Глава 11. Страшась рассвета, люби закаты.

Глава 11. Страшась рассвета, люби закаты.

      Маска ярко блестела на солнце, золоченные и медные вставки светились теплым светом, а остальная ткань была значительно потрёпанной и иссушенной. Плащ бесформенной грудой лежал под маской и казался потасканной серой тряпкой, которую бережно сложили и положили на белый камень.       Николай любовно обводит изгибы узоров пальцами, несколько раз острые края оставляли ранки на коже, пустыня изрядно потрепала её. Летта вытряхнула весь песок из его одежды, но это далеко не улучшило ситуацию.       Оставляя их в Анамнисе, он руководствовался не желанием высказать свой протест, а желанием спрятать от чужих глаз до определенного времени. Куда их теперь прятать? Не в косу же? Или...       Его озаряет. Он спешно настраивает свободные два канала на энергетическую привязку, сканирование и обработку. Теперь восстановление должно пройти спокойно.

¶ ¶ ¶

      Наблюдая с самого высокого дерева шикарные закаты, Николай всё думает о ней, касаясь своей груди и тут же одергиваясь.       Вспоминать больно. Особенно, когда увидел, во что она сейчас превратилась. — Эх, сам не лучше, — говорит вслух он, когда мир остался без людей, стало несколько спокойней. И немножко лениво всё же. Иногда приходили с помощью игл мироходцы, что бы тут же уйти - Кощей сделал отличный маркетинговый ход и его теперь знают все. — Всё не то.       Этот покой ему подспудно не нравится, как собака с улицы, в вечном ожидании подвоха и пинка в теплом доме. Без хозяев только, да и без какого-либо дома. Быть собакой при хозяевах или собакой с улиц без ничего?       Увольте. Он скорее верная собака, проводящая на улице большую часть времени и хозяина в лице пусть и знает, но давать чесать пузико станет. Пусть говорят, что такого нет в жизни и на двух стульях усидеть не получится, как ни старайся.       Он лишь засмеется им в лицо, махнет черной полой своего бессменного подранного плаща и скроется во тьме, еще до прихода инквизиторов и стражи.       Жизнь такова, что выживают в ней все по-разному. Классифицировать пути их выживание невозможно, так как этим занят человеческий разум, подвластный внешнему воздействию и внутренним переживаниям наравне с психическими травмами, что распухают и гниют с каждым годом, пока их прикрывают лживыми убеждениями, что лишь ухудшают состояние и не являются панацеей.       Если бы его спросили, а как он оценивает жизнь людей в своем веке? Молодой Николай ответил бы что-то оптимистичное, но короткое. (О, мой Бог, он уже не помнит прошлого себя).       Настоящий Николай заявил бы, что не вашего умишка дело, что творится в человеческой среде, раз вы сидите в тепле и достатке, не в силах понять мир за розовым дурманом. Но, когда вы поживёте жизнью, что с удовольствием очерняете за деньги в своих публикациях, и распробуете эту жизнь на вкус, я задам вам тот же вопрос. На этот вопрос он бы тоже не ответил.       Будущий Николай улыбнется очаровательно и заговорит так, что все будут считать, что на вопрос он ответил, но смутно припоминать что.       Реставрировать свои отношения с Леттой Николай не будет, ибо хватит проводить мутации одного понятия. Да, все зашло слишком далеко, но продолжать они чисто психически не могут. Плавали уже, опробовали так сказать, новый формат отношений после(...). Гадать не стоит, когда они возьмут в руки чеховское ружьё и стрельнут друг в друга на поражение, когда они будут удивляться результатом причиненного зла и зализывать раны.       Они, сознательно, не дают друг другу излечиться полностью, любовно сковыривая корочку при встречах и любуясь результатами работы после. Он знает где её шрамы, а она где его. Они знают: как и при каких обстоятельствах их получили, что чувствовали в этот момент. Казалось бы, это должно их остановить, не делать друг другу больно, прислушаться хотя бы к отголоскам боли, но . . .       Всё начинается заново, их опыт обнуляется, они снова натыкаются на старые массивные двери из ясеня и из любопытства ищут к ним ключи. Когда же находят, проходят половину пути круга, а к концу ощущают боль и пустоту.       После каждого нового рестарта ему хотелось бы забыть её с концами, как старые сны из прошлого, вырвать из сердца колючие красные цветы. Но их красота и изящество останавливают карающую руку и она превращается в ласкающую, которая раздирает погрубевшую кожу в кровь, на радость цветам.       Сейчас же их нет, в сердце пустыня и кладбище. На губах странный привкус, он всё никак не распознает его. То ли ил, то ли прах, то ли земля или прошлогодняя хвоя. Странный, но манящий. — Я думала, ты умер, раз твоя маска лежит в песках Анамниса, и плащ летает вокруг неё, собирая кровь с жителей. Ты очень долго не появлялся в нашем сообществе, все думали, что ты суициднулся. - вспоминаются её слова и настроение портится, становясь язвительным. — Слово-то, какое, "суициднулся". Впрочем, намеренное доведение себя к собственной смерти всегда плохо звучит, на каком бы языке это не было. — Дорогая Летта, дело в том, что ваше общество мне претит и более в нем я оставаться не намерен, - рука в бессилии опустилась, завершая выступление несостоявшегося актёра. — Эх, теперь все знают, что я жив и при исполнении. Какой мрак! - он оттягивает свои волосы в нервном расстройстве.       Душа мира, наигравшись, садится ему на вихрастую голову, свив там уютное гнездышко. Николай средним и указательным пальцем погладил её и спросил: — Все хотел спросить, тебе как живется без имени то? Как тебя звали прежде до меня?       Она сильнее заворочалась и слегка прикусила пальцы, но послушно передала мыслеобразы, больше интересуясь гнездышком, чем своими прошлыми именами. Ответ не заставил себя ждать и немного напугал её. — Да ладно?! Сверх-пафосное отсутствие фантазии, сказочно погубило тех, кто это придумал, - очень удивился такой безвкусице Николай, но извиняющейся погладил нахохлившуюся душу.       Она дергала его за прядь, не от обиды, конечно, а от маленького, но сильного смущения, какого ещё не было у неё никогда. Как именно этот человек смог их вызвать, душе не было понятно, но было приятно, что он с ней считался. Поэтому она скинула ему повторные мыслеобразы, только с наибольше нравящимся ей именем. — Вот это имя, но для домашнего варианта слишком длинное, не находишь? Ладно-ладно, как насчет Сёка?