ЧАСТЬ 3: ИСКУПЛЕНИЕ. Глава 25.

~Рейна~

Поворот дороги — и он появился перед нами. Старый замок Разведкорпуса. Его камни, потемневшие от дождей и времени, его башни, устремленные в хмурое небо. Он стоял здесь, как молчаливый страж моего прошлого, величественный и обреченный. Мое сердце сжалось. Оно будто остановилось, превратилось в тяжелый ледяной ком, тянущий меня вниз. Каждый мускул напрягся, дыхание застряло в горле. Я вернулась сюда. В место, где прошла моя жизнь — до бегства. Где каждый камень хранил воспоминания о моем смехе, надеждах и отчаянии. Лошади фыркали и поднимали пыль на подъездной дороге. Я бросила взгляд в сторону каменной ограды, где виднелись серые плиты — кладбище разведчиков. Там лежала Ивейн. Внезапная боль пронзила меня, острая и живая, как шесть лет назад. Сглотнув ком в горле, я почувствовала, как глаза готовы наполниться предательскими слезами. «Нет. Только не здесь. Только не сейчас». Я почувствовала на себе взгляд. Тяжелый, пронзительный, словно буравчик. Леви. Он следил за мной. Он всегда видел больше, чем нужно. Он, наверное, заметил, как я побледнела, как мои пальцы вцепились в поводья так, что костяшки побелели. В его голове, я знала, пронеслась мысль: «Ей здесь тяжелее, чем всем нам». И он был прав. Для них это был просто старый, заброшенный штаб. Для меня — раскрытая могила, полная призраков. Войдя внутрь, я чуть не задохнулась. Запах пыли, затхлости, влажного камня и чего-то неуловимо горького — запах забвения и тоски. Он ударил в ноздри, и перед глазами поплыли воспоминания: вот здесь, в вестибюле, мы собирались перед вылазками, вот на той лестнице Ивейн споткнулась и чуть не уронила свой снаряд, а мы смеялись до слез… — Находиться в этой пыли невозможно, — его голос, резкий и четкий, как всегда, разрубил мои грезы. Леви стоял посреди зала, с презрением оглядывая покрытые паутиной стены и запыленные полы. — Приступайте к уборке. Всё до блеска. Его приказ был спасением. Действие. Любое действие было лучше, чем стоять и позволять призракам разрывать меня на части. Мне выпал второй этаж, и я почти побежала наверх, лишь бы скрыться от его всевидящего взгляда. Со мной был Гюнтер. Старый, добрый, надежный Гюнтер. Мы молча принялись за работу — сметали паутину, вытирали пыль с подоконников. Ритуальные движения успокаивали. — Почему ты вернулась, Рей? — его вопрос прозвучал тихо, без осуждения, скорее с осторожным любопытством. Он не смотрел на меня, сосредоточенно водя тряпкой по дереву. Я на мгновение замерла, глядя на серую пыль на своей руке. Что я могла сказать? Вся правда была слишком сложной и слишком личной. — Я дала обещание одному человеку, — наконец выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Бороться до конца. А еще… — Я закрыла глаза, и перед ними снова возникли улицы Троста, рев титанов, крики умирающих. — Я не хочу больше сдаваться. Особенно после того, что видела в Тросте. Гюнтер просто кивнул. Он понимал. Он всегда понимал без лишних слов. Потом, после недолгой паузы, он осторожно, почти нерешительно спросил: — А та девушка… Что с тобой прощалась? Кто она? Нежность, острая и щемящая, смешанная с болью разлуки, сжала мое сердце так сильно, что я на мгновение потеряла дар речи. — Я спасла ее во время падения Шиганшины, — прошептала я, глядя в пустоту. Вид маленькой, перепуганной девочки с ледяными глазами до сих пор был жив во мне. — Потом нашла и забрала с собой в кадетский корпус. — Должно быть, она тебе очень дорога, — просто сказал Гюнтер. Его слова попали прямо в цель. Горло сжалось, и я едва слышно прошептала: — Очень. Мы дошли до конца коридора, до той самой комнаты. Моей комнаты. Дверь была до боли знакомой. — Я здесь жила раньше, — произнесла я, и мой голос прозвучал как эхо из другого мира. — Леви сказал убирать только места общего пользования, — мягко напомнил Гюнтер, но его слова долетели до меня сквозь густой туман, поднимающийся из памяти. Я его не слушала. Рука сама потянулась к ручке. Я толкнула дверь. И у меня подкосились ноги. Комната. Моя комната. Она была застывшим во времени изображением. Пыль лежала густым, бархатистым слоем на всем — на простых деревянных тумбочках, на спинках стульев, на полу. Воздух был неподвижным и спертым. Мое дыхание перехватило. Мой взгляд, против моей воли, пополз туда, где когда-то стояла кровать Ивейн. Сначала я увидела ее — улыбающуюся, живую, с озорными искорками в глазах. А потом — зияющую пустоту. Пустоту, которая осталась после нее и которую я не могла заполнить все эти годы. Потом я перевела взгляд на свою кровать. На ватных, непослушных ногах я подошла к ней. Рука сама поднялась, и я провела пальцами по шершавому одеялу, подняв облачко пыли. Она кружилась в луче света, пробивавшегося сквозь запыленное окно. И тогда стены рухнули. Перед глазами поплыли картины, яркие и болезненные, как вчерашний день. Мы втроем — я, Ивейн и Рита. Совсем юные, глупые, полные надежд. Ивейн что-то рассказывала, размахивая руками, а Рита заливалась своим мелодичным смехом. Мы делились мечтами, шептались по ночам, поддерживали друг друга в самые темные времена. Их голоса, их смех, их тепло — все это было так реально, что я чуть не вскрикнула. А теперь их обеих не было. Их… их обеих забрали титаны. От нашего трио осталась лишь я. Одна. В этой пыльной, заброшенной комнате-гробнице. Сердце забилось в груди с такой силой, что его удары отдавались в висках оглушительным набатом. В ушах поднялся шум, нарастающий, как грохот приближающейся лавины. Комната поплыла, края зрения помутнели. Я схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я тонула. Тонула в прошлом. — Закончили? Голос. Его голос. Лезвие, разрезающее паутину кошмара. Он прозвучал так четко и реально, что я вздрогнула и резко обернулась. Леви стоял в дверном проеме. Его фигура была четким силуэтом на фоне темного коридора. Он смотрел прямо на меня. И в его обычно холодных, как сталь, глазах я увидела нечто, от чего остатки воздуха ушли из легких. Не критику. Не безразличие. А неприкрытое, острое, живое беспокойство. Он видел. Видел мою панику, мое смятение, мою боль. И это беспокойство в его взгляде ранило меня куда сильнее, чем любое слово упрека. — Да, капитан! — послышался где-то рядом голос Гюнтера. Я же не смогла издать ни звука. Я лишь молча, с трудом кивнула, всё ещё цепляясь за кровать, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь ледяным, всепоглощающим стыдом и опустошением. Дверь в прошлое была снова распахнута. И я боялась, что никогда не смогу закрыть её снова.

***

Вечер опустился на старый замок, словно мягкий, темный бархат, принося с собой прохладу и тишину, нарушаемую лишь стрекотом цикад где-то вдали. День, наполненный призраками и пылью прошлого, оставил во мне глухую, ноющую пустоту. Я сидела на ступеньках крыльца, глядя в темнеющее небо и пытаясь отогнать навязчивые образы, когда во двор ворвался знакомый энергетический вихрь. — А вот и я! И что это вы тут такие скучные расселись? Никаких традиций! — Ханджи Зоэ, ее каштановые волосы развевались на ветру, а очки блистали в отблесках заката. — В старые добрые мы всегда собирались у костра! Не дело это — сидеть по углам и киснуть! Она уже тащила из сарая охапку сухих веток, и ее заразительный энтузиазм не оставлял шансов для возражений. Вскоре в центре двора затрещал и запылал костер, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены замка и наши лица. Мы уселись вокруг – весь элитный отряд, Ханджи, Моблит и, немного в стороне, Эрен. Он смотрел на огонь с тем выражением сосредоточенной серьезности, которое ему было особенно свойственно. Я оказалась рядом с ним, чувствуя исходящее от него напряжение. Пламя согревало кожу, но внутри все еще оставалась прохлада. Воспользовавшись паузой в разговоре, я задала вопрос, который вертелся у меня на языке с самого утра: — Итак, что же я пропустила? Что произошло за эти пять лет? Вдруг словно прорвало плотину. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга, размахивая руками и вставляя реплики. Петра, Эрд, Гюнтер и Оруо – их голоса сливались в оживленный гул, доносили до меня фрагменты нашей общей, но такой разной истории. Они рассказывали, как Эрвин, наш несгибаемый командир, стал официальным главой всего Разведкорпуса. Как его стратегический гений и железная воля направляли каждую экспедицию. Но в их рассказах сквозила не только гордость, но и горечь. — Земли за Стеной Роза… — Гюнтер покачал головой, глядя в огонь. — Они опустели. Деревни разрушены, поля заросли. Там словно висит сама смерть. И титаны… их стало только больше. — А экспедиции… — продолжил Эрд, и в его голосе прозвучала усталая безнадежность. — Каждый раз мы теряем людей. Каждый раз мы продвигаемся на какие-то жалкие сотни метров, только чтобы снова отступить. Как будто бьешься головой о каменную стену. Я слушала, и сердце сжималось от знакомой, давно забытой тяжести. Ничего не изменилось. Тот же ад, тот же бесконечный, казалось бы, проигрышный бой. Я смотрела на их лица, освещенные пламенем, – на этих солдат, которые, несмотря ни на что, все еще были здесь. Все еще сражались. И чувствовала себя предательницей за те пять лет относительного покоя, что были у меня. Но тут Эрд, словно спохватившись, резко выпрямился и с горящими глазами посмотрел на Эрена. — Но это было раньше! А теперь с нами настоящий титан! Наше собственное, живое оружие! Всё изменится, я чувствую! Все взгляды устремились на Эрена. Бедный мальчик съежился под этим вниманием, его щеки залились ярким румянцем, и он потупил взгляд, словно желая провалиться сквозь землю. В его смущении, в этой юношеской неуверенности было что-то до боли человеческое, хрупкое. Это ранило сильнее, чем любая титанья мощь. Я не удержалась и мягко улыбнулась ему. — Не слушай их, если станет невмоготу, — сказала я тихо, но так, чтобы все услышали. — Но верь в свои силы, Эрен. Ты способен на большее, чем думаешь. И, повинуясь внезапному порыву нежности и желания его ободрить, я ласково потрепала его по растрёпанным волосам. Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. — О, боги! — воскликнула Ханджи, хлопая в ладоши. — Смотрите-ка! Наша Незабудка снова расцвела! От этого старого, давно забытого прозвища у меня на мгновение перехватило дыхание. Его придумал Мик, говоривший, что мои глаза цвета незабудок и что я, как этот цветок, всегда возвращаюсь. От этой мысли в груди снова кольнуло. Ханджи посмотрела на меня поверх костра, и ее взгляд стал не по-детски серьезным. — А ты, Незабудка, готова снова рисковать жизнью? Готова снова окунуться в этот кошмар? Все замолчали. Я почувствовала на себе их взгляды – любопытные, сочувствующие, оценивающие. Я перевела глаза на костер. Пламя плясало, поглощая дрова, и в его свете мне снова увиделись улицы Троста, рев титанов, глаза Энни, полные слез, и ее слова: «Выживи!». Я увидела лицо отца, которому дала свое последнее обещание. И ощутила внутри ту самую холодную, твердую сталь, что закалилась за годы молчаливой борьбы. — Готова, — прозвучал мой голос тихо, но с такой незыблемой твердостью, что в ней не осталось и тени сомнения. — Я готова. Вскоре после этого костер начал гаснуть, и компания потихоньку стала расходиться. Я проводила Эрена к тому самому подвалу, который должен был стать его ночной клеткой. Он шел молча, плечи его были ссутулены. — Потерпи, — сказала я ему, останавливаясь у тяжелой двери. — Обещаю, это ненадолго. Скоро все изменится. В его глазах читалась надежда, смешанная со страхом. И в этот момент из тени появился Леви. — Не надо с ним сюсюкаться, Вагнер, — голос капитана был ровным и безразличным, как поверхность озера в безветренный день. — Это ему не поможет. Я с раздражением закатила глаза, чувствуя, как привычная стена опускается между нами. — Я не сюсюкаюсь, капитан. Я поддерживаю товарища. Я послала Эрену последнюю, ободряющую улыбку, развернулась и пошла прочь, чувствуя на своей спине тяжелый, неотрывный взгляд Леви. Я сделала уже несколько шагов, когда его голос снова остановил меня: — Завтра. Тренировка в семь утра. Я не обернулась, лишь коротко кивнула, подняв руку в знак того, что поняла. И услышала, как Эрен тихо, с изумлением в голосе, спрашивает: — Капитан… Она вас что, не боится? Прозвучал короткий, почти неразличимый вздох. — У нее, — произнес Леви с какой-то странной, почти уставшей интонацией, — плохо развит инстинкт самосохранения. Я ускорила шаг, уходя в темноту, но его слова прозвучали во мне эхом. Может быть, он был прав. А может быть, я просто научилась бояться совсем других вещей.

***

Утренний воздух был холодным и влажным, он обжигал легкие при каждом вдохе. Мы стояли на тренировочном плацу — том самом, где когда-то оттачивали каждое движение, каждый бросок. Плотный туман стелился по земле, скрывая края поля, превращая его в изолированный островок боли и усилий. Я чувствовала каждую мышцу, каждое затекшее место после вчерашней уборки и общего напряжения. Но эта физическая боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. Леви, как всегда, не тратил времени на прелюдии. Его команды были краткими, резкими и не терпящими возражений. Бег. Отжимания. Подтягивания. Пробежки с утяжелением. Он гонял нас без передышки, с тем же ледяным, безжалостным рвением, что и пять лет назад. И с каждым рывком, с каждым криком «Давай, быстрее!» стены вокруг моего сознания рушились, и я проваливалась в прошлое. Перед глазами вставали другие лица. Ивейн, красная от натуги, но с ухмылкой. Рита, стиснувшая зубы, но не сдающаяся. Мы подбадривали друг друга, шептали шутки сквозь одышку, бросали вызовы. Теперь их не было. Вместо них — сосредоточенные, серьезные лица Петры, Эрда, Гюнтера. И мое собственное отражение в луже — бледное, с темными кругами под глазами, полное не столько усталости, сколько тяжелой, невысказанной тоски. Я делала упражнения на автомате, мое тело помнило каждое движение, но душа отчаянно сопротивлялась, цепляясь за призраков. — Хватит! — голос Леви разрезал воздух, заставив всех замереть. — Разбиться на пары. Отработка захватов и бросков. Все привычно начали расходиться, но его взгляд упал на меня. — Вагнер. Со мной. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это не было неожиданностью. Он проверял меня. Всегда проверял. Я медленно подошла к нему, принимая стойку. Его серые глаза, холодные и оценивающие, изучали меня, ища слабину. — Начинай, — бросил он. И начался танец. Танец, который мы знали наизусть. Атака, защита, попытка захвата, уворот. Движения были выверенными, отточенными годами совместных тренировок. Я помнила его стиль — быстрый, эффективный, без единого лишнего движения. Но и он, казалось, помнил мой. Мы кружились на залитой туманом земле, два призрака из общего прошлого. И вдруг, в один момент, я увидела едва заметный просчет. Слишком широкий шаг. Мгновенное решение, и я рванулась вперед, заходя сбоку, цепляя его ногу своей и пытаясь опрокинуть его вес на землю. Он пошатнулся. На его обычно невозмутимом лице на долю секунды промелькнуло чистейшее изумление. Он не упал, вывернулся в последний момент, но факт оставался фактом — я почти одержала верх. Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. В его глазах плескалось что-то сложное — не гнев, не досада. Скорее… переоценка. — Не всё так плохо с твоей физической подготовкой, как я предполагал, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала редкая нота почти-что одобрения. Я вытерла пот со лба тыльной стороной руки, пытаясь унять дрожь в коленях — не от усталости, а от выброса адреналина и странного чувства гордости, пробивающегося сквозь общую апатию. — В кадетском корпусе я преподавала рукопашный бой, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Приходилось поддерживать форму. — НЕЗАБУДКА ВСЕГДА УМЕЛА УДИВЛЯТЬ! — протрубила с порога плаца Ханджи, появившаяся как всегда вовремя и нарушив напряженную атмосферу. — Отлично, отлично! А теперь, мальчик мой, — она схватила за руку смотревшего на все это с широкими глазами Эрена, — пора за работу! Пойдем, я хочу посмотреть на тебя в обличье того большого и сильного парня! Леви, не сводя с меня взгляда, бросил: — Тренировка окончена. Я, все еще пытаясь отдышаться, сделала шаг к Ханджи. — Я пойду с вами. — Ты остаешься, — его голос не оставлял пространства для споров. Раздражение, острое и горькое, подкатило к горлу. Всегда контроль. Всегда приказы. Я сжала кулаки, но промолчала, лишь кивнув. Когда они ушли, я еще какое-то время стояла на плацу, чувствуя, как холодный пот остывает на коже. Туман медленно рассеивался, открывая вид на старый замок во всей его унылой красоте. И тогда меня потянуло туда. Туда, куда я боялась идти. На кладбище. Я шла медленно, почти на ощупь, ноги были тяжелыми, как из свинца. Заброшенное кладбище разведчиков. Покосившиеся кресты, заросшие бурьяном могилы. Я шла к одной из них, к той, что знала лучше всех. И замерла. Могила Ивейн… Она не была заброшенной. Земля на ней была чистой, аккуратно утрамбованной, без единого сорняка. Кто-то ухаживал за ней. Все внутри меня сжалось от этого простого, немого свидетельства чьей-то памяти. Я опустилась на колени, дрожа. Пальцы сами потянулись к холодному, шершавому камню. Я провела ими по высеченным буквам ее имени. — Прости, — прошептала я, и голос мой сорвался на шепот. — Прости, что не приходила так долго. Я была трусихой. Я бежала от тебя, от всех вас… от самой себя. Я закрыла глаза, чувствуя, как груз вины давит на плечи с невыносимой тяжестью. — Но теперь я вспомнила, — продолжила я, глядя на камень, словно он мог меня слышать. — Вспомнила, что бояться нужно вовсе не мертвых. А тех тварей, которые отняли у нас свободу. Которые отняли тебя. Я говорила с ней, как в старые времена, рассказывая о Энни, о том, как стала для нее почти сестрой, о годах в кадетском корпусе, где я пыталась спрятаться от войны, обучая других. Я говорила о своем страхе, о своем решении вернуться. Это была исповедь, долгая и мучительная, но необходимая. — Рейна! Голос Оруо заставил меня вздрогнуть. Я встала, отряхивая колени, стараясь придать лицу привычное безразличное выражение. — Ты пропустила завтрак, — сказал он, подходя. — Капитан ждет тебя в своем кабинете. Страх. Холодный, липкий, знакомый страх сковал внутренности. «Что ему нужно? Зачем?» Но я лишь кивнула Оруо, натянула на себя свою старую, надежную, холодную маску и пошла обратно к замку. Каждый шаг по каменным коридорам отдавался эхом в моей душе, смешиваясь с набатом сердца. Я подходила к его кабинету, к двери, за которой ждал человек, который знал все мои слабости и, казалось, нашел новую. И я не знала, что страшнее — его гнев или его внимание.

***

~Леви~

Дверь скрипнула, открываясь. Я не поднял головы, делая вид, что полностью поглощен рапортом о поставках, который был настолько же срочным, насколько и скучным. Но краем глаза я видел ее — ее силуэт в дверном проеме, ее осторожную позу. Все эти дни она вертелась на виду, как заноза, вонзившаяся в привычный порядок моей жизни. На тренировках, за едой, в коридорах. Рейна Вагнер. Вернувшаяся. Каждый нерв в моем теле был натянут струной. Одна часть меня, та самая, что я давно и тщательно замуровал в глубине, кричала от какого-то дикого, животного облегчения. Она жива. Она здесь. Она снова дышит тем же воздухом, ходит по этой же земле. Я скучал по ней. Черт возьми, как же я скучал. По ее упрямству, по ее глупой, безрассудной храбрости, по тому огню в ее глазах, который сейчас, увы, сменился ледяной тоской и болью. Но другая часть, та, что отвечала за выживание, за разум, — она яростно кипела. Она снова здесь. Зачем? Чтобы снова сбежать при первой же возможности? Чтобы снова оставить за собой выжженную землю и рану, которая пять лет не заживала? Бросила меня. Бросила всё, что мы строили, ради тихой, безопасной жизни, которую сама же теперь и растоптала. И эта мысль жгла изнутри, как кислота. — Вы хотели меня видеть, капитан? — ее голос прозвучал ровно, вежливо, но я слышал напряжение, скрытое за этими словами. Я продолжил выводить буквы на бумаге, делая вид, что не заметил ее. Это была мелкая, почти детская месть. Заставить ее ждать. Заставить почувствовать себя лишней, незначительной. Пусть постоит. Пусть подумает. Мое перо скрипело по пергаменту, а в голове бушевала буря. Каждый ее вдох, каждый шелест ее одежды я ощущал кожей. — Капитан, — она повторила, и в ее тоне появились стальные нотки раздражения. Хорошо. Пусть злится. Это лучше, чем ледяное безразличие. Я наконец поднял на нее взгляд, отложив перо. Она стояла по стойке смирно, ее поза была идеальной, но в глазах бушевала та самая буря, что и в моей душе. — Я не понимаю, — начал я, и мой голос прозвучал тише и жестче, чем я планировал. — Зачем ты вернулась. Зачем возвращаться туда, где ты все потеряла. Она горько усмехнулась, и эта усмешка была похожа на скрежет стали. — Я много раз тебе говорила, Леви. Разведчики — больные люди. И я одна из этих больных людей. Глупость. Чистейшая, самоубийственная глупость. Это не болезнь. Это приговор. И она сама когда-то нашла в себе силы вырваться из-под его действия. А теперь добровольно надела на себя эти кандалы. — Это глупо, — выдохнул я, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. — А ты? — ее слова впились в меня, как отравленные шипы. — Ты тоже все здесь потерял. Но до сих пор остаешься. Тишина повисла между нами, густая и тяжелая, как свинец. Она била точно в цель. Да, я все потерял. И да, я все еще здесь. Потому что у меня не было выбора. Потому что это — моя крепость и моя тюрьма. И я ненавидел ее в тот момент. Ненавидел за то, что она ушла, и ненавидел за то, что вернулась и своим возвращением выставила напоказ всю безнадежность моего собственного положения. Она нарушила молчание, и ее голос стал тише, уязвимее. — Это ты ухаживал за могилой Ивейн? Я коротко кивнул, не желая это комментировать. Это было не для нее. Это было для меня. Память. Долг. Единственное, что я мог сделать для той, кого не смог уберечь. И для той, что ушла, оставив за собой пустоту. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове прозвучала неподдельная, глубокая благодарность, которая тронула что-то глубоко внутри, под всеми слоями гнева и обиды. Это ранило. — Свободна, — бросил я, отводя взгляд к бумагам, стремясь закончить этот разговор, пока он не разорвал меня пополам. Но не смог удержаться. Не смог позволить ей уйти, не вложив в нее частицу своего раздражения, своей вечной озабоченности. — И не опекай Йегера. Она снова усмехнулась, и в этот раз в ее усмешке было что-то от старой, знакомой дерзости. — Это приказ? Мое терпение лопнуло. Она всегда умела выводить меня из себя. Всегда. — Да, — я цыкнул языком, чувствуя, как сжимаются челюсти. — Приказ. Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я откинулся на спинку стула, выпустив воздух, которого, казалось, не хватало всё время, пока она была в комнате. Взгляд уставился на дверь, за которой она скрылась. В ушах еще стояло эхо нашего диалога, а перед глазами — ее лицо, одновременно знакомое до боли и новое, с отпечатком пяти лет страданий. «Зачем я её позвал? Что я хотел этим сказать?» Я на мгновение закрыл глаза... «Хотел увидеть. Остаться с ней наедине хотя бы на минуту...» От собственной глупости и беспомощности хотелось кричать. — Она ничуть не изменилась, — прошептал я в тишину кабинета, и в моем голосе не было злости. Была лишь усталая, горькая констатация факта, смешанная с чем-то, что очень напоминало странное, неуместное облегчение. — Все такая же вредная. И от этой мысли, против всей логики и вопреки всем обидам, уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки. Проклятая Незабудка. Снова отравляла мою жизнь своим присутствием. И, черт побери, каким-то необъяснимым образом делая ее при этом чуть менее невыносимой.