Часть 2

Келвина тошнило. Он с трудом разлепил глаза, сощурился от яркого света. Первая мысль, промелькнувшая в его одурманенной голове, была как прекрасно я жив несмотря на все риски о которых говорил этот хирург непохоже что он вообще компетентный специалист Глаза более-менее привыкли к свету, и Келвин увидел над собой кругляши ламп. Живот не болел. Келвин порадовался, что после операции чувствует себя нормально, даже хорошо, но потом поймал себя на мысли, что да я вообще ни хрена не чувствую неужели наркоз ещё действует? Объяснение логичное. Он отвёл взгляд от ламп, чтобы осмотреться, раз уж глаза привыкли к этому мертвенно-белому больничному свету. Стандартная палата: выкрашенные в светло-бежевый стены, мультимедийный экран, встроенный в одну из них, какие-то чёрно-белые фотографии в рамках, прозрачный стол, вероятно, сделанный из крепкого стекла, такой же стул рядом, на столе красная офисная папка, книжка в коричневой обложке, у которой отваливается корешок, недоеденный шоколадный кекс на жёлтой картонной тарелке. Взгляд Келвина задержался на кексе. Он не помнил, чтобы ел что-то подобное перед операцией. Чёрт, он вообще не ел сладкое с тех пор, как его желудок превратился в скрученный комок боли. Жёсткие диеты — вот, что он соблюдал на протяжении последних семи лет. Он мог написать солидный кулинарный том об одних только кашах: овсяной, пшённой, манной, гречневой, гороховой, рисовой, полбяной. Он знал десять способов приготовления каши из кускуса, но шоколадный кекс? Возможно, его оставила медсестра или сиделка, потому что Келвин кто угодно, но не самоубийца. Нет, самоубийцам прямая дорога в Хед, да не куда-нибудь на верхний уровень, где прохлаждаются предатели, а в нижний, чтобы страдать вечность. Нет, Келвину дорога только в Нойвен, он жил, соблюдая все условные заповеди. Чётких правил религия не устанавливала, вот и приходилось изгаляться, придумывая собственные пути очищения. Поэтому Келвин отталкивался от запрещённого. Он провёл много дней в библиотеках и интернете, копаясь в истории Хеда, изучая его уровни, наказания, преступления, за которые туда отправляли. В том, что это подлинная информация, сомнений у него не было. Он читал интервью с демонами, рассказывающими о своей работе, по крупицам собирал ценные данные, сверял их между собой и анализировал. В конце концов у него получился внушительный конспект, который он издал бы, если б захотел. Но Келвин не собирался делиться трудом с другими. Даже за деньги. Он лежал нагой, накрытый прохладной простыней. От локтя к какому-то монитору, стоящему слева, тянулись прозрачные провода. Монитор молчал, хотя Келвин мог поклясться, что во всех сериалах и фильмах про больницы эти устройства надрываются от писка. Бип-бип-бип, сообщают они, приятель, ты счастливчик, выиграл в лотерею, сорвал куш, ты выжил и продолжаешь крутиться на этой чёртовой планете, жить в стране, где королева спятила и не заботится о подданных, ты счастливчик, что выжил. Но монитор — последнее, что волновало Келвина. Он поискал глазами кнопку вызова медсестры или колокольчик, на крайний случай, но ничего не нашёл. Странно. Он вспомнил, как лежал в больнице несколько лет назад, но тогда рядом с кроватью находилась большая голубая кнопка с нарисованным колокольчиком, и Келвин вызывал медсестру, когда его тошнило или нужно было отлить. Да, кнопка была, но сейчас он ничего не нащупал, как ни старался. Возможно, она сенсорная, но какой смысл делать плоские сенсорные кнопки, которые невозможно разглядеть? Да, скорее всего, про неё забыли. старые куски дерьма Келвин попытался крикнуть, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий хрип. Ну и дела. Так не пойдёт. Он откашлялся и попробовал ещё раз, но безрезультатно. Ему помог бы глоток воды, но из продуктов в палате был лишь дурацкий шоколадный кекс, который ему нельзя. Келвин попробовал пошевелить пальцами ног, и у него получилось. Мелочь, а приятно. Такими темпами он сможет встать и добраться до медсестринского поста, чтобы напиться. Он усердно шевелил пальцами, пока с удивлением не обнаружил, что разминать их не придётся. Хоть он несколько часов пролежал пластом, в самом деле, который сейчас час? но ноги не затекли. Келвин откинул простыню и убедился, что ему не мерещится. Он мог двигать ступнями, при этом неприятных ощущений не было. Замечательно. Он ещё несколько секунд разминал кривые пальцы, потом с кряхтением сел. При этом провода от датчика на локте натянулись. Он отлепил датчик. Монитор молчал. и вот что бы они делали если б я на самом деле окочурился как бы они поняли что мне плохо Ответа он не знал. Свесив ноги с края койки, завернулся в простыню, потому что одежды не было, посидел так, а потом слез. Ноги коснулись холодного чистого пола. Тапочек не нашлось тоже. какая-то шарашкина контора а не больница Келвин встал, отметив про себя, что слабости нет. Он не удивился этому, хотя несколько часов пролежал под наркозом. Тошнота ушла, боли в животе не беспокоили, ступни привыкли к холоду. Мужчина стащил с койки простыню и завернулся в неё, словно в тогу. Затянув два угла на плечах, он решил, что и так сойдёт. В конце концов, ему надо как-то одеться. Неприлично разгуливать по больнице нагим, даже если медсёстры забыли оставить ему одежду или хотя бы халат. Келвин открыл дверь, тихо скрипнувшую, и выскользнул наружу. От его палаты расходились три коридора. Напротив палаты находился сестринский пункт, но он пустовал. Мужчина решил, что время обеда, поэтому никого нет. Наверное, медсёстры захотели перекусить, они ведь сутками дежурят. Келвин пошёл по центральному коридору, шлёпая босыми ногами по холодному полу. Следующий сестринский пост тоже пустовал. Теперь в голове Келвина зашевелились сомнения. не может же ВСЯ больница отправиться на обед они ведь должны присматривать за нами Он увидел кабинет с белой табличкой. Келвин толкнул дверь и даже не удивился, что она заперта. Сегодня всё было не так. Он пошёл дальше. Теперь он заглядывал в каждую палату, дверь которой мог открыть, но везде было пусто. Одни и те же аккуратные постели, молчащие мониторы, мертвенно-белый свет ламп. В одиннадцатой палате Келвин не выдержал, схватил табуретку и бросил в монитор. Тот брызнул стеклом, рассыпался проводами и с грохотом упал. Келвин выждал немного, но никто не пришёл на звук. Тогда он бросил табуретку в окно, но оно не разбилось. Табуретка спружинила и отскочила от стекла. Одна ножка отломилась и укатилась к босым ногам Келвина. Он пнул её и вышел из палаты. Коридор встретил Келвина мрачным молчанием. Но ему казалось, будто белые матовые стены смотрят на него с немым укором, словно спрашивают: «Что ты забыл здесь, Келвин? Ты чужой и тебе тут не рады». Келвин пошёл дальше по коридору, отдаляясь от своей палаты. Пол, на удивление, был тёплым, словно с подогревом, и чистым. Казалось, что уборщица вымыла его несколько минут назад. Келвин так и видел её: женщину средних лет с узлом на затылке. Она одета в голубое форменное платье, на ногах, конечно, ортопедические тапочки на толстой подошве. На груди — бэйджик с именем. Какая-нибудь Агния или Алла. Она толкает перед собой тележку с моющими средствами, швабрами, вениками, ругается на посетителей, которые забывают надеть бахилы. Она подметает пол, потом протирает влажной тряпкой до блеска. Ни одной пылинки, ни единого пятнышка. Славная работа. Агния-Алла знает все. Знает, что хирург Оливер спит с рыжей медсестрой. Он дарит ей увядающие тюльпаны, а она радуется, потому что ей никто не дарил цветы. Агния-Алла знает, что онколог Дэниел ворует лекарства из больничной аптеки. Он осторожен, никогда не превышает допустимую норму, чтобы не попасть под статью Уголовного Устава. Пациенты его обожают. «Такой заботливый доктор Дэниел!» — говорят они. Ага. Агния-Алла молча убирается в кабинетах врачей, вытряхивает содержимое урн в глубокие чёрные мешки для мусора. Попадается всякое: банановые шкурки, использованные презервативы, завязанные узлом, испорченные бланки для рецептов, черновики статей, пуговицы, фантики, шприцы, упаковки от таблеток. Агния-Алла хранит все секреты, и больница ей доверяет. Всё это проносится в голове Келвина, когда он выходит в коридор. Он шлёпает босыми ногами по тёплому чистому полу и удивляется ярким образам. Ему кажется, что в голове — настоящее, а больницы не существует, она — лишь ширма, тонкая грань между его миром и соседним. Грань, которую выстроил мозг, чтобы не свихнуться. Коридор вывел его к очередному медицинскому посту, расположенному в центре круглого фойе. Стол-полумесяц сиял чистотой, но за ним никого не было. Впрочем, Келвин не удивился. Ему почудилось, что за спиной кто-то есть. Келвин вспомнил детство и страх пустых тёмных комнат. В такие заходишь и кончиками ушей чувствуешь опасность, исходящую от молчаливых углов. Статуэтки, цветочные горшки, торшеры принимают причудливые формы, тянутся к вошедшему, пытаются схватить и утащить в логово. Тьма — отсутствие фотонов видимого диапазона, но боятся не темноты, а того, кто прячется в ней. В фойе ярко светили мертвенно-бледные лампочки, вкрученные в матовый потолок. И чем дольше Келвин стоял у стола, тем сильнее ему казалось, что он не один. Он обернулся. — Кто здесь? — спросил он у пустоты. Никто не ответил. Келвин поймал себя на мысли, что ему интересно, куда подевались пациенты и врачи. Он всю жизнь думал только о себе и редко задумывался о других людях. Но в огромной пустой больнице Келвин почувствовал себя одиноко. куда все подевались мать твою за ногу Он увидел надпись «Столовая» и стрелку, указывающую направление. В желудке заурчало. Келвин решил, что сходит в столовую, но если там никого не окажется, то придётся звонить на горячую линию. Келвин зашлёпал босыми ногами к столовой. Он шёл по коридору и открывал двери палат, но везде видел одну картину: чистые аккуратные постели, молчащие мониторы, выключенные экраны. На каждой тумбочке — шоколадный кекс. Это не нравилось Келвину, но он старался не думать, почему в безлюдной больнице во всех палатах лежат шоколадные кексы. Как минимум, это странно, решил он. До столовой было недалеко — две минуты пролетели незаметно. закрыто как интересно ну впрочем я этого ожидал Но стоило Келвину об этом подумать, как белая дверь приоткрылась, тихо скрипнув. Мужчина открыл её шире и осторожно вошёл в помещение. Стерильно-белая, как и вся больница, столовая встретила Келвина надменным молчанием. Блестели тарелки на столах, стояли гранёные стаканы, чинно лежали ложки и вилки. На кухне никого не было: ни поварих с натянутыми улыбками, ни мойщиц, снующих туда-сюда, ни единой живой души. Однако Келвин чувствовал запах говяжьих котлет и грибного супа, видел пар, вальяжно поднимающийся от серебристых кастрюль. может быть у них перерыв на обед хи хи хи но мне-то какое дело пойду славно перекушу Он неторопливо направился в сторону раздачи, посматривая направо-налево, в глубине души надеясь увидеть хоть кого-то. Пустота насмешливо молчала. Келвин хмыкнул и вошёл на кухню. Открыв одну из кастрюль, увидел грибной суп. Мужчина налил полную тарелку и отправился к ближайшему столу, справедливо решив, что горячее найдёт позже. Келвин проглотил ложку горячего супа и застонал от удовольствия. Он благословлял вермишель и варёную морковку, скользкие кусочки грибов и рассыпчатую картошку, наслаждался ароматом укропа и пряных специй. Это был лучший суп в его жизни, особенно сладкий от того, что не раздражал желудок. наверное не стоит так набрасываться на еду которую мне вообще-то нельзя всё-таки только что после операции Но эти мысли, а также отсутствие боли не останавливали Келвина. Он чувствовал, что всё делает правильно. Горячий суп согревал внутренности, тарелка стремительно пустела, и вот на дне остались сиротливые веточки укропа. Келвин довольно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Да, иногда еда лучше секса. Келвин лениво подумал о говяжьих котлетах, солёных огурцах и вишнёвом компоте, которые — наверняка они тоже есть на кухне! — ждали своего часа. Но торопиться и запихивать в себя новую порцию еды он не хотел, главное — насладиться приятной сытостью и теплом. Келвин довольно зажмурился: давно ему не было так хорошо. С удивлением он отметил, что чувствует удовлетворение не так ярко, как до операции, скорее по привычке, чем в полной мере. ну наверное это я отхожу от наркоза Мысль, хоть и была дельной, явно не сходилась с реальностью: Келвин понимал, что никакого «отходняка» и в помине нет, он свеж, как июньская роза. Чтобы не испортить послевкусие от сытного обеда, Келвин решил воспользоваться древним способом решения всех проблем подумать о них позже. И, конечно, тревога его отпустила.