Глава 37. Часть 2.

Сознание возвращалось фрагментами, как разбитое зеркало, отражающее только боль. Сначала не было мыслей — только ощущения, тупая и навязчивая тяжесть. Голова стала центром вселенной боли, сжатой невидимыми тисками. Казалось, череп вот-вот разорвётся. Сквозь эту боль пробивался непрерывный звон в ушах — монотонный и назойливый, заглушавший всё остальное. Он заполнил черепную коробку, вытеснив мысли. Я попыталась открыть глаза. Мир выглядел мутным пятном, расплывчатыми тенями и световыми пятнами, лишёнными чёткой формы. Никакой ориентации. Где верх, где низ? Где я? Тело не слушалось. Оно казалось чужим, тяжёлым мешком из плоти и костей, прибитым к холодному, неровному полу. Слабая попытка пошевелить пальцем отозвалась далёким сигналом на периферии сознания, будто проводки были оборваны. Во рту – сухость и горечь. Губы, потрескавшиеся, солёные от собственной крови, словно срослись. Язык, тяжёлый и ватный, едва шевелился. Воздух, который я пыталась вдохнуть, был густым, спёртым и пропитан гарью. Этот запах, въевшийся в ноздри и горло, напоминал сожжённый камень, расплавленный металл и что-то ещё – сладковатое и мерзкое, от чего сжимало желудок. Выжить. Сперва нужно было выжить. Инстинкт, заложенный глубже любого разума, заставил тело двигаться. С нечеловеческим напряжением, преодолевая боль в каждой мышце и пульсирующую волну в голове, я перекатилась на бок. Острый камень впился в ребро, но эта боль стала точкой отсчёта, доказательством моей жизни. Ползти. Нужно было ползти. К свету. К серому, пыльному лучику, пробивающемуся сквозь щель в стене впереди. Это была единственная цель в этом мутном мире. Я ползла, цепляясь локтями и коленями, чувствуя, как острые обломки впиваются даже сквозь ткань мундира, оставляя на камнях тёмные, липкие полосы. Каждый сантиметр давался ценой чудовищной усталости. Наконец я дотянулась до щели, припала к ней лицом, втягивая воздух. Он не был свежим. В нем таились те же гарь, пыль и смерть. Но он двигался. Он был снаружи. Я прижала горячий лоб к прохладному камню, и мутная пелена перед глазами медленно начала рассеиваться, как грязь под дождем. И я увидела. На фоне серого, задымлённого неба, в отдалении, стояла гора. Нет, не гора. То, что осталось от горы. Колоссальный Титан. Он был памятником собственному разрушению. Огромное тело не просто дымилось – оно растворялось, таяло на глазах с неестественной, жуткой скоростью. Густые, белоснежные клубы пара, похожие на кипящее молоко, вырывались из каждой поры его кожи, унося с собой плоть, мышцы, форму. Он медленно оседал, обнажая рёбра, похожие на чёрные балки разрушенного собора. Это было испарение. Бертольд. Память, как та ударная волна, накатила внезапно и сокрушительно. Вспышка слева. Оглушительный рёв, который был не вызовом, а предсмертным стоном. И затем — стена. Стена раскалённого воздуха, сметающая всё. Мои люди. Ханджи. Дети. Все, кто был рядом в тот последний миг… Их не могло остаться в живых. Никто не мог выжить в таком аду. Лёд заполнил грудную клетку, вытеснив последний воздух. Я проиграла. Не просто битву. Всё. Мы все погибли здесь, в этом городе-гробнице, и мне просто чудом дали несколько лишних мгновений, чтобы осознать весь масштаб поражения. Из глубины комнаты, сквозь надоедливый звон, пробился звук. Неясный. Хриплый. Просто шум. Галлюцинация умирающего мозга. Но он повторился. Ближе. Понятнее. Моё имя. Искажённое болью, но узнаваемое. — Рей…на… С трудом, скрипя позвонками, я повернула голову. В полумраке среди груды обломков, у обвалившейся колонны, стояла фигура. Плащ разодран в клочья, лицо покрыто чёрной сажей и пылью. Это была Ханджи, но не та, с горящими безумным огнём глазами. Она смотрела на меня, и там, где обычно сверкал её левый глаз — живой, любопытный, полный безумных идей, — зияла тёмная влажная впадина. Кожа вокруг была обуглена, стянута, как пергамент над углями. Из пустоты сочилась густая тёмная кровь, размазанная по щеке. Мир перевернулся. Не метафорически, а физически. Пол ушёл из-под меня, стены наклонились. Не отчаяние, не горе – чистый, животный ужас перед этим искажением знакомого лица. Желудок сжался в тугой, болезненный комок, горло сдавили спазмы. Я отползла от неё, судорожно скрючившись, и тело выплюнуло наружу то, чего внутри уже почти не было – жгучую, горькую желчь. Меня трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. И тогда ко мне подползли. Чья-то рука – целая, живая, сильная – легла мне на спину, между лопаток. Другая, бережно, поднесла к моим губам прохладный металл фляги. — Пей. Маленькими глотками. Не спеши. Голос. Голос Ханджи. Надтреснутый, сорванный, но не сломленный. Настоящий. Я повиновалась, жадно, скуля, глотая драгоценную влагу. Она смывала со рта вкус рвоты и гари, орошала пересохшее горло, проливалась внутрь, проясняя мутное сознание, как дождь проясняет запылённое стекло. — Дети… — выдохнула Ханджи. Её единственный глаз, сверкающий и пронзительный на грязном лице, метнулся ко мне. В нём не было страха. Только та же безумная решимость, теперь ещё более твёрдая. — Наши дети там. Одни. Сражаются с Райнером. С тем, что осталось от Бертольда. Мы должны… должны встать. Должны помочь. Дети. Эрен. Микаса. Армин. Жан. Конни. Саша. Они не здесь, под обломками. Они там, на улицах. Они живы. Они сражаются. Эта картина – не конец, а продолжение кошмара, в котором они одни. Адреналин, горький и спасительный, ударил в кровь, пробиваясь сквозь боль и тошноту. Я сделала резкое движение, чтобы подняться, но мир снова завертелся, поплыл тёмными кругами. — Нельзя, — Ханджи твёрдо, но без злобы прижала моё плечо, не давая подняться. Её голос стал резким, командным. — Сотрясение и голова… — её пальцы, ловкие и точные, как у хирурга, проникли сквозь мои спутанные волосы к затылку, коснулись чего-то мокрого и липкого. Она показала мне ладонь. Та была красной, тёмной, почти чёрной в слабом свете. — Сначала перевязка. С нашими травмами нельзя шутить. И она начала работать. Быстро, эффективно, заглушая собственную чудовищную боль. Из разорванного кармана она достала неширокий, но длинный бинт. Её движения были выверенными, несмотря на дрожь в пальцах. Она туго обмотала мою голову, стягивая края раны на затылке так, что я застонала, но тут же стиснула зубы. Боль стала чёткой, локализованной, но её можно было терпеть. Затем она взяла другой бинт и, не глядя, почти с отвращением прижала его к пустой глазнице. Лицо исказила гримаса невыносимой боли, она издала сдавленный звук, напоминающий рык. Но рука её не дрогнула. Она натянула повязку через голову и завязала концы тугой, практичной петлёй. Когда она вновь повернулась ко мне, лицо её было пепельно-серым, но ее теперь единственный глаз горел. — Осторожность, Рейна, — выдохнула она, беря флягу и выливая мне на лицо последние капли прохладной воды. — Никаких резких движений. Голова должна быть ясной. Поняла? Вода обожгла кожу, но и рассеяла последние остатки тумана. Я утвердительно кивнула, и мир вокруг остался прежним. Головная боль не исчезла полностью, но отступила на задний план, превратившись в фоновый гул, с которым можно было жить. Я медленно, как старуха, встала на ноги. Инстинктивно проверила УПМ на бёдрах. Механизм отозвался глухим, но чётким щелчком перезарядки. Газ был в наличии. Клинки в ножнах оставались целы, рукояти на месте. Я стояла, хоть и нетвёрдо, но стояла. Подняла руку и протянула Ханджи. Моя ладонь была грязной, вся в царапинах. — Пора, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, но уже без тени сомнения. Она ухватилась за мою руку. Её хватка была цепкой, как утопающего. Я потянула, помогая ей подняться. Она встала, чуть пошатнувшись, оперлась о моё плечо на секунду. Потом выпрямилась. — Уничтожим предателей, — произнесла она, и в её единственном глазе вспыхнул знакомый, неистовый огонь. Огонь, который не смогла погасить даже тьма, забравшая половину её зрения. Мы были двумя поломанными, истекающими кровью солдатами. Но мы стояли на ногах. И у нас была цель. Всё остальное – боль, страх, отчаяние – нужно было отложить. Сейчас была только миссия.

***

Воздух ревел в ушах, но уже не от взрыва — от бешеной скорости. Я летела, почти не цепляясь за уцелевшие стены, просто падая вперёд под тяжестью собственного веса и ярости, выпускала крюки в последний момент, чтобы оттолкнуться и снова ринуться вперёд. Сзади, чуть правее, я слышала свист тросов Ханджи — ровный, жёсткий, без суеты. Мы неслись сквозь каньон из руин, как две тени, оставляя за собой шлейф пыли. Пальцы ощутили тяжёлые, холодные цилиндры громовых копий на поясе. На ходу, почти не глядя, я вытащила один и вставила в ствол под правой рукой. Механизм щёлкнул, принимая смертельный заряд. То же самое под левой рукой. Мыслей не было. Только цель, маячившая впереди: огромная, неподвижная, дымящаяся груда брони, вросшая в землю. Райнер. Мы увидели их — наших детей. Они напоминали отчаянных ласточек, бросающихся на железную гору. Микаса затаилась за углом, готовясь к атаке. Жан отвлекал Райнера, пока Саша и Конни целились ему в челюсть — единственное уязвимое место, стараясь обездвижить его пасть. Раздались выстрелы, но что-то пошло не так. Копье Саши, описав дугу, скользнуло по броне плеча и, жалобно свистя, улетело в небо. Блаус отшвырнуло ударной волной. Конни едва успел подхватить ее, не дав удариться о полуразрушенное здание. Я не успела подумать. Тело действовало быстрее разума. Последний, самый мощный бросок крюками — прямо в лицо титану. Я рванула тросы и, как праща , полетела вперёд. Мир сузился до бронированной маски, до пустых глазниц. Я приземлилась на грубый скос брони прямо перед ними, между титаном и детьми. Сердце бешено колотилось, но руки оставались спокойными. — Микаса! Громовое копьё! Используй его сейчас! — мой голос прозвучал хрипло, но уверенно. Это был тот тон, который не терпел возражений. Я сама навела свои стволы. Не в глазницы. В пасть. В тёмную щель между пластинами, из которой, казалось, до сих пор сочился запах смерти. Микаса не заставила себя ждать. Её выстрел был идеальным. С резким хлопком копьё впилось точно в сустав нижней челюсти. Раздался сухой, удовлетворяющий хруст ломающейся брони и кости. Массивная челюсть отвалилась, повиснув на клочьях плоти, обнажив тёмную, влажную глотку. И вот тогда я позволила себе улыбнуться. Это не была улыбка радости. Это был оскал. Оскал хищника, который, наконец, загнал добычу в угол. Вся боль, вся ярость пяти лет, вся горечь потерь сконцентрировалась в этом одном выражении лица. — Достаточно поиграл, ублюдок, — прошипела я. Голос звучал низко, глухо, словно принадлежал другому человеку. — Теперь наш черёд. Я нажала на спуск. Грохот выстрела и последующий взрыв слились воедино. Оранжевое пламя на мгновение вырвалось из пасти чудовища, осветив изнутри его череп. Бронированный Титан вздрогнул всем своим огромным телом, как в предсмертной агонии. И тогда из развороченного затылка, из клубов дыма и пара, вылетело маленькое, бессильное тело. Оно кувыркнулось в воздухе, безвольно, как тряпичная кукла. Ханджи мгновенно оказалась рядом. Она схватила его железной хваткой, обхватив одной рукой почти с презрением. Вот он, Райнер. Настоящий. Раны кровоточили, он был без сознания. Его тело беспомощно болталось в её руке, жалкое и ничтожное. Я приземлилась рядом. Смотрела на мальчишку. На убийцу. В груди разливалось странное, пустое чувство. Не триумф, не облегчение. Только леденящее недоумение. «Неужели это всё? Неужели этот жалкий комок плоти оказался той неодолимой силой, что разрушила мой мир?» Это казалось невероятным. В этот момент земля вздрогнула от нового, мощного гула. Не взрыва, а падения — горы. Колоссальный Бертольда медленно, величественно, как разрушающийся собор, начал клониться и оседать. Рядом с его затылком, в клубах пара, я увидела фигуру — Эрена. В руке он держал тело Бертольда, вытащив его из самого нутра исполина, как сердце из каменной груди. Кто-то приземлился рядом со мной, тяжело дыша. Жан. Его лицо было чёрным от копоти, в глазах — смесь ужаса и неверия. — Мы думали… — он сглотнул. — Мы думали, вы обе погибли. Когда этот… превратился. Я ответила не сразу. Смотрела, как Эрен, волоча за собой Бертольда, направляется к ближайшей полуразрушенной крыше. — Нас не так-то просто убить, — наконец сказала я, и в моем голосе слышалась не гордость, а простая, усталая констатация факта. Ханджи, всё ещё сжимая в руке Райнера, подошла ближе. Её единственный глаз сузился. — Не добивайте его пока, — её голос звучал решительно и практично. — Вдруг кому-то понадобится помощь. Скормим его кому-нибудь. — Она кивнула в сторону крыши, куда направился Эрен. — Рейна, иди к ним. Проверь, что там. Быстро. Она не просила. Она приказывала. И в её тоне, сквозь боль и потерю крови, звучала прежняя стальная воля. Я кивнула, в последний раз взглянув на бледное, безжизненное лицо Райнера в её руке, и рванула в воздух, оставляя позади дымящиеся останки Бронированного и группу измученных, но живых детей. Новый ад ждал на той крыше. И я уже почти знала, что увижу. Крыша была плоской, покрытой пеплом, словно саваном. Приземлившись, я почувствовала, как ноги едва не подкосились. Не от слабости, а от ужаса, охватившего меня при виде этой сцены. Картина застыла, как ледяная гравюра в адском пламени. Эрен стоял на коленях. Его спина была напряжена, плечи подрагивали. Рядом, брошенный, как мешок, лежал Бертольд — бледный, без сознания, но целый. И между ними… между ними лежало это. Сначала мозг отказался понимать. Это была не просто фигура. Это была тень, выжженная огнём. Обугленные, чёрные контуры, где едва угадывались плечи, голова. Одежда спеклась с кожей в один жуткий, потрескавшийся слой. От волос остался лишь пепельный налёт на черепе. Только по очертаниям плаща, по неестественно худой, маленькой форме я поняла. Это Армин. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Я подлетела, опустилась рядом на одно колено, не чувствуя под собой твёрдой поверхности. Рука сама потянулась — трясущаяся, бесполезная — к этому почерневшему плечу. Но я замерла в сантиметре от него. Боялась, что прикосновение рассыплет его, как прах. Боялась, что под обугленной коркой не останется ничего живого. Эрен посмотрел на меня. В его глазах не блестели слёзы. Там была пустыня — бескрайняя, выжженная молчанием, где всё умерло, кроме одной мысли. — Он всё отдал, — прошептал Эрен, и его голос был похож на скрип ржавых петель. — Всё, что у него было. Чтобы остановить их. Чтобы… дать мне шанс. Моя рука сжалась в кулак, опустилась на колено. Ногти впились в ладонь через перчатку. Я отвела взгляд от этого маленького, обгоревшего героя и посмотрела в лицо Эрена. В его пустоту. Глубоко, с трудом втянула воздух, пахнущий смертью и пеплом. — Он всегда был сильнее, — прошептала я, и слова прозвучали тихо, но с пугающей ясностью. — Не физической силой, не гневом. Умом. Сердцем. Он был… сильнее всех нас. И тогда в памяти, ярко и неумолимо, как луч света в этой мгле, всплыл его голос. Тот самый, полный тихого, непоколебимого удивления перед миром: «Представляете, лейтенант? Море — это огромный-огромный источник воды. Но не пресной, а соленой. Он такой большой, что другого берега не видно». Мечтатель. Мальчик, который верил в море больше, чем в Стены. В горле встал горячий, колючий ком. Глаза заволокло влажной пеленой. Я с силой сглотнула, закусила губу до крови, заставила эту слабость, эту боль уйти внутрь, в самый тёмный угол души. Сейчас нельзя. — Мы спасём его, Эрен, — сказала я, и голос мой окреп, приобрёл металлический оттенок решимости. — Мы не похороним его здесь. Мы скормим ему одного из них. Райнера или Бертольда. Его ум, его сердце… они не должны уйти. Мы вернём его. Я видела, как в мёртвых глазах Эрена что-то дрогнуло. Как сквозь трещины в пустыне пробился слабый, дрожащий родничок. Не надежда даже — отчаянная, безумная готовность поверить в возможность чуда. Он кивнул едва заметно. И в этот момент мир снова вздрогнул. Но не от взрыва. От тяжёлого, мерного грохота шагов. На крышу выскочил мускулистый, странный титан на четвереньках. Перевозчик. И в своих зубах, как добычу, он нёс человека. Мужчину. Изувеченного. Без рук и без ног, истекающего кровью, но живого. Его глаза, острые и пронзительные, как у хищной птицы, сразу нашли нас. Звероподобный. Вот оно, его настоящее лицо. Всё внутри меня сжалось в один мгновенный, тугой узел инстинкта. Я шагнула вперёд, встала между этим чудовищем и Эреном. Клинки с лёгким шипом выскочили из ножен, застыв в моих руках продолжением воли. Лезвия блестели тускло в пепельном свете. — Вы проиграли! — мой крик разорвал тяжёлую тишину, прозвучав низко и звеняще, как удар стали о камень. — Сделаете ещё шаг — и я располосую вас. Клянусь. Мужчина в пасти титана слабо пошевелился. На его измождённом, испачканном кровью лице расползлась усмешка. Кривая, полная невыносимой боли и какого-то извращённого, почти отеческого снисхождения. — Для такой молодой женщины… В тебе невыносимо много ненависти. Я почувствовала, как холодная ярость, та самая, что копилась годами, поднимается из самой глубины, смывая всё остальное. — Ты даже не представляешь, — проскрежетала я сквозь стиснутые зубы, — насколько её у меня много. Хватит на тебя, на всех твоих приспешников и на весь этот проклятый мир. Его насмешливый и изучающий взгляд переместился с меня на Эрена. В этот момент что-то изменилось: насмешка исчезла, уступив место странному, почти болезненному узнаванию. — Так это ты… Эрен Йегер, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. Голос его был хриплым, но теперь в нём звучала не злоба, а какая-то горечь. — Совсем не похож на отца… Я понимаю. Через что тебе пришлось пройти. Мы оба… мы оба стали жертвами нашего отца. От этих слов у меня похолодела спина. «Что? О чём он?» И тут на гребне полуразрушенной Стены появился силуэт. Невысокий, стремительный, несущийся с такой яростью, что её можно было почувствовать даже отсюда. Леви. Мужчина резко перевёл на него взгляд, и всё его лицо исказила внезапная, чистая, почти животная ненависть. Та, что остаётся после долгой, смертельной вражды. — Уймись наконец, Леви! — прошипел он, и в этом шипении была вся ярость раненого зверя. Леви уже летел вниз, неумолимый, как падающий клинок. Перевозчик, почуяв опасность, развернулся, мышцы его бёдер напряглись для прыжка. — Эрен! — крикнул изувеченный мужчина, уже уносясь прочь, но его голос, полный какой-то чудовищной уверенности, настиг нас. — Однажды я тебя спасу! Запомни это! — Откуда ты знаешь моего отца?! — закричал в ответ Эрен, пытаясь встать, его голос сорвался от непонимания и ярости. Но Перевозчик уже скрылся за руинами, унося с собой эту загадку, эту угрозу и это безумное обещание. Я стояла, не двигаясь. Клинки всё ещё были наготове, но разум отказывался обрабатывать то, что только что произошло. Шок был густым и липким, как смола. Он знал его отца. Жертвами нашего отца. Эти слова висели в воздухе, ядовитые и необъяснимые, добавляя новый, пугающий слой ко всему этому кошмару. Это была не просто битва с монстрами. Это была какая-то тёмная семейная драма, в которую мы все оказались втянуты, даже не зная правил. И Эрен, и этот зверь… они были какими-то звеньями в цепи, о которой мы и не подозревали. Я медленно опустила клинки, чувствуя, как дрожь, на этот раз не от боли, а от леденящего недоумения, пробегает по спине. Воздух на крыше казался густым, как сироп, пропитанный запахом гари, крови и отчаяния. Я ещё не успела отойти от шока после слов Звероподобного, как с резким свистом тросов рядом приземлился Леви. Он даже не огляделся, его взгляд, острый и неумолимый, был прикован к тому месту, где скрылся Перевозчик. Он дышал часто, на его обычно бесстрастном лице читалась ярость, смешанная с холодной решимостью. — Мне нужен газ. Дайте баллоны, — его голос был низким, резким, как удар топора. — Я догоню его. Он протянул руку, не глядя ни на кого, требуя то, что нужно для погони, для мести, для окончательной расправы. И в этот миг слева раздался звук. Слабый, хриплый, но такой живой в этой мёртвой тишине. Кашель Армина. Всё внутри оборвалось. Я и Эрен, как по единой команде, рванулись к маленькому, обугленному телу. Эрен упал на колени, его руки затряслись над другом, не решаясь прикоснуться. — Шприц! — закричал Эрен, поднимая на Леви дикий, умоляющий взгляд. Слёз не было, было только чистое, животное отчаяние. — Дайте шприц! Сейчас! Мы спасём его! Мы должны! Я подняла глаза на Леви. Взгляд мой был одной сплошной, беззвучной мольбой. Пожалуйста. Всё, что было во мне, кричало этим словом. Спаси ребёнка. Спаси мечтателя. Спаси того, кто верил в море. Леви замер. Его рука, протянутая за баллонами, медленно опустилась. Он повернул голову, его взгляд скользнул по моему лицу, потом по Эрену, по тому, что осталось от Армина, и, наконец, снова устремился вдаль, туда, где скрылся его враг. В его глазах шла война. Война между долгом солдата, требовавшим уничтожить угрозу, и чем-то другим. Чем-то человеческим. — Леви… — тихо, но чётко сказала я, заставляя его взгляд вернуться ко мне. — Шприц. Пожалуйста. И тут на крышу один за другим стали приземляться остальные. Сначала Микаса, её глаза распахнулись при виде Армина. Затем Жан, Конни с Сашей на руках, Ханджи. Они видели Эрена на коленях, видели меня, видели обугленные останки их друга. Тишина повисла тяжёлым, давящим покрывалом. Леви медленно, почти механически, провёл рукой по своему поясу. Его пальцы нащупали маленькую, но невероятно тяжёлую железную коробочку. Он открыл её. Внутри, на бархатной подкладке, лежал шприц с искрящейся, зловещей жидкостью. В этот момент на край крыши, тяжело дыша, заполз окровавленный новобранец. Его мундир был порван, лицо покрыто ссадинами. Он тащил за собой мощное тело Эрвина Смита. Командующий выглядел ужасно: бледный, с едва поднимающейся грудью, он был перевязан окровавленным клочком плаща, который пытался закрыть огромную рану на животе. — Капитан! — закричал мальчишка, его голос сорвался на визг. — Спасите его! Введите ему жидкость! Спасите командующего! Мир сузился до этой крыши, до этих двух умирающих тел. Армин. Эрвин. Мальчик, который был нашим будущим. И человек, который был нашим становым хребтом, нашим разумом, нашей волей. Выбор. Чудовищный, невыносимый выбор повис над нами. — Капитан, нет! — взорвалась Микаса, её сдержанность рухнула. Она бросилась к Леви, её руки потянулись к коробке. — Вколите ее Армину! Он должен жить! Он… — Отойди! — прохрипела Ханджи, навалившись на Микасу всем телом, с трудом оттаскивая её. — Не мешай! Я тоже не хочу смерти Арлерту, но Эрвин нам нужнее! Эрен не кричал. Он смотрел на Леви снизу вверх, его губы шевелились, выдавливая тихий, разбитый шёпот: — Капитан… А вы знаете о море?.. Об этом бескрайнем источнике воды? Вот Армин о нем знал и хотел когда-нибудь увидеть! Эти слова, такие детские, такие наивные и такие страшные в этот момент, пронзили меня насквозь. Сердце сжалось так больно, что я чуть не согнулась пополам. Я увидела, как сжались челюсти Леви. Как его пальцы побелели, сжимая коробочку. В его глазах исчезли последние колебания. Осталась только бездна холодной, ужасающей решимости. — Я вколю ее Эрвину, — прошипел он, и каждый звук был похож на падающую льдину. — Без него у человечества нет шансов на жизнь. Он сделал шаг к телу командующего. Внутри меня всё взорвалось. Я хотела кричать, бороться, забрать эту коробку. Но увидела лицо Леви. Не просто солдата, который делает выбор. В его глазах я увидела ту же боль, что терзала меня. Боль утраты. Боль от необходимости выбирать, кому жить, а кому умирать. И тогда я осознала. Осознала, что какой бы выбор он ни сделал, он уже проиграл. Мы все проиграли. Я отвернулась. Не могла глядеть дальше. — Нам пора уходить, — произнесла я. Голос звучал ровно, как вода в мёртвом озере. — Прямо сейчас. Я подошла к Леви, коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился. — Делай как знаешь, — сказала я, глядя на дымящиеся руины. — В конце концов, ты не ошибёшься. Потом я обернулась. Бросила последний взгляд на маленькое чёрное пятнышко на камнях. На мальчика, который мечтал о море. — Прощай, Армин, — прошептала я так тихо, что это услышала только я сама и, может быть, ветер. Не давая себе передумать, я схватила Эрена. Обхватила его сзади так крепко, что он от неожиданности ахнул. Он начал вырываться, протягивая руки через моё плечо к крыше, к другу. — Нет! Отпусти! АРМИН! Но я уже рванула в воздух. Отчаянный выстрел крюками, рывок, и мы понеслись прочь от этого места, от этого выбора, от этой невыносимой правды. За мной молча, как призраки, полетели остальные. Я слышала сзади сдавленные всхлипы, прерывистое дыхание. И всё время — отчаянные, дикие попытки Эрена вырваться. Он бился в моих руках, как пойманная птица, его крики рвали мне душу на части, но я только крепче прижимала его к себе, закрывая ему обзор своей спиной, стараясь своим телом оградить его от того ада, что остался позади. Мы приземлились на другой крыше, держа безопасную дистанцию. Я не отпускала Эрена. Он больше не сопротивлялся, лишь обвис в моих руках, его тело сотрясали беззвучные, страшные спазмы. Я прижала его голову к своему плечу, гладила по волосам и шептала что-то бессмысленное, утешения, которым сама не верила: «Всё хорошо… скоро всё закончится… держись…» Конни, стоявший рядом, ахнул и указал пальцем. — Смотрите… Капитан… Он превратил Армина. Все, будто против воли, обернулись. На той далёкой крыше, из клубов пара, поднялась фигура. Маленький, тощий титан с нелепо длинными конечностями. Он издал тонкий, жалобный крик. И затем, движимый слепым инстинктом, наклонился к тому, что лежало рядом. К Бертольду. Мы видели, как Бертольд очнулся. Услышали его крик. Не яростный, не гордый. Это был вопль чистого, животного, неприкрытого ужаса. Мольба о пощаде, которую никто не мог исполнить. — Нет! Нет, пожалуйста! Не надо! Я не хочу! ОСТАНОВИТЕ! Его крики пронзили тишину, леденя кровь. Титан-Армин, не обращая внимания, впился зубами в его плечо. Раздался хруст. Крики стали хриплыми, полными боли, а потом и вовсе смолкли, заглушённые ужасными звуками трапезы. Я смотрела, не отрываясь. Смотрела, как умирает Бертольд. Как его тело поглощает та плоть, которую он так презирал. И в этой чудовищной справедливости не было никакого утешения. Была только пустота. И тогда я вспомнила. Вспомнила другого. — Райнер? — резко спросила я, оборачиваясь к Ханджи. — Где Райнер? Ханджи, стоявшая чуть поодаль, медленно перевела на меня свой единственный глаз. В нём читалась усталость и горечь. — Его забрали, — тихо сказала она. — Звероподобный… пока ты была на той крыше. Забрал его и скрылся. Кровь отлила от лица. Руки похолодели. Весь этот кошмар, вся эта кровь, потеря Эрвина, смерть стольких людей... И он. Убийца моего мира. Живой и невредимый. Спасён своим сообщником. Ощущение несправедливости было таким горьким, что на мгновение потемнело в глазах. Всё было напрасно. Свист тросов. Леви мягко приземлился рядом с нами, держа на руках тело. Это был не Эрвин. Это был Армин. Настоящий, живой Армин. Он был бледен, без сознания, в рваной одежде, но он дышал. — Жив, — коротко бросил Леви, и в его голосе прозвучало не облегчение, а глубокая, непробиваемая усталость. Все рванулись к нему, окружив со всех сторон. Я осталась стоять на краю, глядя на свой город. На кладбище под слоем пепла. На дымящиеся останки Колоссального. На руины, хранящие следы нашей гибели и чудовищного возрождения, оплаченного кровью. Леви подошёл ко мне. Молча. Обнял нежно, но крепко. Его запах — пыль, сталь, пот, кровь — казался самым реальным и необходимым в этом мире. — Рад, что ты жива, — прошептал он мне в волосы, и в этих простых словах была вся вселенная того, что мы чувствовали, но не могли выразить. Потом он взял мою руку. Ту самую, на безымянном пальце которой до сих пор сверкало его кольцо. Он провёл по нему большим пальцем, как будто проверяя, на месте ли оно. Как будто это было наше единственное спасение, наш якорь в этом хаосе. — Я намерен сдержать обещание, — сказал он просто. Я посмотрела на него, на его усталое, прекрасное в своей суровой решимости лицо. И кивнула. Потом поднялась на цыпочки, и мы поцеловались. Не страстно. Нежно. Как два уставших путника, которые, наконец, нашли друг в друге тихую гавань посреди бесконечного, бушующего океана боли. Поцелуй был не страстью, а причастием. Глотком чистого воздуха на дне утопшего корабля. В нём была вся усталость, вся боль, вся невысказанная благодарность за то, что мы ещё можем чувствовать что-то кроме страха и ярости. Когда наши губы разомкнулись, я ещё мгновение прижималась лбом к его лбу, вдыхая его присутствие как заклинание против окружающего кошмара.

***

Стоя на вершине Стены, я чувствовала под ногами не камень, а тонкую плёнку, отделявшую меня от бездны. Ветер здесь был чище, холоднее, он срывал с лица пепел и запах смерти, но не мог сдуть тяжесть, что осела в костях. Внизу, у подножия, кучка людей — такие маленькие с этой высоты — собиралась у входа в тот самый подвал. Эрен, его плечи всё ещё были сведены неестественной напряжённой дрожью. Микаса, тенью прилипшая к нему, будто боялась, что его унесёт ветер. Ханджи, с её новой, страшной повязкой, жестикулировала что-то Леви. Леви… Он слушал, его профиль был резок и неподвижен. Он кивнул, что-то коротко бросил в ответ и перед тем, как начать спуск, поднял голову. Наш взгляд встретился на этой чудовищной высоте. Он не махнул рукой, не улыбнулся. Просто смотрел. И этого было достаточно. Потом он развернулся и скрылся в тёмном провале, уводя за собой других, в мир слов, написанных мёртвой рукой. А мне нужно было в другой мир. В мир, который уже не существовал. Я вошла в Шиганшину не солдатом, не победителем. Я вошла призраком. Улицы молчали. Не той гробовой тишиной, что была после падения, когда воздух был наполнен криками и дымом. Это была тишина забвения. Природа медленно, неумолимо затягивала раны. Плющ оплетал почерневшие балки, трава пробивалась сквозь щели в брусчатке, жёлтые и белые цветы качались на ветру там, где когда-то лежали тела. Город не просто умер. Он начал растворяться, возвращаться земле. Я шла, и под ногами хрустел не щебень, а память. Вот здесь, на этом перекрёстке, отец купил мне первый сладкий крендель. Он был большой и невероятно вкусный. Вот в этом полуразрушенном проёме была пекарня, откуда по утрам пахло свежим хлебом, и Эрек вечно норовил стащить ещё тёплую булку. А здесь… здесь мы с Карлосом гоняли самодельный мяч, смеясь так, что животы болели. Рука сама тянулась, касалась шершавых, выщербленных стен. Каждое прикосновение било током воспоминания — яркого, ослепительного и тут же растворяющегося в пустоте. Я свернула за угол. Наш переулок. И замерла. Там, где должен был стоять наш дом с голубыми ставнями и глиняными горшками у крыльца, где мать разводила герань, лежала груда. Не драматическая гора обломков, а просто… груда. Камни, почерневшие балки, всё давно поросшее густой, почти буйной зеленью. Крапива, лопухи, какие-то полевые цветы с нежными сиреневыми головками. Жизнь. Грубая, безжалостная, прекрасная жизнь уже много сезонов делала здесь своё дело, пряча под своим зелёным покровом всё, что осталось от «до». Ноги стали ватными, не слушались. Я подошла, опустившись на колени перед этой зеленеющей могилой. Руки, не слушаясь разума, полезли вперед меня. Они отбрасывали мелкие, осыпавшиеся камни, раздвигали колючие стебли, рылись в пыли и перегное. Разум кричал, что это бессмысленно, что здесь ничего нет, что время всё съело. Но руки искали. Нуждались в чём-то осязаемом. В доказательстве, что это не сон. Что они были. Вдруг пальцы нащупали что-то гладкое и твёрдое с прямыми углами под слоем земли и корней. Я остановилась, затем осторожно начала расчищать находку. Вытащила рамку. Простая деревянная, с треснувшим ободком, покрытым пылью и плесенью. Но сквозь паутину трещин проглядывались лица. Наша семья. Отец, высокий и улыбчивый, с рукой на плече у матери. Мать, с тихой, светлой улыбкой, прижимающая к себе маленькую Виту. Я, лет десяти, стою с важным видом, а Эрек, мой вечный соперник и соратник, корчит рожу у меня за спиной, и отец делает вид, что не замечает. Люк обнимает маленького пухлого Карлоса. Все мы. Полный состав. Застывшие в моменте бесконечного, наивного счастья, о котором даже не подозревали, что оно может закончиться. Я прижала портрет к груди. Холодное, треснувшее дерево впивалось в ладонь. Я медленно опустилась на землю, прямо на траву, спиной к груде камней, что когда-то были фундаментом. Поза была до боли знакомой. Только тогда я держала не холодную рамку, а тёплое, быстро остывающее тело сестры. Тот же камень упирался в спину. Те же самые лучи солнца, наверное, выглядывали тогда из-за дыма. Я подняла взгляд. Небо сегодня было чистым, безоблачным, бесконечно высоким. Таким же, как в тот день. Я смотрела в эту голубую бездну, и внутри не осталось ни слёз, ни истерики. Осталась только титаническая, холодная тяжесть. И слово. Одно-единственное слово, которое нужно было произнести вслух. Чтобы небо услышало. Чтобы земля запомнила. Чтобы я сама никогда не забыла. — Я отомщу, — сказала я. Не крикнула. Просто сказала. Спокойно, чётко, будто ставя точку в долгом споре. — Клянусь. Вашей памятью. Моей жизнью. Я найду его. И убью. Тишина приняла эту клятву, впитала её, не дав эха. И словно в ответ издалека, сквозь тишину руин, донёсся голос Ханджи, усиленный, наверное, рупором или просто невероятной силой её оставшейся лёгкости: — ВСЕМ! СОБИРАТЬСЯ В ОБРАТНЫЙ ПУТЬ! ВЫХОДИМ ЧЕРЕЗ ЧАС! Приказ. Голос жизни, зовущий назад, в мир живых, где ещё есть долг, где остались выжившие, где нужно было продолжать бороться. Я встала. Отряхнула колени. Аккуратно, как величайшую ценность, спрятала портрет внутрь мундира, под плащ, прижав его к груди, прямо над сердцем. Холод деревянной рамки постепенно сменялся теплом тела. Сириус ждал меня там, где я оставила его, среди других уцелевших лошадей. Я вскочила в седло, в последний раз обернувшись. Не на груду камней. На свой город. На свою могилу. Мы выезжали из Шиганшины не строем, а редкой, измождённой цепочкой. Победители? Мы отбили Стену. Мы убили Колоссального Титана. Мы добыли правду. Проигравшие? Из ста девяноста душ, что вчера ночью с надеждой и страхом вылетели за Стену, назад ехали девять. Девять тел в сёдлах, ещё одно — Армин — лежало в повозке, погружённое в глубокий, неестественный сон после ужасного преображения. Мы везли тело Эрвина Смита, завёрнутое в простой солдатский плащ. Мы оставляли здесь горы своих товарищей, своих друзей. И мы везли с собой дневники. Стопку потрёпанных книг, исписанных рукой человека, знавшего тайну нашего мира. Они лежали в сумке Ханджи, и их вес, казалось, давил на всю нашу маленькую колонну сильнее, чем груз потерь. Правда, которую мы так жаждали, оказалась не ключом к свободе. Она была похожа на свет адского пламени, который осветил дорогу, ведущую в ещё более глубокую, более страшную тьму. Мы возвращались не с победой. Мы возвращались с новой войной на пороге. И с холодным портретом у сердца, который напоминал, что у этой войны для меня есть ещё и личное, непримиримое лицо.