Глава 27. Часть 1.

~Леви~

Дверь в кабинет Эрвина была массивной, из дуба. Она не скрипела — за ней внимательно следили, как и за всем остальным в штабе. Но сегодня она казалась мне непреодолимой. Я не стал стучать, а просто вошел. Эрвин сидел за своим столом, заваленным картами и отчетами. Лунный свет из высокого окна падал на его белую рубашку, делая ее почти светящейся. Он поднял голову, и в его голубых, всегда оценивающих глазах мелькнуло удивление. Я редко приходил без вызова в такой час. — Леви. Что-то случилось? Я закрыл дверь. Звук щелчка был громким в тишине кабинета. Подошел к столу, но не сел. Стоял, упираясь ладонями в холодное полированное дерево. Слова, которые я обдумывал весь вечер, вдруг стали комом в горле. Глупость. Опасная, непростительная глупость. — Назначь Рейну командующей отряда новобранцев на вылазке, — выпалил я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Почти как приказ. Эрвин отложил перо. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало чистейшее недоумение. — Повтори. Я, кажется, ослышался. — Ты не ослышался. Вагнер должна возглавить один из отрядов кадетов. Она будет не в элитном отряде. Отдельно от нас. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал острым, сканирующим. — Объясни. Ее навыки, ее опыт — они нужны на острие. Ты сам настаивал, чтобы она была в твоем отряде. Теперь ты хочешь убрать ее оттуда накануне самой важной экспедиции? Это нелогично. Внутри все сжалось. Я знал, что это звучит как бред. Но видение — навязчивое, проклятое видение — не отпускало меня весь день. Ее лицо, искаженное болью, как тогда в старой комнате. Только на этот раз не от воспоминаний. От чего-то реального, окончательного. — Мы не знаем, что нас ждет там, за Стеной, — начал я, заставляя слова течь логично, тактически обоснованно. — Появится ли те, кого мы ждем, или нет. Но в любом случае, элитный отряд будет в самой гуще. Первым примет удар. Мы будем находится в самом опасном месте. Я сделал паузу, глотая воздух, который казался густым, как смола. — Я не хочу рисковать ею. Не на этой вылазке. Тишина повисла между нами, густая и неловкая. Эрвин не моргал. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь — через кожу, мышцы, прямо в тревожную, пульсирующую суть этого решения. — Леви, — наконец произнес он, и в его голосе не было осуждения. Была усталая, тяжелая констатация. — Она солдат. Она вернулась в строй по своей воле. Рисковать, быть на передовой — в этом суть нашей службы. Ты больше, чем кто-либо, должен это понимать. Мы не можем позволить личным предпочтениям влиять на расстановку сил. Это ставит под удар миссию и жизни других. «Личные предпочтения». Он назвал это так мягко, но безжалостно точно. Жар стыда и гнева прилил к щекам. Но я не отступил. — Я понимаю суть службы, — проговорил я, и каждый звук давался с усилием. — Но если есть возможность минимизировать риск потери ценного бойца без ущерба для операции… почему этого не сделать? Она справится с командованием отряда. Это даст ей опыт. А элитный отряд… мы справимся и без нее. Последняя фраза прозвучала фальшиво даже для моих собственных ушей. Мы справимся. Петра, Эрд, Гюнтер, Оруо… и я. Но без нее отряд будет неполным. Не тем. И Эрвин это знал. Он долго смотрел на меня, его взвешивающий взгляд казался невыносимым. Потом он медленно, почти неохотно, кивнул. — Хорошо. Я отдам приказ. Она будет командовать пятым отрядом новобранцев. Облегчение, острое и соленое, волной накатило на меня, тут же сменившись новым витком стыда. Я кивнул, собираясь развернуться и уйти, чтобы не говорить больше ни слова. — Леви. Его голос остановил меня у двери. — Твои чувства к ней… Они понятны. После всего, что было. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Но они — опасная помеха. Помеха для тебя как для командира. И для нее как для солдата. Она вернулась не для того, чтобы за ней присматривали. Она вернулась, чтобы сражаться. Помни об этом. Он не сказал ничего, чего я уже не знал сам. Но, произнесенные вслух, эти слова обрели вес и резкость отточенного клинка. Они повисли в воздухе кабинета, обвиняя и предостерегая. Я ничего не ответил. Просто вышел, прикрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. В темном, пустом коридоре я прислонился лбом к холодной каменной стене, чувствуя, как бьется сердце — учащенно и громко, сдавленное тисками противоречий между долгом и тем, что я так и не смог похоронить за эти пять лет. Эрвин был прав. Это была помеха. И я только что позволил ей повлиять на решение. Во тьме коридора я прошептал себе самому, оправдываясь: — Не потерять ее. Только не потерять снова. Но даже мне этот шепот казался слабым оправданием на фоне тяжелого, предгрозового ожидания экспедиции.

***

~Рейна~

Вечерний воздух в коридорах штаба был прохладным и неподвижным, но внутри меня все горело. Вызов от Эрвина за ночь до вылазки – это не к добру. Предчувствие, тупое и тревожное, сверлило под ложечкой. Я постучала, услышала его ровное «Войдите» и переступила порог. Эрвин стоял у карты на стене, его профиль в свете лампы казался высеченным из камня. Он обернулся, и его взгляд был таким, каким бывает перед принятием тяжелых решений – отстраненным, почти чужим. — Вагнер. Садись. — Я постою, — отрезала я, спина сама собой выпрямилась по стойке «смирно». Он кивнул, не настаивая. — Я вношу изменения в расстановку завтрашней экспедиции. Ты будешь командовать пятым отрядом. В твоем подчинении – пятеро новобранцев. Твоя задача – обеспечить их сохранность и следовать общим указаниям фланга. Слова долетели до меня, но смысл отказался складываться в картину. В голове возник белый шум. — Простите? — голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. — Пятым отрядом? Но я… я часть элитного отряда Леви. Мои навыки нужны на… И тут, как вспышка молнии, меня осенило. Резко, болезненно, с унизительной ясностью. Это был не стратегический ход Эрвина. Нет. Это было нечто другое. Личное. Мелкое. Горькая, искривленная усмешка сама собой исказила мои губы. Я почувствовала, как тепло стыда и ярости поднимается от шеи к лицу. — Понятно, — прошипела я. — Это его просьба, да? Капитан Леви так озабочен моей безопасностью? Неужели он в меня настолько не верит? Считает, что я сломаюсь? Или… — голос дрогнул от ярости, — что я всех подведу? Эрвин вздохнул, и в этом вздохе была усталость командира, вынужденного разбирать чужие личные дрязги. — Рейна, это твоя первая вылазка за Стены за пять лет. Мир там изменился. Нужно время, чтобы заново привыкнуть к скорости, к запахам, к постоянной угрозе. Броситься сразу в самое пекло — неразумно. Это даст тебе возможность… — Приказ поняла, — резко и грубо перебила я его. Мне было невыносимо слушать эти оправдания, эту жалкую ширму, прикрывающую чью-то гиперопеку. — Разрешите идти? Он с минуту смотрел на меня, и в его синих глазах я прочитала нечто вроде сожаления. Но он лишь кивнул. — Да. Готовься. Я вышла, прихлопнув дверь чуть сильнее, чем нужно. По коридору я шла быстрыми, сбивчивыми шагами, кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Унижение. Чистейшее, горькое унижение. «Он вернул меня в отряд только для того, чтобы отодвинуть в сторонку при первой же реальной опасности? Как беспомощную ношу? Как слабое звено?» Мельком я глянула в узкое окно, выходящее во внутренний двор. И замерла. Там, у конюшни, в круге света от фонаря, капитан проверял сбрую своего коня. Его спина была повернута ко мне, но я узнала бы эту стойку, это сосредоточенное напряжение в плечах. Ярость, черная и кипящая, затмила разум. Я развернулась, слетела по лестнице и выскочила во двор. Ночной воздух обжег легкие. Я шла к нему, не замедляя темпа. — Доволен? — мой голос вырвался хриплым, злым шепотом, когда я оказалась в паре шагов от него. Он обернулся. На его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной холодной маской. — Вагнер. Ты здесь чего… — Зачем? — перебила я, делая шаг вперед. Теперь между нами было меньше метра. — Зачем было тащить меня обратно в свой отряд, если ты считаешь, что я тебе там не нужна? Если ты думаешь, что я не справлюсь? Что я всех подведу и меня надо спрятать подальше, как какую-то беспомощную...? — Ты не смеешь повышать на меня голос и ставить под сомнение мои решения, — его голос понизился, стал опасным. Но я была зла как черт. — А ты не смеешь отделять меня от них! — крикнула я, и голос сорвался на высокой ноте. — От Петры! От Эрда! Это мой отряд тоже! Я должна быть с ними! Я вернулась не для того, чтобы нянчить кадетов, пока вы…! Мы оба, поглощенные ссорой, не заметили, как оказались слишком близко друг к другу. Я кричала, он отвечал, наше дыхание сливалось. Вдруг я поняла: нас разделяет всего двадцать сантиметров. Я видела каждую ресницу, тени на его щеках, легкую царапину на подбородке. Чувствовала тепло, исходящее от него, и знакомый до боли запах — кожи, мыла, металла. Все внутри оборвалось. Вспышка — не ярости, а чего-то острого, запретного, забытого — прошла по коже, от макушки до пят. Я вспыхнула, как подросток, и резко, почти подпрыгнув, отскочила назад, на безопасное расстояние. Сердце бешено колотилось, но теперь не только от гнева. Я с трудом перевела дух, собирая вокруг себя разбитые осколки самообладания. Надевая ледяную маску, которая должна была скрыть и ярость, и это дурацкое, предательское смущение. — Раз это твое решение, капитан, — проговорила я, и голос прозвучал ровно и мертвенно холодно, — то я его принимаю. Буду командовать пятым отрядом. Но знай… Я не согласна с ним. Ни капли. Я развернулась и ушла, не оглядываясь, чувствуя его взгляд у себя в спине – тяжелый, колкий, невыносимый. И острое, горькое понимание: между нами по-прежнему лежала не только обида. Лежали эти пять лет. И его недоверие, которое ранило теперь куда сильнее, чем любое равнодушие.

***

Утро было холодным и пасмурным. Свинцовое небо давило на нас. Воздух пах влажной землей, конским потом и чем-то острым, тревожным. Это был страх, застывший в горле у сотен солдат на плацу. Я молча надевала сбрую на нового коня — крепкого коричневого мерина с умными и настороженными глазами. Мои пальцы, несмотря на дрожь, затягивали ремни точно и уверенно. Эта предвылазная тишина, нарушаемая лишь фырканьем лошадей и звоном металла, была мне до боли знакома. В ней всегда чувствовалась смерть. — Рей! Голос Петры, нарочито бодрый, разорвал тягостное молчание вокруг меня. Я обернулась. Они подходили все вместе — Петра, Эрд, Гюнтер, Оруо. Их лица, такие знакомые и родные, пытались казаться спокойными, но в глазах у каждого читалось то же напряжение, что и у меня. Только их напряжение было осторожным, собранным. Мое же бурлило обидой и чувством несправедливости. — Смотри не заскучай там со своими юнцами, — сказал Оруо, пытаясь натянуть свою обычную маску цинизма. Но он не смог удержаться и похлопал моего коня по шее, а его взгляд на мне был серьезным. — Будем скучать без твоих едких комментариев в строю, — улыбнулся Гюнтер, поправляя свою амуницию. Петра подошла ближе и положила руку мне на предплечье. Ее прикосновение было теплым и крепким. — После всего этого, — она кивнула в сторону, где должны были быть Стены, за которыми лежал неизвестный ужас, — обязательно соберемся у костра. Как в старые времена. Ты расскажешь, как справлялась с этой оравой. Эрд просто крепко сжал мое плечо, и в этом молчаливом жесте было больше поддержки, чем в любых словах. Мое сердце сжалось. Горечь от того, что меня от них оторвали, смешалась с внезапной острой нежностью и страхом за них. Я заставила свои губы растянуться в улыбку — натянутую, но искреннюю в своем желании. — Обязательно. Только… смотрите там, в самом пекле, не горячитесь. Всех. Всех жду назад. Они кивнули, еще раз переглянулись и затем пошли к своим лошадям, к Леви, который уже сидел в седле, его взгляд был устремлен куда-то вдаль. Он не смотрел в мою сторону. Я развернулась к своему отряду. Пятеро новобранцев. Микаса, неподвижная и молчаливая, как всегда, но в ее глазах горел холодный, сосредоточенный огонь. Конни, пытавшийся выглядеть бодрым, но я видела, как он нервно теребил поводья. И еще трое мальчишек, чьи имена я едва запомнила. Все они смотрели на меня — свою новую, невольную командиршу — со смесью надежды и страха. Мне хотелось крикнуть, что я не та, за кого они меня принимают. Что меня сюда поставили не за заслуги, а из-за чьей-то мелочной, трусливой «заботы». Труба прорезала воздух, подавая сигнал. И вот мы понеслись. За Стены.

***

Первое, что ударило по чувствам, — это пространство. Огромное, бесконечное, давящее. Небо было не просто сверху — оно было везде, со всех сторон, и под ним не было спасительных, уютных Стен. Только ветер, трава да редкие кривые деревца. И тишина. Не городская, а мертвая, звенящая, нарушаемая лишь топотом копыт и собственным громким стуком сердца в ушах. Мое тело, пять лет жившее в клетке из камня, инстинктивно сжалось. Каждый нерв был натянут, глаза выхватывали малейшее движение на горизонте. Мы скакали к лесу гигантских деревьев — темно-зеленому пятну, маячившему вдали. Это был приказ: достигнуть его окраины и ждать. По пути начали появляться они. Сначала далеко, потом все ближе. Титаны. Они бродили в одиночку или группами, их идиотские улыбки были видны даже на расстоянии. Мой желудок сжался в знакомый холодный комок. Адреналин, горький и острый, ударил в кровь. Рука сама потянулась к рукоятям клинков на бедрах. Старые инстинкты, дремавшие пять лет, просыпались с яростью загнанного зверя. — Не вступать в бой! — рявкнула я своему отряду, повторяя общий приказ Эрвина. — Держать строй! Следите за флангами! Но один из мальчишек, рыжий и веснушчатый, увидев приближающегося десятиметрового уродца, запаниковал. Его конь шарахнулся, и он, потеряв управление, рванул в сторону, прямо навстречу медленно бредущему титану. — Черт! — выругалась я сквозь зубы. Время будто замедлилось. Я резко натянула поводья, и мой конь, взбрыкнув, понесся поперек строя. Действовала я инстинктивно, не думая. Подлетев почти вплотную, я, не слезая с седла, схватила за ремень амуниции паникующего кадета и дернула его на себя, едва не сбросив с лошади. Он с глухим стоном рухнул ко мне, а его испуганный конь проскакал мимо. Титану оставалось сделать всего два шага. — Держись! — бросила я мальчишке и, пришпорив своего коня, рванула назад, в строй. Сердце колотилось как бешеное, но в груди была не паника, а знакомая, холодная ярость. Ярость на его глупость, на ситуацию, на себя. «Вот для чего я здесь», — ядовито подумала я. — «Нянчиться». — С-спасибо, капитан, — прошептал он, зеленый от страха. — Молчи и держись, — отрезала я, снова занимая свое место во главе отряда. Микаса метнула на меня короткий оценивающий взгляд. Конни выдохнул с облегчением. Лес гигантских деревьев встретил нас гробовой тишиной. Воздух здесь был другим — влажным, прохладным, пахнущим гниющими листьями и древней, неподвижной жизнью. Стволы уходили в небо, словно колонны забытого богами храма. Приказ поступил незамедлительно: забраться на нижние ветви и ждать. Ждать сигнала. Ждать чего-то. Мы расположились на толстых, покрытых мхом суках. Часы поползли, тягучие и невыносимые. Тишина леса была не мирной. Она была зловещей. Она давила на барабанные перепонки, наполнялась шорохами, скрипами, непонятными звуками, доносящимися из густой чащи где-то впереди, в самой глубине. То треск ломающегося дерева, то приглушенный, далекий удар, похожий на взрыв. Я сидела, прижавшись спиной к холодному, шершавому стволу, и слушала. Каждый мускул был напряжен. Внутри меня бушевала буря. Обида на Леви превратилась в липкое, тошнотворное беспокойство. Там, впереди, где раздавались эти звуки, был элитный отряд. Были Петра, Эрд, Гюнтер, Оруо, Эрен. Был он. Что там происходит? Мой разум, отточенный годами вылазок, лихорадочно анализировал обрывки звуков, пытаясь сложить картину. Не выходило. Вырисовывалось только одно: что-то пошло не по плану. Я смотрела на новобранцев. Конни засыпал, потом вздрагивал и просыпался. Микаса сидела неподвижно, как статуя, но ее взгляд был прикован к той самой, черной глубине леса. Она чувствовала то же, что и я. Там был Эрен. И там явно творился ад. Время потеряло смысл. Минуты растягивались в часы. Я теребила волосы — привычка, от которой, казалось, отучилась в корпусе. Потом взяла себя в руки, с силой сцепила пальцы на коленях. Ожидание было хуже боя. Оно разъедало нервы, наполняло воображение самыми ужасными картинами. Я пыталась отогнать их, вспоминая лица друзей, их обещание про костер. Но в голове вместо их улыбок всплывало лицо — Леви, холодное и отстраненное, когда он отдавал тот дурацкий приказ. «Может, он был прав? Может, я и правда уже не та?» От этой мысли стало еще хуже. И тогда, сквозь гул в ушах и треск веток, до меня донесся звук. Сначала непонятный, далекий. Потом ближе. Нарастающий. Это был не рев титана. Это был… первобытный, полный нечеловеческой ярости и боли вопль, который, казалось, сотрясал самые корни гигантских деревьев. Вопль, от которого кровь стыла в жилах даже у самых бывалых. Я вскочила на ноги, цепляясь за ветку. По спине пробежал ледяной пот. «Что это было?» В ответ на вопль у подножия деревьев началось движение. Десятки титанов, стоявших там с запрокинутыми головами, словно получив приказ, разом повернулись и ринулись вглубь леса. Толкаясь и сбивая друг друга, они убегали, оставляя за собой смятую траву и пугающую тишину. После первобытного рева наступила тишина, которая была страшнее любого шума. Она повисла в воздухе влажного леса. Густая, звенящая, наполненная невысказанным ужасом. Я стояла на ветке, впившись пальцами в шершавую кору, и слушала. Слушала тишину, в которой уже не было треска веток и топота убегающих титанов. Только стук моего сердца, отдававшийся набатом в висках. И тогда сквозь листву вылетел связной. Его лицо было землистым, глаза дико блуждали, дыхание срывалось на хрип. — Приказ… — он выдохнул, едва удерживаясь на УПМ. — Немедленный отход! Всем отрядам… возвращаться к Стенам! Слова повисли в воздухе, не успев обрести смысл. Они означали только одно — полный провал. Несопоставимые потери. Конец. И в тот самый миг, как эхо этому слову, из самой сердцевины леса, из той тьмы, куда умчались титаны, вырвалась ослепительная, раскатистая молния. Она разрезала зеленый полумрак, на мгновение осветив гигантские стволы и наши бледные, искаженные лица. Бело-желтый сполох, знакомый до мурашек по коже. Превращение. Мой разум, замороженный ужасом, выдал единственную, кристально ясную мысль: «Эрен». Вдруг что-то резко рванулось рядом со мной. В воздухе мелькнули черные волосы, раздался громкий хлопок газа. Это была Микаса. Она не ждала приказа, не слышала слов. Она знала. Знала, что вспышка света означала Эрена. В ее глазах, когда она бросила взгляд в ту сторону, я увидела не страх, а дикую ярость и животный ужас за него. Она устремилась вперед, как выпущенная из лука стрела, не обращая внимания ни на меня, ни на приказы, ни на что вокруг. — АККЕРМАН! СТОЙ! — мой крик, хриплый и отчаянный, разорвался у меня в горле. — ПРИКАЗ НА ОТХОД! ЭТО ПРЯМОЙ ПРИКАЗ! Но она уже была далеко, ее силуэт растворялся в зеленой мгле, мчась навстречу тому свету, который уже погас, оставив после себя еще более гнетущую тишину. «Проклятая девчонка! Проклятая ее преданность!» Мыслей не было. Было только действие, продиктованное ответственностью, которая, несмотря ни на что, была на мне. Я не могла бросить ее там одну. Рывок тросов, резкий, почти рвущий плечи. Газ с шипением вырвался из баллонов. И я полетела вслед, в ту зияющую пасть леса, откуда доносился теперь только треск и грохот нарастающей битвы. Я летела, лавируя между стволами, несущимися навстречу, цепляясь взглядом за мелькающую впереди тень Микасы. Воздух резал лицо. В ушах был только свист ветра и собственное тяжелое дыхание. И еще — нарастающий гул. Гул сражения. Но не такого, как я себе представляла. Не звон клинков и четкие команды, а хаос и яростное разрушение. Я почти догнала ее, когда лес расступился, открыв поляну. И мир остановился. Сначала я увидела ее — Микасу, замершую на ветке впереди, ее спина стала неестественно прямой. Потом мой взгляд скользнул дальше, вниз, на землю, усеянную обломками веток и папоротником. Зеленое. Так много зеленого. Но не цвета листвы. Цвета плащей. Знакомых плащей. Петра лежала на боку. Одна рука неестественно вывернута, а глаза, широко раскрытые, смотрели в небо, но уже ничего не видели. Рядом с ней — Оруо. Его тело… было повреждено. Я быстро отвела взгляд, и он упал на Гюнтера. Он сидел, прислонившись к дереву. Казалось, он просто отдыхал. Но его шея была свернута, а добрые глаза — пусты. И Эрд. Ближе всех. Практически под той веткой, где я замерла в полете. Он лежал лицом вниз, его плащ вздыбился, обнажая спину. Казалось, он просто упал. Сейчас встанет, отряхнется, посмотрит на меня своим немного насмешливым взглядом… Я опустилась на ветку рядом с его телом. Ноги перестали слушаться. Они просто подкосились, и я рухнула на колени, схватившись руками за холодный, мшистый сук, чтобы не свалиться вниз. «Только не вы... Только не сейчас...» Внутри… внутри ничего не осталось. Не было ярости, не было паники, не было даже боли. Была пустота. Черная, бездонная, ледяная пустота. Она начиналась где-то в районе солнечного сплетения и росла, поглощая все: звуки, мысли, ощущения. Она затягивала меня, как болото. Я смотрела на Эрда, на его неподвижную руку, и не могла понять, почему он не двигается. Всего пару часов назад… нет, казалось, минуту назад… он хлопал меня по плечу. Его рука была теплой. А теперь… Мир сжался до пятна мха перед глазами и текстуры коры под пальцами. Всё остальное исчезло: цвет, форма, смысл. Я не могла дышать, воздух не шёл в лёгкие. Я просто сидела и смотрела, как пустота внутри разрастается, грозя поглотить последние крупицы сознания. И тогда я услышала это. Едва уловимый шелест — как будто кто-то приземлился. Затем тихий хруст хвои. Я подняла голову. Механически, против воли. Он стоял на соседней ветке, в нескольких метрах от меня. Леви. Его плащ был порван в клочья, лицо и руки в грязи и темных, запекшихся потеках. В одной руке он все еще сжимал рукояти клинков, но они были опущены. Его поза не выражала ни готовности к бою, ни даже усталости. Она выражала только абсолютную, сокрушительную опустошенность. И наши глаза встретились. В его глазах, всегда таких холодных, острых, непроницаемых, не осталось ни капли привычной стали. Там была та же самая пустота, что пожирала и меня. Но в его пустоте была еще и титаническая, немая ярость, направленная в никуда, и такое бездонное горе, что мое собственное онемевшее сердце сжалось в ответ. Он смотрел на меня, и я смотрела на него. Через просеку, усеянную телами наших общих друзей. Наших товарищей. Его семьи. Никаких слов не было. Не могло быть. Ни обвинений, ни упреков, ни жалоб. В этом взгляде, длящемся всего секунду, но вместившем в себя вечность, было всё. Весь ужас произошедшего. Вся тяжесть невосполнимой потери. Вся тщетность любых усилий, любых приказов, любых предосторожностей. Он тоже всё видел. Он видел Петру, Оруо, Гюнтера. Он видел Эрда у моих ног. И я видела в его взгляде, что он уже знал. Еще до того, как нашел их. Знал это ощущение — когда внутри образуется дыра, которую ничем не заполнить. Сегодня мы оба потеряли тех, кто был нам ближе всего. И в этой немой, наполненной невысказанной болью встрече взглядов не осталось места ничему другому. Только разделенное на двоих горе, тяжелое, как камень на шее, и холодное, как пепел, уже начинающий сыпаться на еще теплые тела.