться с посудой. Мне нужно было занять себя хоть чем-то.       И пудинг, который Уильям выбросил в шкаф с салфетками, мне тоже хотелось прибрать.       Открывая шкаф с мусоркой настоящей, я увидел скомканные листы газет в ведре. Доставая их, у меня уже начали трястись руки — как будто я знал, что там будет. «ДОЧЬ ЛЕЙГАРА-СТАРШЕГО МЕРТВА ПРИ НЕВЫЯСНЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ. Наш источник сообщает, что у Лейгаров новая напасть — умерла Кейт Лейгар, самая младшая. Но они не отчаиваются — готовятся к Рождеству, храня ее останки где-то в своих подвалах. Законно ли это? И насколько эта смерть была естественной? Что еще принесет нам эта семейка?»       Я смял газету и поглубже засунул ее в мусорное ведро. Следом выбросил остатки пудинга Уильяма и закрыл шкафчик. Грохнул противнем по столешнице. ***      Весь дом готовился к маленькому рождественскому ужину.       Огни зажигались еще ярче. Звуки становились приглашенными: дом, будто полноценный член семьи, готовился наравне со всеми. И уже половины скрипели не так сильно и ветер гудел где-то далеко, в другом измерении.       Готовился и я.       Однако мне не нужно было переодеваться, или напиваться, или пытаться протрезветь.       Мне нужно было пробраться к гробу.       В нашем доме лестницы были не самым быстрым способом перемещения, а проходы ща стенками. Каждый из нас знал короткие пути от одной точки к другой за книжными шкафами с книгами, в которых кроме пустых страниц не было ровным счетом ничего, и за пустыми сервантами с полувековым слоем пыли на каждой полке, и за облезлыми обоями с порванными по шву краями.       Такой же был и у Кейти.       Сложно было ориентироваться в полной темноте узкого прохода. Кроме того, шорохи пугали меня: вот-вот и мертвая сестрёнка выйдет из-за крутого поворота. Она чудилась мне в каждом моем шаге, в каждом шуршанье камушек под моими ботинками, в каждой капли проточной воды.       Если бы она схватила меня бледными ручками и принялась душить, я бы даже не стал протестовать.       Вот и третий этаж — я уже взялся за ручку двери, когда в комнате раздались голоса.       — Ты уверен? — пробормотал девичий звонкий голос. — Но почему?       Мередит Беккер. Ее предки раньше жили здесь, в честь этих людей и названо было поместье. Эддард все время говорил, что только ради Мередит еще не переименовал его. Говорил, что это будет знаком уважения к истории этого места.       А, возможно, ему было просто лень переделывать бумаги, карты и все остальное. Стереть такое было бы сложно.       Мередит прибилась к нам лет в семь и с тех пор стала всеобщей любимицей. Даже папа, относящийся к посторонним с недоверием, в итоге полюбил ее.       — Потому что, глупенькая. Папа сказал, что сейчас хоронить ее нельзя. Холодно. — Ирвин. Сын Эддарда и Софии, но совершенно не похожий ни на того, ни на другого. Не было в нем и доли уверенности, которым обладал Эддард, не было и независимости, которую излучала София. Больше всего он любил слова «правильно» и «неправильно». И все, что было вложено им в эти слова, было подцеплено, естественно, у Эддарда. Что-то происходило. Я обратился вслух.       Софии стоило фыркнуть лишь один раз в сторону «правильно» и Ирвин с драматическим заломом рук и хлопаньем двери. И уходил кормить белок в лес. Он уверял, что охотиться, но никогда не приходил с добычей.       Иногда я боялся, что уходит он в лес с винтовкой, с которой когда-то уходил я.       — А хранить ее там — правильно? — в голосе Мередит проскользили явственные нотки Софии. Слишком много времени они проводили вместе.       Эддард часто говорил, что хочет устроить между ними брак. Странный способ, соединять их тут, у гроба нашей младшей сестры. Однако, он уже устроил все так, что создал из них копию себя и своей жены.       — Зато безопаснее. А, значит, все равно выходит правильнее. — упрямо продолжал гнуть свою линию Ирвин.       — Все равно мне кажется это бесчеловечным. Тем более, так обманывать всех… Она же их сестра.       — Все и так в курсе. Кроме дяди Реймонда. Но это другое.       — Так что мне сейчас делать?       — Переодевайся к ужину и спускайся. Я скоро буду, нужно доделать подкладку вот здесь. Не хочу откладывать это до вечера.       Я аккуратно попытался приоткрыть дверцу, чтобы осмотреть комнату. Дети показались передо мной. Ирвин усиленно делал что-то у гроба. Крышка была открыта.       Гроб был пуст.       Дверь предательски скрипнула. Мередит тут же вскинула голову и испуганно посмотрела прямо в мои глаза и издала тихое:       — Ой.       — Что? — переспросил Уильям. Мередит тут же отвела глаза и сказала:       — Не знаю, как я и переживу этот ужин.       — Как и все остальные. Иди-иди, переодевайся.       Когда я спускался с лестницы, картина уже висела в рамке, ровно ровно, будто я и не ронял ее. Одной рукой я сдернул ее обратно. Рама грохнулась на пол и разломилась надвое.       — Реймонд? — София смотрела на меня, расслабленно прислонившись к дверному косяку. В руке она держала тлеющий на кончике мундштук. К ужину она так и не переоделась, но волосы собрала черной атласной ленточкой.       — И как у тебя дела, София? — невозмутимо спросил я, спускаясь по ступенькам и одновременно перезаряжая винтовку.       Я все же научился стрелять в том лесу.       Обычно, я целился только в себя. Если ты хочешь убить себя, можно снять ботинок и нажать на курок большим пальцем ноги. Не очень удобно, да и смерть получается какой-то несуразной. Но тогда у меня не было выбора.       Потом оказалась, что выбора у меня не было даже в собственной смерти. Меня остановили, с позором отправили в семинарию.       Что, если и Кейт не оставили выбора: жить или умереть?       Она приподняла бровь, с изумлением взирая на меня.       — Замечательно. — по слогам отчеканила София и выпустила облачко дыма. — Пойдем, там уже все собрались. Только тебя и ждем.       На столе, укрытом белоснежной скатертью накрыли скромный рождественский ужин. В центре стола стояло блюдо с поджаристой индейкой, лоснящейся от масла. По бокам — жареный картофель, сосиски, обернутые в тонкие слайсы бекона. Около каждой фарфоровой тарелки с гравировкой, ложки, вилки и ножа — все с гравировкой «Л», конечно же, — и фужеры из толстого стекла на короткой ножке с ароматным глинтвейном. Салаты, щедро украшенные оливками и двухэтажные вазочки с фруктами, успешно лавировали между этим богатством.       Вся семья собралась тут. Мгновение, пока они не увидели меня, можно было рассмотреть каждого.       Отец сидел на прежнем месте, будто и не вставал со времен моего приезда. Даже тело его, низко согнутое над столом нисколько не изменило положение.       Эддард сидел по правую руку от отца и активно размахивая руками убежал его в чем-то. И нисколько он не был обаятельным — скорее, он сам так много говорил о своих достоинствах, что и мы привыкли к тому, что он из них состоит. Но он просто умел лгать и делал это хорошо. А если не мог делать этого, то молчал.       Мередит сидела через стул от него и с любопытством вслушивалась в разговор. Руки ее нервно сжимали края скатерти. Она видела меня в тайном проходе и ничего не сказала. Может быть, она была единственным человеком, который мог бы сказать мне правду. Но был нюанс: ее особая связь с Эддардом. Она была ведома им. Как и все вокруг.       Ирвин уже ел картошку. Будто ни единой мысли не было в его голове.       Уильям пил виски, обреченно смотря в стену. Среди всей семьи только он выглядел, будто недавно пережил утрату.       Может, остальные и правда переживали. Может избегать для них значило не сойти с ума.       Но я уже устал угадывать. Устал теряться и находить себя в какой-то лютой заднице и продолжать сидеть там.       И вся эта компания, которая усиленно притворялась, играла в мою семью. Зайдя в дом, я так и не нашел долгожданное тепло — все так же было холодно, будто здесь была своя зима, со своими правилами, со своими жгучими морозами. Настоящая зима царила здесь.       Семейные дела нужно было решить и как можно скорее.       София легко обогнула меня, села рядом с Эддардом и положила руку ему на плечо. Тот тут же отвлекся. Увидел меня. Легкое недоумение пробежало на его лице. Я внимательно смотрел на то, что же он скажет потом.       — Интересный, конечно, образ у тебя. С аксессуаром. — сказал он, берясь за графин с пуншем. — Так и будешь сидеть за столом?       — Рядом поставлю. — мило улыбнулся я.       Зашелся кашлем Уильям, широко округлив глаза.       — Кажется, мне понадобится что-то покрепче, чем просто пунш. — Эддард оставил бокал в сторонку. — Мередит…       Та тут же подорвалась с места и притащила бутылку виски.       — Крепость не главное. Главное — не смешивать. — Софи отсалютовала мне бокалом и с удовольствием пригубила глинтвейн.       Эддард налил виски в стакан и обратился к Уильяму:       — Уильям, не подкинешь мне льда, пожалуйста?       — Весь лед растаял, дорогой мой. — с измученным выражением лица ответил Уильям, даже не двинувшись.       — Да ты что! Вообще весь? И ты не наколол ни единого кусочка заранее? Еще скажи, что ты потерял нож для его колки?       — Может и потерял.       — Как славно, что я его нашел, да? — Уильям дернулся всем телом, поднял глаза, полные ужаса.       А Эддард тем временем налил еще один стакан и скомандовал:       — Уильям. В коридоре, на этажерке. Где наша ключница, ну знаешь, место где хранятся ключи… Пожалуйста. — и протянул руку.       — Давай не сегодня. — нервно улыбнулся он в ответ. — Не сейчас.       — Хочешь оставить меня без льда?       — На улице его много, пожалуйста. Бери не хочу.       — Но даже там мне его нужно будет чем-то наколоть.       Эддард все это время лучезарно улыбался. А потом стал серьезнее и обратился ко мне:       — Хочешь выпить со мной?       Разговор приобретал какие-то очень странные обороты. Хаос, который я задумывал становился перебором.       — Нет, спасибо. — я отпил немного пунша. — Не смешиваю.       — И правильно. — поддержала меня София не отрываясь от тарелки. — Мередит, положить тебе индейки?       — Нет, спасибо. — пропищала она в ответ. С каждой секундой она все сильнее вжималась в стул.       — А все-таки я хочу льда. — хлопнул в ладоши Эддард.       — А что все так прицепились к этому ножу для колки льда? — вмешался в разговор Ирвин. — Неужели у нас нет готовых кубиков? В каждом холодильнике он есть.       — Да, но он не идет в комплекте с холодильником. Как и еда, кстати, если ты не знал. Прекрати мучать индейку. — ответила ему София. Ирвин разделывал индейку двумя вилками, игнорируя нож, да так рьяно, что весь салат рядом оказался на скатерти.       — Он пытается найти счастливую кость. — сказал Мередит. Она так и не приступила к еде.       — Ирвин, если я найду кость, то дам тебе загадать желание даже без перетягивания, не переживай.       — Уильям, нож, пожалуйста. — игнорируя их разговор продолжал Эддард.       — Может, я принесу? — предложила Мередит. На лбу ее блестели капельки пота. Она вскочила с места и оправила юбки. — Мне не сложно.       — Нет, девочка, не нужно. — Эддард схватил ее за руку и усадил обратно. — Уильям принесет. Я подожду.       — Что же ты колоть собираешься? Лед весь исчез, я серьезно. Растал. Все! Нет его больше!       — Весь да не весь. Найду что поколоть…       –Вы когда-нибудь слышали, что люди устраивают забастовки из-за низких зарплат? — в разговор опять вмешался Ирвин. — Если бы эти люди хоть немного усерднее работали, а не ходили по улицам то, может, у каждого из них был бы замок.       — Не у каждого. Потому что не всем по зубам. Нам по зубам. Но мы Лейгары. Вот поэтому я собрал нас и только нас здесь. В темные времена мы должны быть вместе. — и Эддард поднял бокал. — Жаль, льда нет. Невкусно.       И даже не отпил из стакана. Поставил обратно.       — Чтобы в мире стало еще темнее? — предположил Уильям. Эддард тут же переключился на него.       — Так ты принесешь нож? Около ключницы. Идти всего ничего. Потом поговорим, выпьем.       — Это было в России? — неуверенно подала голос Мередит, крутя в руках вилку.       — Нет, в России то была революция и не из-за низких зарплат. Просто жрать было нечего. — равнодушно сказал Эддард все еще прожигая взглядом Уильяма и одновременно с отвращением вытирая пальцы от жира. — Кто приготовил индейку так отвратительно… Один жир. Я не чувствую вкуса мяса.       — Да что тут происходит! — заорал я наконец, вскочив с места. Руки сами сжали винтовку и вот я уже выстрелил.       Штукатурка посыпалась с потолка: на нем россыпью показались трещины. Мередит взвизгнула и упала на пол: Ирвин за ней, пытаясь прикрыть ей голову. Эддард и Уильям дернулись, зажали уши. Все вокруг звенело, пыль взметнувшаяся в воздух, казалось, тоже.       София смахнула с подола халата штукатурку и принялась резать картошку.       — Мы просто пытаемся справить Рождество. — отдышавшись сказал Эддард, поправляя воротник рубашки. — Пытаемся выпить.       Он демонстративно поднял бокал, в котором теперь плавал кусочек потолка.       — А вот что делаешь ты — большой вопрос.       — Я пытаюсь выяснить, как умерла моя сестра. Это все, что я пытаюсь сделать все время. И почему-то кажется, что это сделал кто-то в этой комнате.       — Если бы нож все-таки принесли, то я может рассказал бы все. А так… Вообще, я просто не хотел портить праздник.       — И отсутствие тела в гробу тоже испортило бы праздник?       — О. Ты и это знаешь.       — Знаю.       — Настоящий следователь, получается. И я твой главный подозреваемый?       — Вроде того.       — Детектив из тебя конечно… — протянул он, подливая себе виски. — Только вот я этого не делал.       — А кто же? Может, она еще жива и ты держишь ее где-то там?       — А ты можешь убрать дуло от моего лица и, может я тебе все расскажу?       — Убери винтовку, Рей. Оно того не стоит. — подал голос Уильям.       — Ради всего святого, стреляй. Почему бы не умереть на Рождество, верно.       — А давайте не нужно. — София тут же встала со своего места и загородила Эддарда. Дуло винтовки уперлось ей в грудь. Я тут же опустил оружие к полу.       — А вдруг она убила Кейти? Что ж ты не стреляешь. — высунулся из-за ее плеча Эддард. Он, казалось, получал максимальное наслаждение от всей сцены.       — Да заткнетесь вы или нет?! — заорала Мередит. Все тут же замолкли обернулись на нее.       — Около ключницы нет чертового ножа для колки льда. Его нигде нет. — отрапортовала она, сложив руки в замок.       — А где Мистер Лейгар? — спросил вдруг Ирвин.       — Что? — переспросил Эддард.       Тут до меня дошло.       — Где папа? — спросил я. Место во главе стола пустовало.       София фыркнула, отходя от Эддарда.       — Расследование подходит к своему логичному завершению. Все концовки идут обратно к началу, слышал такое? — проговорила она. и повернулась к Эддарду.       — Я говорила тебе, что все получится самым отвратительным образом.       Он залпом осушил бокал.       — Надо было тебя слушать. — на его лице уже не было и тени того задора, с которым он играл со мной до этого.       — Ключей от подвала нет. — сказала Мередит, утирая слезы.       — Вашу ж мать. — выругался Эддард. — Пора бы нам заканчивать праздник.       — Не иди туда, Рей. — позвал меня Уильям, когда я пошел вслед за Эддардом.       — Почему? — мне было стыдно, что устроил сцену: до меня только дошло, что в потолке зияла дыра, что Мередит была полностью в штукатурке, заплаканная и испуганная, что Рождество на дворе и вот так мы выясняем отношения. Я вспомнил, что мы семья.       — Потому что я сделал это. — сказал Уильям. ***      Мой брат всегда любил эксперименты. Когда он не поступил в академию в Англию, то отправился в Италию. Не только потому что в то время я второй раз был в семинарии. А потому что в Италии, как и в Португалии, как и в Америке, как и на Кубе, медицина, как он сказал «выходила за рамки».       Вот о каких терапиях и операциях он говорил мне тогда.       И спускаясь по каменным ступеням, эхом отзывались мне в голову его рассказы про то, как они экспериментировали.       В те вечера, когда я сбегал из семинарии, надеясь, что в этот раз меня выгонят уже без надежды на возвращение, мы сидели в барах.       — Был, значит у нас парень, который видел все время людей голыми. — начинал Уильям. — Сначала он думал это у людей вокруг что-то не так. Но когда с годик мимо него прошли сотни людей в чем мать родила и никто и бровью не повел, мужик начал что-то соображать. мы сделали ему одну операцию. Минус пара нервных волосков и все — человек больше не видят чужие гениталии. А все за пару часов. Да я такое могу с человеком провернуть, будь у меня время.       — Ну и какие-то инструменты, да?       — Какие инструменты, Господи. Нож для колки льда подойдет. — и он потряхивал стаканом с выпивкой. Кусочки льда позвякивали о стекло.       Я резко остановился и меня вывернуло прямо на ступени. Пока я справлялся с новыми позывами, Эддард брезгливо перешагнул через рвоты и взял меня за плечи.       — Вот поэтому я и не говорил тебе. — ласково шептал он мне. А меня все мутило, теперь от его вкрадчивого тона. — Может, не пойдешь, пока не поздно? Мы с Уильямом сами разберемся с папой. — Уильям все еще стоял в начале лестницы, не решаясь идти дальше.       — Он тоже не знал?       — Нет. Приходилось подсылать Мередит в комнату к ней, чтобы воспроизвести хоть какой-то шум, имитацию обычного ее существования.       — Я думал, что ты не подпускаешь его к ней.       — Так и было. Но он уверил, что знает, что делает. Тем самым, он выставил меня полным идиотом. И тем самым, я и подписал малышке смертный приговор. — Эддард остановился у двери, тяжело вздохнул.       — Только не говори, как тебе сложно сейчас.       — А ведь и правда сложно, слишком много ступенек. — усмехнулся он, но перехватив мой взгляд сконфузился. — Прости. Я просто уже пережил и шок, и гнев, и принятие. Скорее, злюсь я сейчас только на себя.       — Как и следовало бы.       — А, ну спасибо большое. — обиженным тоном произнес Эддард. Он будто ждал, что у меня останутся силы сказать ему слова поддержки и одобрения. — Уильям! После окрика Уильям чуть ли не скатился с лестницы. Я отшатнулся от него, встав чуть ли не на Эддарда.       — Ну что, пойдем. — и Эддард открыл дверь, пропуская нас вперед. Сразу же пахнуло сыростью.       И мне опять захотелось блевать.       Подвал был винным погребом. Правда, сильно было урезано — мы часто брали отсюда алкоголь, а пустые бочки отец использовал для клумб в саду.       А теперь там, среди бочек, прямо на покрывшемся мхом полу, стоял стол.       А на столе лежала Кейти.       Все, было еще хуже, чем я думал.       Гладкая лысая голова, вместо миленьких косичек. Изо рта высовывался вспухший язык, огромный, будто не человеческий, а бычий, темно-коричневого оттенка. На черепе резкий, небрежный шов, черными нитками. Бесполезный шов. Свинец в моей голове налился тяжестью. Ноги подогнулись и я чуть не упал. Эддард равнодушно поддержал меня, облокотил на стеночку и пошел к папе.       С отсутствующим видом он смотрел на свою дочь, сидя на коленях, прямо на полу. Сколько он был в таком состояни?       С диким, яростным взглядом он сначала посмотрел на Эддарда — ни слова не сказал, но они всегда хорошо друг друга понимали.       — Убью, сука. — резюмировал папа.       И с невиданной силой быстро поднялся и двинулся к Уильяму.       В руках у него был ножик для льда.       Эддард не сразу смог перехватить папу — или, скорее, не захотел, что было более реалистичнее.       Но успел. Острый край ножа пролетел прямо перед лицом Уильяма, оставляя бордовую полоску крови на щеке. Тот даже не сопротивлялся, стоял столбом, смотря в одну точку.       Ножик звякнул об пол.       Эддард все еще удерживал папу. Он старался вцепиться ногтями прямо в лицо Уильяма. Тот и глазом не моргнул. Эддард наконец оттащил его подальше. Отец издал отчаянный вопль и сполз на пол. Я сел рядом. Удивительно, но он обнял меня, пряча лицо на моей груди. Он рыдал, рыдал ужасно и что-то бормотал вновь и вновь.       Единственное, что я разобрал было:       — Я любил ее… ***       Было принято решение все же закопать тело Кейти, хотя Мередит не сказалв и слова против использования ее семейного склепа.       Рыть промерзшую землю было практически невозможно. Работникам Эддард пообещал заоблачные горы денег, но даже такая мотивация не помогала.       — Может, подождете? — нетерпеливо спросил один из них, когда яма была наполовину готова. Эддард сверкнул глазами сверху вниз и на следующий день рабочих уже не было.       Естественно, никто им не заплатил.       — Такой глубины хватит. — отрезал Эддард.       Кейти одели во все белое. Крышку гроба, конечно, закрыли. Незачем было видеть такое. Как я не хотел, это не помогало. Образ маленькой девочки из воспоминаний ушел навсегда.       Я прошел сквозь пустые ряды церкви к алтарю.       Эддард в церковь не пришел. Ему были чужды все религиозные обряды, как и Софию.       Ирвин опять ушел куда-то в лес. Он до сих пор не совсем понимаю, что происходит и он бежал от этого непонимания куда подальше.       На скамьях были только Мередит, папа и Уильям.       Папу горе согнуло надвое. Теперь для передвижений он использовал трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. И все равно передвижение давалось ему с трудом. А стоило мне заикнуться про врачей, то тут же последовал гневный взгляд. Уильям медленно умирал. Отец специально не удостаивал его и взгляда, не то что слова.       Мередит следила за ними двумя в равной степени. С утра она помогала папе, ночью кралась на кухню за выпивкой Уильяму. Иногда она была единственным работающим катализатором их столкновений.       — Я верю в его благие намерения. — сказала она мне однажды. — А еще я верю в прощение. И в то, что семья — это семья.       Я вновь надел сутану. Место священника в местной церкви пустовало и мне пришлось заменить его. Странные были ощущения, читать молитвы вновь, проводить литургию. Прочел необходимые псалмы.       Я чувствовал опустошение, но оно было приятным. Как будто этого я и ждал. Как будто это было то, что мне сейчас было необходимо.       Может, сутана была не так и плоха для меня.       Только когда могилу просыпались землей, смешанной со снегом, отец обратился к Уильяму.       — Ты навсегда останешься тут, как осталась она. Это будет твоим наказанием. И каждый раз, когда я буду говорить с тобой, помни мои слова. Ты — мой сын.       И смахнув слезу с щеки добавил:       — Мы все еще семья, забыл?