Глава 20.

847 год. Тренировочный полигон. Рассвет. Пыль. Она вездесуща. Мелкая, едкая, въедливая. Оседала на губах, забивалась под ногти, смешивалась с потом, стекавшим по вискам холодными ручейками. Еще один выпад. Ее кулак, обтянутый грубой тканью кадетской формы, пронесся мимо моего уха с коротким свистом рассекаемого воздуха. Я едва успела отклонить корпус, почувствовав, как ветер от удара опалил щеку. Энни Леонхарт. Всегда точная. Всегда безжалостно эффективная. Как отточенный клинок, без лишних зазубрин, без ненужного блеска. Просто смертоносная функциональность. — Рассредоточена, — ее голос был плоским, как поверхность озера в безветрие. Ни упрека, ни одобрения. Констатация. Как отчет о погоде. Я выпрямилась, отряхивая песок с рукавов темно-зеленой куртки. Солнце, еще не достигшее зенита, уже припекало нещадно, превращая тренировочный плац в раскаленную сковороду. — Ищешь слабые места перед главным экзаменом? — спросила я, пытаясь отдышаться. Грудь горела. — Или просто ждешь не дождешься, когда новые кадеты наконец заполонят это место? Можешь выместить злость на них. Она не ответила. Лишь чуть скосила холодные, как горное озеро зимой, глаза в мою сторону. Но в их глубине на миг мелькнула искорка. Не азарта. Скорее… предвкушения? С Энни никогда не знаешь наверняка. Она — книга, написанная на незнакомом языке, где я лишь учусь различать отдельные символы. — Скоро прибудет пополнение, — напомнила я, вытирая ладонью лоб. Ткань мокрой повязки на руке оставила влажный след. — Официальный приказ. Тебя внесут в списки. Ты станешь кадетом, как все. — Да, — односложно. Как выстрел. Я сделала шаг ближе, понизив голос, хотя вокруг, кроме нас и трепещущего от жары воздуха, никого не было. — Шадис, — произнесла я имя, и оно прозвучало как предупреждение само по себе. — Он будет пристальнее всех смотреть на тебя. Требовать больше. Добиваться промахов. Он… чувствует что-то. Не знаю что. Но будь готова. Его «особое внимание» — это как тренировка с гирями на ногах. Она встретила мой взгляд. Прямо. Не моргнув. В ее взгляде не было ни страха, ни вызова. Была лишь абсолютная, леденящая уверенность в собственной неуязвимости. Как у скалы, о которую разбиваются волны. — Я готова, — сказала Энни. Спокойно. Как если бы я сообщила, что обед подан. — Если споткнешься… — начала я. — Я не споткнусь, — она перебила меня. Окончательно. Тон не оставлял места для сомнений. Для нее это было не предположение, а неизбежный факт будущего. Я вздохнула, смирившись с ее непоколебимостью. Всегда было бесполезно спорить с ее уверенностью. — Ладно, боец, — усмехнулась я. — Тогда скажи, что для тебя главное в этом кадетстве? Формальный статус? Или… — я сделала паузу для эффекта, — …наконец-то разрешат подняться в небо? И вот оно. Микроскопическое изменение. Не улыбка. Ни в коем случае. Но что-то в уголках ее губ, обычно плотно сжатых, дрогнуло. Словно лед на поверхности тронулся. А в глазах – да, определенно! – вспыхнул тот самый, редкий для нее огонек. Искренний, живой интерес. — УПМ, — произнесла она четко, и в этом слове – «Устройство Пространственного Маневрирования» – прозвучала непривычная для нее нота жажды. — Полетать. Да. Мне интересно. Я замерла. Два года. Два долгих года она провела в стенах этого корпуса, тенью скользя по коридорам, изучая наши порядки, наши слабости, наши тренировки. Но к вертикальным маневрам – к танцу в небе, к свободе, которую дают газовые тросы и раскручивающиеся лебедки, – ее не подпускали ни на шаг. Шадис. Его недоверие было толстой, невидимой стеной между ней и небом. Официальная причина – отсутствие статуса кадета. Но мы все знали: настоящая причина крылась в тех же невысказанных подозрениях, что заставляли его пристально следить за ней. Теперь стена должна была рухнуть. — Что ж, — сказала я, и в моем голосе невольно прозвучала нотка вызова, смешанная с беспокойством. — Тогда готовь свои кости к встрече с землей. Потому что если ты с первого же прыжка врежешься в стену казармы, я лично буду над этим смеяться до конца наших дней. Каждое утро. За завтраком. Энни не засмеялась. Но этот едва уловимый намек на что-то, отдаленно напоминающее усмешку, снова мелькнул на ее лице. Микродвижение мышц. Знак для посвященных. — Посмотрим, чья очередь смеяться, — произнесла она ровно, разворачиваясь на каблуках сапог. Песок хрустнул под подошвой. И она пошла. Не оглядываясь. Прямая, негнущаяся спина, короткие, уверенные шаги. Я осталась стоять посреди плаца, скрестив руки на груди. Рукава формы были грубыми на ощупь, пропитанными потом и пылью. Я смотрела ей вслед, как ее стройная, почти хрупкая на вид фигура удалялась к низкому, мрачному зданию казарм. Солнце бросало ее короткую, резкую тень на вытоптанную землю. Два года. За это время что-то… изменилось. Между нами. Если «сблизились» – слишком громкое и теплое слово для Энни Леонхарт. Она оставалась все такой же – замкнутой, непостижимой, словно крепость с заколоченными воротами и глухими стенами. Никаких лишних слов. Никаких откровений. Ее прошлое – туман. Ее мысли – лабиринт без карты. Но я… научилась. Научилась понимать эти микроскопические сигналы: легчайшее подрагивание губы, чуть более пристальный взгляд, едва слышную интонацию в голосе. Научилась не лезть с дурацкими вопросами, не требовать невозможного. Научилась просто быть рядом в редкие моменты молчаливого перемирия после изнурительных тренировок или за совместными завтраками. И это знание — этот крошечный словарь ее молчаливого языка — сделало невероятное. Стало проще. Не легко. Никогда не легко с Энни. Но проще дышать рядом. Проще принимать ее ледяную стену, зная, что где-то там, глубоко внутри, может теплиться искра того самого интереса к полету. Ветер, сухой и горячий, поднял с земли новый вихрь пыли, закрутил его в миниатюрный смерч и погнал по плацу. Скоро приедут новобранцы. Скоро все изменится. Нарушится хрупкое равновесие этих двух лет. А пока я стояла, ощущая нарастающую боль в мышцах после схватки, и смотрела, как дверь в казарму проглотила Энни. В моей голове звучало ее слово, произнесенное с той самой, редкой ноткой: «УПМ». И в глазах ее, когда она говорила это, было нечто большее, чем просто интерес. Было предвкушение. Ожидание полета. Ожидание битвы. Ожидание всего, что принесет ей это, наконец, обретенное небо. И я не знала, чего бояться больше: что она разобьется при первой же попытке или что она окажется в небе слишком уж естественно.

***

Солнце било в макушку, превращая лакированные сапоги в раскаленные горны. Я стояла у края плаца, спина — струна, руки — скрещены за спиной. Передо мной волновалось море из ста тридцати семи душ. Детские лица, еще не обожженные настоящей войной, но уже опаленные страхом. «Их страх пахнет пылью и кислым потом», — мелькнуло в голове. Так же пахло восемь лет назад, когда на этом месте стояла я. Воспоминание ударило, как плеть: Плац 839 года. Тот же слепящий свет. Слева — Ивейн, ее белые косы слиплись на шее, пальцы вцепились в швы брюк так, что белели костяшки. Справа — Рик, худой, как жердь, с каплями пота, стекающими по вискам под фуражкой. А перед нами — Адам Вайс. Его тень, длинная и остроконечная, как клинок, рассекала строй. «Вы — мясо для титанов!» — гремел его голос, и мы верили. Мы чувствовали себя мясом. Тогда еще не знали, что настоящая мясорубка ждет за стенами... Ивейн. Ее смех на вечерней поверке — хриплый, с присвистом, словно ветер в щелях барака. «Эй, Рей, ты тоже пойдешь со мной в Разведкорпус?» — шептала она, когда фонари патруля скользили мимо наших коек. Ее глаза — карие, цвета шоколада — горели тогда огнем, которого хватило бы на десятерых. Мы мечтали о свободе. О небе. Закат за стеной Мария. А потом ее смерть... Тень пятнадцатиметрового титана. Алый дождь на моем лице. И её рука... Её рука еще сжимала рукоять меча, когда остальное уже... Она еще была жива там, в повозке, а я оборвала ее жизнь... Я вздрогнула. Пальцы сами сжали рукав формы — шершавая ткань, реальная, осязаемая. «Не сейчас. Не здесь». Словно сдирая с кожи липкую паутину кошмара, я резко вдохнула. Запах пыли, конского навоза и юношеского пота ворвался в легкие. Настоящее. Они — вот настоящее. Дети. Все до единого бледные под загаром. Губы пересохшие. Глаза — огромные, полные ужаса перед фигурой, что двигалась по строю, как хищник по клетке. Кис Шадис. Его сапоги гулко стучали по каменной брусчатке. Каждый шаг отзывался нервным подрагиванием в шеренгах. Он останавливался перед особенно дрожащими, наклонялся так близко, что его шрам — белая молния на щеке — казался раной самого ада. — Ты! Дряхлый мешок с костями! Считаешь, что титан будет ждать, пока ты вспомнишь, где у меча рукоять?! — его плевок пылью лег рядом с сапогом мальчишки. Тот зажмурился. Шадис двигался дальше. Прошел мимо черноволосой девушки — ее лицо было каменной маской. Мимо голубоглазого блондина — тот глотал воздух, как рыба. И вот... Энни. Она стояла чуть в стороне, как всегда. Голова чуть опущена, взгляд прилип к трещине в камне под ногами. Шадис замедлил шаг. Его желтые глаза-щелки скользнули по ее лицу, по безупречной выправке, по рукам, сложенным так, будто они были выточены из мрамора. Он не сказал ни слова. Не повысил голос. Просто всмотрелся. Длинная, тягучая пауза. Потом — фыркнул, почти неслышно, и пошел дальше. Энни не шелохнулась. Только тень от ресниц дрогнула на ее щеке. Я знала этот знак: гнев. Сдержанный, холодный, смертоносный. Шадис почуял сталь. И признал ее. Я сжала челюсть. Солнце жгло кожу, но внутри леденело. Эти дети... Они не знали, что их мечты о славе и мести — всего лишь дрова для костра, который пожирает лучших. Мы все были когда-то такими дровами. Ивейн... Она сгорела ярче всех. Ветер донес крик птицы — насмешливый, свободный. Я подняла лицо к безжалостному синему небу. Сколько из вас, новые дрова, догорит до пепла? Пальцы под мундиром снова нащупали шрам на ребре — подарок того самого леса за Марией. Память — предатель. Она всегда поджидает с ножом за пазухой в самый безоблачный день.

***

Вечер опускался над кадетским корпусом не прохладой, а тяжелой, сырой пеленой. Воздух, еще не остывший от дневного зноя, пах пылью, конским потом и чем-то горьким – прощанием. Я стояла у края плаца, опершись спиной о шершавое дерево старого забора, и смотрела. Смотрела, как уезжали повозки. Они скрипели, эти неуклюжие деревянные коробки на колесах, увозя с собой обломки детских надежд. Фигуры в них были маленькие, сгорбленные. Некоторые всхлипывали, уткнувшись лицами в руки или в плечи соседей. Другие сидели неподвижно, уставившись в пустоту – глаза широкие, пустые, как выгоревшие угли. Возница хлестнул лошадь, и колеса заскрежетали громче, ускоряя ход. Скрип этот въедался в кости, как зубная боль. Каждое «прощай» здесь было маленькой смертью. Я знала. Я видела слишком много смертей. Мое внимание привлекла кучка новоиспеченных кадетов, столпившихся чуть поодаль. Они наблюдали за отъездом с разными лицами: кто-то с плохо скрытым превосходством, кто-то с сочувствием, а кто-то – с ледяным безразличием. И вот из этой группы резко выступил вперед мальчик. Невысокий еще, но горевший изнутри. Темные, небрежно отброшенные со лба волосы. И глаза… Боги. Такие глаза я видела только в аду за Стеной. Яркие, яростные, зеленые, как ядовитая трава после дождя. Они полыхали чистой, необузданной ненавистью. — Я отсюда просто так не уйду! — его голос, еще не сломленный, но уже недетский резкий, прорезал вечернюю тишину, заглушая скрип колес. Он сжал кулаки, его тонкая фигура напряглась, как тетива лука. — Я пройду! Я стану лучшим! Я попаду в Разведкорпус! И я уничтожу их! ВСЕХ ТИТАНОВ! ДО ПОСЛЕДНЕГО! Он выкрикнул это не просто громко. Он выплюнул. Словно клятву мести, пропитанную кровью и слезами. В его взгляде не было юношеской бравады – была слепая, всепожирающая ярость. Такая, от которой стынет кровь. Мои собственные глаза невольно расширились. Больше, чем нужно. От испуга. Не от его крика, а от этой… знакомости. От этой фанатичной преданности идее уничтожения. От этого огня в зеленых глазах, который обещал не победу, а бесконечную войну, бесконечную гибель. В моей памяти всплыли другие лица – такие же юные, такие же горевшие ненавистью и обреченностью в глазах бойцов Разведкорпуса перед выходом за Стену. Перед своим последним выходом. Глоток воздуха застрял в горле, холодный и колючий. — Рейна. Голос был тихим, плоским, как всегда. Он прозвучал прямо у меня за спиной, и я вздрогнула, оторвавшись от гипнотизирующего взгляда зеленоглазого мальчишки. Обернулась. Энни. Она стояла в двух шагах, ее светлые волосы в предвечерних сумерках казались пепельными. На лице – привычная маска невозмутимости, но что-то в постановке головы, в чуть более пристальном, чем обычно, взгляде выдавало… неловкость? — Я переселилась, — сообщила она без предисловий. — В общую казарму. К новым кадетам. Я кивнула, пытаясь совладать с дрожью, все еще бегавшей под кожей после всплеска адреналина от крика того мальчишки. — Ага… Поняла. — Голос мой звучал хрипловато. Я попыталась улыбнуться, но вышло скорее гримасой. — Ну что ж… Теперь у тебя, Леонхарт, будет больше воздуха. Без моего храпа и кучи барахла. Энни не улыбнулась в ответ. Она просто смотрела на меня. Ее голубые глаза, обычно такие отстраненные, сейчас казались чуть более… вопрошающими. В них мелькнула тень чего-то, что я бы назвала… грустью? Но это слово было слишком теплым для Энни. Скорее, некое неудобство от изменения привычного порядка вещей. Два года мы делили одно маленькое, душное помещение. Два года ее молчаливое присутствие было частью моего пейзажа. И теперь этот пейзаж изменился. — Да, — просто сказала она. — Будет. Пауза повисла между нами, наполненная скрипом уезжающих повозок и приглушенным гулом голосов кадетов. Я видела, как тот зеленоглазый мальчишка все еще стоял, сжав кулаки, его плечи напряжены, взгляд прикован к воротам, сквозь которые уехали повозки. Как к врагу. Страх снова кольнул меня под ребра. «Разведкорпус». Это слово для меня было синонимом могил. Синонимом потерь, которые никогда не заживут. И этот мальчик… Он рвался именно туда. С такой ненавистью… Я сделала шаг ближе к Энни, опустив голос до шепота, почти неразличимого в общем гуле. Мои пальцы непроизвольно сжали рукав собственной куртки. — Энни… — начала я, и голос мой предательски дрогнул. Я увидела, как ее брови чуть-чуть сдвинулись – микроскопический знак внимания. — Ты… ты же никому не скажешь? О том… кто я была? Что я… из Разведкорпуса? Я не смогла произнести это громче. Мое прошлое было тяжелым камнем, который я тащила в одиночку. Рана, которую не хотела ворошить. И мысль, что кто-то – особенно эти новички с их пылкими, самоубийственными мечтами – узнают… Это было как обнажить шрам перед толпой. Энни смотрела на меня. Несколько секунд. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по расширенным от страха разоблачения зрачкам, по дрожащим губам. Она ничего не спрашивала. Никогда не спрашивала. Она просто видела. — Нет, — ответила она наконец. Тот же ровный, безэмоциональный тон. — Не скажу. Облегчение хлынуло волной, на мгновение смыв леденящий страх. Я слабо кивнула, пытаясь снова натянуть подобие улыбки. — Спасибо… — прошептала я. Но благодарность застряла в горле. Потому что в тот момент, когда я отвела взгляд, чувствуя, как напряжение немного спало, я уловила нечто в ее глазах. Мимоходом. Когда она думала, что я не смотрю. Это был не просто нейтральный взгляд. Это был взгляд. Пристальный. Оценивающий. Подозрительный. Как будто моя просьба, мой страх подтвердили какую-то ее догадку, бросили новый свет на тень, которую я всегда тащила за собой. В ее голубых, холодных глазах мелькнул осколок льда – понимания или новой загадки, я не знала. Я быстро отвернулась, делая вид, что снова смотрю на уезжающую последнюю повозку, чей скрип уже затихал вдали. Но спиной я чувствовала ее взгляд. Тот самый, подозрительный взгляд Энни Леонхарт. Он висел на мне, как внезапно наброшенная сеть. Легкий озноб пробежал по коже, несмотря на вечернюю духоту. «Спасибо» прозвучало как слабое оправдание перед судьей, который уже вынес приговор, просто еще не огласил его. Я стояла, глядя в пустоту, где только что были повозки с разбитыми мечтами, и ощущала на себе этот взгляд — острый, неумолимый, как лезвие. Вокруг сгущались сумерки, принося не прохладу, а новую, липкую тяжесть. Тяжесть прошлого, которое не отпускало, и подозрения, которое только что родилось в глазах самой закрытой девушки в корпусе. И где было страшнее — перед яростным взглядом зеленоглазого мальчишки, рвущегося на смерть, или перед этим холодным, аналитическим взором Энни, — я не могла понять. Оба предвещали бури. Оба грозили обнажить раны, которые я так тщательно скрывала. Вечерний ветерок внезапно показался ледяным.

***

Крыльцо столовой тонуло в сизой мгле. Я затянулась, и кончик сигареты вспыхнул рубиновым углем, освещая на миг пальцы — шрамы на костяшках, вмятину от клинка на большом пальце. Дым струился в ночь, горький и плотный, как жидкий деготь. «Всё тот же сорт. Всё тот же вкус пепла». Шиганшина. Пепел тогда падал с неба хлопьями. Не снег — серая мякоть сожженных жизней. Я убирала его с лица моей младшей сестры. С лица крошки Виты. Тогда же и начала курить — чтобы заглушить запах горелого мяса, впитанный кожей. Чтобы дыхание хоть что-то напоминало, кроме смерти. Пальцы сами нащупали прядь волос у виска — жесткая, до плеч, с синеватым отливом в лунном свете. Два года назад я отрезала их перед зеркалом казармы: черные волны, падавшие когда-то до пояса. Ножницы скрипели, как кости. Инструктор Вагнер не носит длинные волосы. Длинные волосы носит Рейна из Разведкорпуса, чей смех звенел на ветру, когда она неслась на УПМ к синему горизонту... Шаги. Тяжелые, спотыкающиеся о корни деревьев. Из темноты вынырнул мальчишка — взъерошенные волосы, мундир расстегнут на шее. Увидев меня, замер, будто наткнулся на призрака. Потом щелкнул каблуками так резко, что с ближнего дуба слетела сова. — Кадет Эрен Йегер, мэм! В его зеленых глазах — не столько уважение, сколько азарт. «Узнал». — Из Шиганшины? — голос мой звучал хрипло от дыма. Он кивнул, растерянно моргая: — Откуда вы... — Слышала, как ты кричал, что уничтожишь всех титанов. — Махнула рукой на ступеньку рядом. — Садись. — Но отбой, мэм... — он оглянулся на освещенные окна казарм. — Если Шадис придерется — скажу, что заставляла чистить седла. Он сел, неуклюже поджав длинные ноги. Дистанция — ровно полметра. «Страх? Нет. Расчет». Я выпустила дым клубами, наблюдая, как он сливается с туманом над полем. Млечный Путь висел над нами — холодный, безразличный, усыпанный осколками погибших звезд. — Почему именно Разведкорпус, кадет? — спросила я, не глядя на него. Он не заставил ждать. Слова вырвались, как удар ножом: — Чтобы убить всех титанов. Освободить всех людей из-под их гнета. Я усмехнулась. Коротко, беззвучно. Так смеются над детьми, требующими луну с неба. — Человечеству сто лет это не удавалось. Он взвился, как раненый зверь: — Я это сделаю! Я уничтожу их всех! В его голосе звенела та же сталь, что когда-то была в голосе Ивейн. Та же слепая ярость, что свела в могилу десятки наших товарищей. Я повернулась к нему. Улыбнулась — нежно, почти по-матерински. — Удачи, Йегер. А потом сменила тембр. Голос стал низким, густым, как смола: — Но запомни: такая цель требует платы. Иногда — слишком большой. Он замер. Его глаза расширились, ловя что-то в моем взгляде — может, тени за спиной, которых он еще не знал. Я кивнула к казармам: — Иди. Он поднялся, снова щелкнул каблуками и исчез во тьме, оставив после себя лишь запах мальчишечьей пыли и гнева. Сигарета догорела. Я придавила окурок о деревянную ступеньку, чувствуя, как жар прожигает лак. Одиночество накрыло с новой силой — тяжелое, знакомое. «Сколько это стоило мне?» Голос матери — больше никогда не услышу ее песен у очага. Улыбки младших брата и сестры — которых больше никогда не увижу. Ивейн — ее смех, ее мечты о свободе, ее тело, разорванное на алые лоскуты... Эрек — мой самый близкий человек, тот, кто отдал жизнь еще за одного дорого мне человека. Я запустила пальцы в волосы, ощущая шрамы под ними — один над левым ухом, где клык титана сорвал кожу с черепа. Плата. Всегда плата. В казарме погас последний фонарь. Где-то за лесом завыл волк. Я достала новую сигарету. Рука не дрогнула, когда чиркнула спичкой. Пламя осветило лицо на миг — достаточно, чтобы увидеть в темноте отражение мертвых. — За вашу победу, — прошептала я дыму. И затянулась глубже, чтобы огонь внутри погас хоть на минуту.