Глава 43.

854 год. Прошел целый год с того дня, когда мы нашли то письмо. Оно лежало на подушке в его комнате — одинокий сложенный лист бумаги, исписанный знакомым, резким почерком, который я знала так же хорошо, как линии на собственных ладонях. Помню, как мои пальцы дрожали, когда я брала его в руки, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая жить. В том письме было всего несколько строк. Сухих, коротких, безжалостных. «Простите меня. Я не могу вернуться с вами. Следуйте плану Зика. Не ищите меня». Ни объяснений, ни оправданий, ни прощаний. Просто приказ от мальчишки, которого я растила, тренировала, поддерживала. Просто приказ, после которого он исчез, растворился в огромном мире за морем, оставив после себя только боль и недоумение. Все изменилось с тех пор, как Эрен покинул нас. Мы задавались вопросами, на которые не было ответов. Куда он ушел? Почему? Что с ним случилось? Почему он не доверился нам, не рассказал, не позвал с собой, не дал хотя бы надежды, что однажды вернется? Мы перебирали в памяти каждый его взгляд, каждое слово, каждый жест, каждый вздох, пытаясь найти ключ к разгадке, пытаясь понять, где мы ошиблись, где недоглядели, где потеряли его. Но тщетно. Эрен исчез. Растворился. Провалился сквозь землю, и даже Зик — если верить Елене — не знал, где именно находится его брат. Мы пробовали искать. Елена и её люди пытались отследить хоть какие-то следы, Киеми подключала свои бесчисленные связи, но всё безрезультатно. Словно он никогда и не существовал. Словно все эти годы, что мы провели вместе, были лишь сном. С тех пор на Парадизе воцарилось мучительное ожидание. То особое, тягучее, липкое состояние, когда каждый день мог стать последним, когда каждый восход солнца встречали с мыслью «а вдруг сегодня», когда каждый шорох за стенами заставлял хвататься за оружие и вглядываться в темноту, ожидая увидеть там врага. Мы ждали вторжения. Мы готовились к нему. На всех военных советах только и говорили, что о марлийцах — когда они придут, сколько их будет, с какой стороны они нападут, как мы будем обороняться, хватит ли у нас сил, хватит ли у нас времени. Но они не приходили. Месяц за месяцем, неделя за неделей, день за днем — ничего. Только тревожные сводки от Елены, которые приходили с каждым кораблем: Марли увязла в войне с коалицией Среднего Востока, их флот блокирован в южных морях, армия несет огромные потери, ресурсы на исходе, им сейчас просто не до острова дьяволов. Мы вздыхали с облегчением — и снова начинали готовиться, потому что знали: это лишь отсрочка, лишь передышка перед главным ударом. А Парадиз тем временем продолжал развиваться. Строились заводы, дымящие трубами день и ночь. Прокладывались железные дороги, опутывающие остров стальными нитями. Вырастали новые дома и целые кварталы там, где еще недавно была лишь голая земля. Люди, которые еще несколько лет назад дрожали от страха при одном упоминании титанов, теперь выходили в море на рыбацких лодках, учили детей читать и писать по книгам, привезенным из-за океана. Жизнь шла своим чередом, бурлила, кипела, цвела. И только мы — те, кто знал правду, кто видел мир за пределами острова, кто понимал, какая угроза нависла над нами, — продолжали ждать. И готовиться. Я... Я так и не вспомнила. Сколько ни пыталась, сколько ни силилась откопать в закоулках памяти хоть что-то, хоть крошечный фрагмент, хоть обрывок того, что произошло на берегу в Марли, — ничего. Пустота. Белый лист. Только смутное, ноющее ощущение, что случилось что-то важное, что-то страшное, что-то, что я должна помнить, но не могу. Иногда по ночам мне снился Эрен. Он стоял на том самом берегу, смотрел на меня своими пустыми светлыми глазами и говорил что-то, чего я не могла расслышать сквозь шум волн, а потом поворачивался и уходил в темноту, и я бежала за ним, проваливаясь в мокрый песок, но не могла догнать, не могла даже приблизиться. Я просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и мокрыми от слез щеками, и Леви обнимал меня, не спрашивая ничего, просто прижимал к себе и держал, пока дрожь не проходила, пока дыхание не выравнивалось, пока я снова не становилась собой. А утром я снова шла на полигон. Тренировать свой отряд.

***

Солнце палило нещадно, как всегда в это время года, и воздух над полигоном плавился от жары, создавая миражи, в которых танцевали призрачные фигуры, искажая реальность, делая ее зыбкой и ненадежной. Я стояла в тени единственного дерева — старого, корявого дуба с потрескавшейся корой и раскидистой кроной, чудом уцелевшего при расчистке территории под тренировочный плац, — и наблюдала за своими солдатами. Шестеро. Лучшие из лучших, отобранные мной за эти годы из десятков, из сотен кандидатов. Те, кто прошел мои испытания, выдержал мои тренировки, не сломался, не сдался, доказал, что достоин носить крылья свободы на груди. Я вбивала в них навыки с таким упорством, словно от этого зависела жизнь всего человечества. Впрочем, возможно, так оно и было. — Эд, левый локоть выше, — крикнула я, наблюдая за светловолосым парнем, который, несмотря на жару и усталость, несмотря на пот, заливающий глаза, и рубашку, прилипшую к спине темным мокрым пятном, старался изо всех сил, вкладывая в каждое движение всю свою молодую, отчаянную энергию. — Ты не балерина, Эд, и не на параде, но если будешь махать клинками, как тряпками, которыми моют полы, никакая броня тебя не спасет. Представь, что перед тобой враг, а не воздух. Представь, что от этого удара зависит твоя жизнь. Представь, что за твоей спиной — те, кого ты должен защитить. Эд кивнул, поправил стойку, и его движения стали четче, резче, правильнее. Хороший мальчик. Схватывает на лету. Таких жалко терять. Джейн отрабатывала удары с Ником — они кружились в учебном спарринге, и их клинки звенели, сталкиваясь в воздухе, высекая искры, которые тут же гасли, не долетев до выжженной солнцем земли. Джейн двигалась плавно, текуче, как вода в горном ручье — ее отец был рыбаком, и она с детства привыкла к этой стихии, научилась у нее гибкости и терпению. А Ник, несмотря на свою привычку вечно шутить, отпускать дурацкие комментарии и подкалывать всех вокруг, сейчас был сосредоточен и серьезен, как никогда — его глаза следили за каждым движением Джейн, мышцы были напряжены, клинок пел в воздухе. Клара стояла в стороне, наблюдая за ними, и время от времени подавала короткие, точные замечания, которые тут же улучшали их технику, делали ее острее, смертоноснее. У нее был редкий дар — видеть ошибки со стороны и объяснять их так, что даже самый тупой солдат понимал, что делает не так и как это исправить. Иногда я думала, что из нее выйдет лучший инструктор, чем из меня. Миша занимался с Эммой. Терпеливо, спокойно, как старший брат, он объяснял ей какой-то сложный маневр, который у девочки никак не получался, хотя она пыталась снова и снова, и на лбу у нее выступили крупные капли пота, смешанные с разочарованием, с отчаянием, с упрямством, достойным лучшего применения. Эмма. Маленькая, тихая, незаметная — если не знать, не присматриваться, не всматриваться. Но я знала. Я видела, что скрывается за этой внешней хрупкостью, за этой тишиной, за этой незаметностью — стальной стержень, упрямство, которое не сломать никаким титанам, и выносливость, которой позавидовали бы многие матерые солдаты. Если кто и выживет в этой войне, то она. Я смотрела на них, и в груди сжималось что-то тяжёлое, липкое, тревожное. То самое чувство, которое приходило всегда перед большой бедой — предчувствие, от которого не спрятаться, не убежать, не отмахнуться. Оно сидело внутри, грызло душу, сосало под ложечкой, не давало покоя ни днем, ни ночью. Такие молодые. Такие живые. Такие полные надежд и планов, о которых они иногда шептались по вечерам в казарме, думая, что я не слышу, что я уже ушла, что я не знаю. Джейн мечтала открыть свою пекарню, когда кончится война. Она даже рецепт особого хлеба придумала — с орехами и сухофруктами, которые привозили торговцы из-за моря, — и иногда приносила нам пробовать, краснея и смущаясь, но с таким светом в глазах, что отказаться было невозможно. Хлеб был вкусный. Джейн будет отличной пекаршей. Эд хотел жениться на девушке из соседней деревни, светловолосой красавице по имени Лотта, и нарожать кучу детей — не меньше пяти, как он говорил с гордостью, загибая пальцы. Он даже имя для первого придумал — если мальчик, то в честь отца, если девочка — в честь матери. Мечтал построить дом, завести хозяйство, жить спокойно и счастливо. Ник грезил о путешествиях — он хотел увидеть весь мир, все страны, о которых мы теперь знали, и обещал присылать нам открытки из каждого города, из каждой деревни, из каждого места, где побывает. Клара, при всей своей внешней надменности, при всей своей холодности, которая отпугивала многих, мечтала о тихой жизни в домике у моря, с маленьким садом и парой кошек. Она говорила, что море успокаивает, что его шум лечит душу, что там, у воды, она чувствует себя свободной. Миша мечтал просто о том, чтобы его мать, оставшаяся в Джинае, больше никогда не голодала. Он отсылал ей почти всё жалованье, оставляя себе лишь на самое необходимое, и отказывал себе во всем, лишь бы она могла поесть досыта. А Эмма... Эмма не говорила о своих мечтах. Никогда. Но иногда я ловила её взгляд, устремленный в небо, в эту бесконечную синеву, по которой плыли редкие облака, и видела в нём что-то такое, от чего у меня щемило сердце и хотелось обнять её, прижать к себе, защитить от всего мира и никогда не отпускать. «Скоро», — думала я, и эта мысль впивалась в мозг раскаленным прутом, выжигая всё остальное. — «Скоро они отправятся на войну. Настоящую войну, не с титанами, а с людьми. На войну, которая решит всё: выживут ли элдийцы как народ или канут в Лету, как сотни других народов до нас, стертые с лица земли безжалостным временем. И многие из них могут не вернуться...» Я знала это с той же уверенностью, с какой знала, что завтра снова взойдет солнце. Я видела это в лицах своих солдат, в их глазах, полных жизни, и мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, умолять их бежать, прятаться, спасаться, пока не поздно, пока эта проклятая война не добралась до них, не сожрала их, как сожрала стольких до них. Но вместо этого я тренировала их. Вбивала в них навыки, которые должны были помочь им выжить там, куда мы отправимся. Повторяла приемы снова и снова, пока они не начинали получаться даже во сне. Требовала невозможного, потому что в бою невозможное становится единственным шансом. Была жесткой, даже жестокой, потому что жалость убивает на войне. Потому что другого выхода не было. Потому что если не мы, то кто? Потому что за нашими спинами — миллионы людей, которые даже не знают, что их судьба решается здесь, на этом пыльном полигоне, под этим палящим солнцем, в этом аду, который мы называем тренировкой. — Капитан Аккерман! Я вздрогнула и резко обернулась на крик, выныривая из своих невеселых мыслей, как из холодной воды. На полигон влетел запыхавшийся солдат — молодой парнишка из Гарнизона, которого я видела пару раз в штабе, курьер, кажется. Он был красен, как вареный рак, тяжело дышал, согнувшись пополам и уперев руки в колени, и по его лицу градом катился пот. — Капитан... — выдохнул он, с трудом выпрямляясь и хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Вам... вам приказано... срочно... командующим Разведкорпуса Ханджи Зоэ... прибыть к морю... немедленно! Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая все остальные звуки. — К морю? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, хотя внутри всё кипело и бурлило. — Зачем? Что случилось? — Не знаю, капитан, — солдат покачал головой, все еще пытаясь отдышаться, и на его лице было написано искреннее неведение. — Сказали только, что приехал кто-то важный. Очень важный. И что вы должны быть там как можно скорее. Командующий Зоэ лично приказала. В голове мгновенно пронесся вихрь имен, лиц, событий. «Киеми Адзумабито? Кто-то из иностранных делегатов, с которыми мы вели переговоры в последние месяцы? А может...» Имя пульсировало где-то в самой глубине сознания, вырываясь наружу, заглушая все остальные мысли, заглушая голос разума, который твердил, что нельзя надеяться, что нельзя верить, что это может быть кто угодно, но только не он. «Эрен». Я мотнула головой, прогоняя наваждение, прогоняя эту опасную, разъедающую душу надежду. Не время. Не место. Нельзя позволять надежде затуманивать рассудок. Я научена горьким опытом — надежда убивает. Надежда делает слабым. Надежда заставляет совершать ошибки, которых можно избежать. Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и перевела взгляд на свой отряд, который уже прекратил тренировку и смотрел на меня с тревогой. Даже Эд замер с клинком на полпути, даже Ник перестал ухмыляться. — Ник, Эд, — крикнула я, и мой голос прозвучал резко, как удар хлыста, как команда, не терпящая возражений. — Собирайтесь в дорогу. Живо. Двадцать минут на сборы — и выезжаем. Берите только самое необходимое, оружие, боеприпасы, смену одежды. Лошадей седлайте сами. — Есть, капитан! — отозвались они хором и рванули в казарму с такой скоростью, словно за ними гнались все титаны мира вместе взятые, только пятки засверкали. Я повернулась к Мише, который уже подошел ближе, оставив Эмму одну. — Ты остаешься за главного, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь передать взглядом всю важность того, что говорю, всю ответственность, которую на него возлагаю. — Продолжайте тренировки по расписанию. Никаких вольностей, никаких поблажек, никаких «мы уже устали, можно отдохнуть». Ты понял? — Понял, капитан, — кивнул Миша, и в его взгляде я прочла понимание. Он знал. Знал, что если меня вызывают к морю, да еще и с такой срочностью, случилось что-то важное. Что-то, что может изменить всё. — Если что-то случится, — продолжала я, чеканя слова, — если возникнет какая-то проблема, шли гонца в штаб немедленно. Я буду на связи, как только смогу. Но если я не выйду на связь в течение суток — действуй по обстановке. Ты знаешь, что делать. Ты знаешь порядок действий. Миша снова кивнул, и его лицо стало еще серьезнее. Я помолчала секунду, а потом добавила тише, почти шепотом, чтобы слышал только он: — Береги девочек, Миша. Пожалуйста. — Обязательно, капитан, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая сила, что мне стало чуть легче. — Обещаю. Я их не подведу. Я кивнула ему на прощание и развернулась, направляясь к казарме, на ходу отдавая распоряжения солдатам из Гарнизона, которые крутились поблизости, насчет лошадей, припасов, воды. Двадцать минут. Ровно столько у меня было, чтобы собраться и отдать последние распоряжения. Через двадцать минут я уже сидела в седле, вцепившись в поводья, и мы скакали прочь от штаба, оставляя за спиной пыльные дороги, зеленые холмы и мирную жизнь, в которую, возможно, никогда уже не вернемся.

***

Ночь встретила меня липкой, влажной темнотой, которая опустилась на берег тяжелым, давящим одеялом, сквозь которое с трудом пробивались редкие огни лагеря, мерцающие вдалеке, как глаза спящих чудовищ. Воздух здесь, у моря, был совсем другим — густым, соленым, пропитанным запахом водорослей и рыбы, и этот запах смешивался с дымом костров, создавая странную, тревожную атмосферу, от которой по коже бежали мурашки. Я спрыгнула с коня, даже не чувствуя, как затекли ноги после многочасовой скачки, как ноют мышцы, как дрожат колени от напряжения. Адреналин гнал кровь по жилам быстрее обычного, заставляя сердце колотиться где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу при малейшем шорохе. Ко мне тут же подбежал Флок. Его лицо — обычно такое самоуверенное, даже наглое, с вечной усмешкой в уголках губ — сейчас было серьезным, почти испуганным, и это само по себе заставило меня насторожиться еще больше. Флок никогда не боялся. Флок вообще, кажется, не умел бояться — или умел хорошо это скрывать. Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и заговорил быстро, сбивчиво, почти шепотом, хотя вокруг никого не было, только редкие фигуры солдат маячили у костров: — Капитан Аккерман... Елена привезла... Она привезла Зика Йегера. Мир остановился. Я стояла, вцепившись в поводья, и чувствовала, как по спине пробегает ледяная дрожь, как волосы на затылке встают дыбом, как сердце на мгновение перестает биться, а потом начинает колотиться с утроенной силой, готовое разорвать грудную клетку. Зик Йегер. Звероподобный титан. Убийца. Картина всплыла перед глазами мгновенно, ярко, до тошноты реально — будто это было вчера, будто не прошло уже столько лет. Каменный дождь, обрушивающийся с неба, глыбы величиной с телегу, крушащие Стену, крушащие людей, крушащие землю. Крики, которые я не могла забыть, даже если бы захотела. Кровь, заливающая камни. Тела разведчиков, разорванные в клочья, разбросанные по полю боя, как куски мяса. И Эрвин Смит, лежащий на камнях с пробитой грудью, с глазами, все еще живыми, все еще смотрящими вперед, на недостижимую мечту. Это сделал он. Этот человек. Зик Йегер. И он здесь. На Парадизе. В двух шагах от меня. — Где он? — спросила я, и мой голос прозвучал удивительно ровно, хотя внутри всё кипело и бурлило, как лава в жерле вулкана, готовая вырваться наружу и сжечь всё вокруг. — Вон там, — Флок махнул рукой в сторону дальней палатки, освещенной изнутри дрожащим, неровным светом керосиновых ламп, которые отбрасывали на брезент причудливые, движущиеся тени. — Ханджи и Леви сейчас на допросе. Уже больше часа там сидят. Я кивнула, чувствуя, как челюсти сжимаются до скрежета зубов. Повернулась к Нику и Эду, которые стояли рядом, переводя дух после скачки, и в их глазах читалось такое же напряжение, такое же понимание, что происходит что-то важное. — Обустраивайтесь в палаточном городке, — приказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Найдите себе место, поешьте, отдохните. Я скоро вернусь. — Есть, капитан! — отозвались они, но в их взглядах читалось желание пойти со мной, защитить, помочь. Я мотнула головой, отгоняя эту мысль — это не их бой. А я пошла к палатке. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом, словно сам берег не хотел пускать меня туда, словно воздух вокруг сгустился и давил на плечи невидимой тяжестью. Я сжимала и разжимала кулаки, пытаясь унять дрожь, пытаясь взять себя в руки, пытаясь приготовиться к тому, что увижу. Солдаты, сторожившие вход — двое рослых парней с характерными суровыми лицами и цепкими взглядами, которые, казалось, видели насквозь, — молча расступились, пропуская меня. В их взглядах читалось напряжение, смешанное с любопытством — они знали, кто я, и знали, что сейчас происходит внутри. Я откинула тяжелый брезентовый полог и вошла. Свет керосиновых ламп ударил по глазам, заставив на мгновение прищуриться, и в это короткое мгновение я успела услышать, как бешено колотится мое сердце, как шумит в ушах кровь. А когда зрение прояснилось, я увидела его. Зик Йегер сидел на стуле посреди палатки. Стул был обычным, деревянным, грубо сколоченным, каких много стояло в лагере, но человек, сидящий на нем, превращал этот убогий предмет мебели в трон. Связанный по рукам и ногам толстыми веревками, которые должны были бы лишить его всякой возможности двигаться, он выглядел вовсе не как пленник. Он выглядел как король, случайно оказавшийся в этом убогом месте и снизошедший до разговора с простолюдинами. Светлые, чуть вьющиеся волосы, аккуратно зачесанные назад. Очки в тонкой оправе, поблескивающие в свете ламп. Спокойное, расслабленное выражение лица. И глаза — странные, светлые, почти прозрачные, в которых читалась такая уверенность в себе, такое превосходство, такая насмешка, что у меня свело скулы от желания ударить. Перед ним стояли Леви и Ханджи. Леви — с каменным, непроницаемым лицом, руки скрещены на груди, поза напряженная, готовая к любому движению. Ханджи — с наклоненной головой, единственный глаз впился в лицо пленника, плечи напряжены, пальцы нервно теребят край плаща. Как только я вошла, Зик перевел взгляд на меня. И улыбнулся. Это была не дружелюбная улыбка. Не вежливая. Это была улыбка хищника, который видит новую, интересную жертву и предвкушает охоту. От этой улыбки меня передернуло, по коже побежали ледяные мурашки, и я с трудом подавила желание выхватить клинок и прикончить его прямо здесь, на этом стуле, не слушая никаких объяснений. Я холодно посмотрела на него, буравя взглядом, в который вложила всю свою ненависть, всю боль, все воспоминания о том страшном дне. — А вот и знаменитая Рейна Вагнер. Ой, простите, уже Аккерман, — произнес он своим тягучим, насмешливым голосом, в котором слышались странные, певучие нотки. — Елена много о вас рассказывала. Очень много. Говорит, вы произвели на нее неизгладимое впечатление. Я промолчала, продолжая сверлить его взглядом. Ханджи, заметив мое появление, просияла — в её единственном глазу загорелся тот самый лихорадочный огонек, который появлялся всегда, когда она получала новую информацию, новую загадку, новую возможность. — Рей! — воскликнула она, и в её голосе слышалось неподдельное облегчение. — Отлично, что ты приехала. У нас новости. Эрен вышел на связь с Зиком. Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Где он? — выпалила я, перебивая Ханджи и впиваясь взглядом в Зика, забыв обо всем на свете — о приличиях, о субординации, о том, кто здесь командир. — Где Эрен? Зик самодовольно усмехнулся, словно я подтвердила его самые лучшие ожидания. Эта усмешка резанула по нервам, как нож по стеклу. — Мой брат в безопасности, — ответил он, и в его голосе послышались отеческие, покровительственные нотки, от которых меня замутило. — Но ему нужна помощь. Помощь его товарищей. Тех, кому он доверяет. Я перевела озадаченный, растерянный взгляд на Ханджи. Та вздохнула, и я увидела, как устало опустились её плечи, как глубоко залегли тени под единственным глазом, как напряглись губы, сжатые в тонкую линию. — Эрен хочет провести вторжение в Марли, — сказала она, и каждое её слово падало в тишину палатки, как камень в глубокий колодец. — И для этого ему нужна наша помощь. Наша поддержка. Наши солдаты. Между нами повисла тишина. Такая густая, тяжелая, давящая, что, казалось, её можно было резать ножом и раскладывать по кускам. — Это не план, — подал голос Леви, и я вздрогнула — он молчал так долго, что я почти забыла о его присутствии, растворившись в этом кошмаре. Его голос прозвучал резко, как удар хлыста, холодно, как арктический ветер. — Это чистой воды самоубийство. Идти в Марли, в самое сердце врага, с горсткой солдат против целой армии — это не план, это безумие. Я снова взглянула на Зика, стараясь говорить ровно и спокойно, хотя внутри меня всё кипело. — Где именно нам придется вступить в бой с марлийцами? — спросила я холодно, чеканя каждое слово. Зик поправил очки — жест, от которого у меня свело скулы от желания ударить его по этой самодовольной физиономии. — В гетто Либерио, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения, ни тени беспокойства. — Это в столице Марли. Там через месяц состоится фестиваль, на котором будут присутствовать главы всех государств. И не только они. Весь цвет мировой политики соберется в одном месте. У меня перехватило дыхание. Гетто. Либерио. Я помнила рассказы Елены, помнила фотографии, которые она нам показывала, готовя к поездке в Марли. Это было место, где жили элдийцы — настоящие элдийцы, с повязками на руках, с клеймом проклятых, с номерами, вытатуированными на предплечьях. Женщины, старики, дети. Люди, которые не сделали нам ничего плохого. Люди, которые просто пытались выжить в этом жестоком, несправедливом мире. — Это же место, где живут гражданские, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё холодеет, как кровь отливает от лица. — Ни в чем не повинные люди. Женщины. Старики. Дети. Там же дети, Йегер. Зик посмотрел на меня с легким удивлением, словно я сказала что-то неожиданное, что-то, чего он от меня не ожидал, что-то наивное и смешное. — Именно эти люди, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сожаления, ни капли сочувствия, ни капли той человечности, которую я так отчаянно искала в его глазах, — ждут не дождутся смерти островных демонов. Они мечтают, чтобы вас стерли с лица земли. Они молятся своим богам, чтобы марлийская армия наконец собралась с силами и уничтожила Парадиз. Они ненавидят вас так же сильно, как и марлийцы. Может быть, даже сильнее. Он помолчал, давая своим словам время осесть в нашем сознании, пропитаться ядом. — Так что выбор прост, капитан Аккерман: или они вас, или вы их. Третьего не дано. Я закрыла глаза. На одно короткое, бесконечное мгновение, которое растянулось в вечность. Вдох. Выдох. — Где все это время был Эрен? — спросила я, открывая глаза и снова впиваясь взглядом в это самодовольное, очкастое лицо, стараясь, чтобы голос звучал безжизненно, ровно, спокойно. — Где он пропадал весь этот год? Зик пожал плечами — небрежно, расслабленно, словно речь шла о погоде. — По моим предположениям — в Марли. Возможно, в самом Либерио. Он не посвящал меня в детали, мы общались через посредников. — Он усмехнулся, и эта усмешка резанула по сердцу острее ножа. — Но я думаю, ему было бы очень приятно слышать, что о нем так беспокоятся. Что его так ждут. Что его любят. — Ты не знаешь, что было бы приятно Эрену, а что нет, — прошипела я, делая шаг вперед, и голос мой зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — Ты не знаешь его. Ты не был рядом с ним все эти годы. Ты не... — Рейна. Голос Леви хлестнул, как удар кнута, как ледяная вода, вылитая на голову. Я замерла на полуслове, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой, до боли впиваясь ногтями в ладони. Леви смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое — твердое, спокойное, властное, — что заставило меня замолчать, сжать зубы и отступить на шаг назад. Зик рассмеялся — тихо, довольно, с явным удовольствием наблюдая за этой сценой. — Какая прелесть, — сказал он, обращаясь к Леви, и в его голосе звучало откровенное восхищение. — Ваша женушка — это просто нечто, капитан Леви. Столько огня, столько страсти, столько жизни. И как она вообще могла выбрать такого угрюмого, молчаливого человека, как вы? Такую страстную женщину и такого... холодного мужчину тяжело представить вместе. Леви не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна ресница не шевельнулась. Он оставался абсолютно спокоен, абсолютно невозмутим. Но я видела. Я видела, как заходили желваки на его лице, как напряглась челюсть до скрежета зубов, как побелели костяшки пальцев на скрещенных руках. Я знала его лучше, чем кто-либо, и я видела, что эта насмешка задела его — задела так глубоко, как не задевали никакие оскорбления. — Хватит, — резко оборвала Ханджи, чувствуя, что еще немного — и ситуация выйдет из-под контроля. — Зик, передай Эрену: мы поможем. Мы сделаем всё, что нужно. Мы придем. Мое сердце упало куда-то вниз, в самую бездну, в ледяную пустоту, где не было ни света, ни тепла, ни надежды. Значит, решено. Значит, мы снова едем в Марли. Но теперь — не как послы, не как наблюдатели, не как туристы, которые пробуют мороженое и глазеют на трамваи. Теперь — как солдаты. Теперь — убивать. Теперь — умирать. «Во что же ты нас ввязываешь, Эрен?» Я посмотрела на Ханджи. Её лицо было мрачным, как никогда. Она тоже не была рада этому решению, это читалось в каждой линии её тела, в каждом напряженном мускуле, в каждой морщинке вокруг единственного глаза. Но другого выхода не было. Когда Эрен звал, мы шли. Всегда. С самого начала, с самой первой вылазки за Стены. И, кажется, он понял это. И, кажется, решил этим воспользоваться. «Неужели ты стал таким, Эрен? Неужели ты теперь используешь нас как инструмент, как пешек в своей игре?» Я мотнула головой, прогоняя тяжелые мысли. Не время. Не место. — Рад, что вы так быстро пошли навстречу, — промурлыкал Зик, довольно щурясь, и его ехидная улыбка стала еще шире. — Я всегда говорил, что с вами приятно иметь дело. Разумные люди, прагматичные. Понимающие, что в этом мире приходится делать трудный выбор. Ханджи мрачно кивнула, не глядя на него. И тут меня прорвало. Я не выдержала. Медленно, как кошка, крадучись, ступая почти бесшумно, я подошла к стулу, на котором он сидел. Подошла вплотную, так близко, что видела каждую пору на его коже, каждый блик света на стеклах очков, каждую ресницу. Наклонилась к самому его уху, почти касаясь губами, и прошипела, вкладывая в каждое слово всю свою ненависть, всю боль, всю ярость, которые копились годами: — Я уже предупреждала твою подругу, Зик Йегер. Я сказала ей, что если она захочет нас предать, ей придется очень тяжело. Очень. Я найду её, где бы она ни была, и убью медленно, смакуя каждый миг. Я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — То же самое я говорю и тебе. В убийствах людей у меня есть опыт. А в убийствах титанов и подавно. Я выжила в Шиганшине, когда ты убил всех остальных. Я прошла через такое, что тебе и не снилось. И если ты хоть пальцем пошевелишь против нас, если это окажется ловушкой, если Эрен пострадает из-за твоих игр — я найду тебя. Где угодно. За любым морем. В любом убежище. И убью. Зик смотрел на меня. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или страх. Или просто интерес. — Мы в одной лодке, капитан Аккерман, — сказал он спокойно, без тени насмешки. — Предавать вас у меня нет никакого резона. Мой план, наша цель — освободить элдийцев. Всех элдийцев. И ваш Эрен — ключевая фигура в этом плане. Я отошла. — Безумная женщина, — донеслось мне в спину, но это было сказано почти с восхищением, почти с одобрением. Леви бросил на него такой взгляд, что Зик, кажется, пожалел о своих словах. В этом взгляде было обещание смерти, более страшное, чем все мои угрозы. — Хватит, — сказала Ханджи, и в её голосе звучала смертельная усталость. — Раз уж решили, так тому и быть. Зик, завтра утром ты отправишься восвояси. Передай Эрену, что мы будем готовы. Она развернулась и вышла из палатки. Мы с Леви — за ней. Полог палатки опустился за нашими спинами, и мы оказались на свежем воздухе — таком сладком, таком чистом после спертой атмосферы внутри. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожат руки, как пульсирует боль в висках, как тяжесть давит на плечи. Поднесла пальцы к вискам, массируя их круговыми движениями, пытаясь унять эту пульсацию, успокоить мысли, прийти в себя. И тут же к нам подлетели. Конни, Жан, Саша, Армин и Микаса — все пятеро, запыхавшиеся, взволнованные, с горящими глазами. Они, кажется, ждали здесь всё это время, не в силах усидеть на месте. — Что случилось? — выпалил Конни, подбегая первым. — Что этому типу было нужно? Он что-то знает об Эрене? Ханджи обвела их взглядом — усталым, тяжелым, полным той особенной боли, которая появляется, когда приходится сообщать плохие новости. — Эрен объявился, — сказала она. — И скоро мы отправляемся в Марли. Микаса покачнулась. Я едва успела подхватить её за локоть, чувствуя, как она дрожит — всем телом, мелко, неудержимо, как осиновый лист на ветру. Её лицо стало белым, как бумага, глаза расширились, наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Эрен... — прошептала она. — Он... он жив? Он... он вернется? — Жив, — коротко ответил Леви. — И, судя по всему, здоров. — Нам всем надо выспаться, — сказала я, сжимая локоть Микасы, пытаясь передать ей хоть немного своего тепла, своей силы. — Завтра будет тяжелый день. Завтра всё обсудим подробно. Идемте. Я повела Микасу прочь, поддерживая её, чувствуя, как она опирается на меня, как дрожит её рука в моей. За нами потянулись остальные — Конни, Жан, Саша, Армин, все такие же растерянные, такие же потрясенные. Ханджи осталась стоять у палатки — одна, задумчивая, с напряженными плечами и тяжелым взглядом, устремленным куда-то в темноту, на море, на горизонт, за которым лежала Марли. — Аккерман! — крикнула она, когда мы отошли уже достаточно далеко. Мы обернулись — я, Леви и Микаса. Ханджи закатила глаза — этот жест был таким знакомым, таким обыденным, что на мгновение мне показалось, что ничего не изменилось, что мы всё те же, что война еще не началась. — Поразвелись, — проворчала она, а потом громче добавила: — Рейна, подойди. Я отпустила Микасу — Леви тут же подхватил её под руку, принимая эстафету — и вернулась к Ханджи. — Завтра утром поедешь обратно за Стены, — сказала Ханджи, глядя мне в глаза, и в её взгляде читалась та самая командная жесткость, которая появлялась у неё в минуты наивысшего напряжения. — Созови совет. Всех командиров Гарнизона, Военной полиции, всех, кто имеет право голоса. Леви и я пока останемся здесь, на берегу. Надо проконтролировать отправку этого... гостя. И убедиться, что он действительно уйдет. Я кивнула, чувствуя, как внутри разрастается холод. — Ты должна предупредить всех о предстоящей миссии, — продолжала Ханджи. — Объяснить ситуацию. Подготовить людей к тому, что нас ждет. И начать подготовку солдат. Настоящую подготовку, не учебную. Времени у нас — месяц, может, чуть больше. Этого мало, но выбора нет. — Я поняла, — ответила я. — Всё сделаю. Ханджи кивнула. — Иди. Отдыхай. Завтра тяжелый день. Я развернулась и пошла обратно к своим. Ночь обступала меня со всех сторон, темная, холодная, равнодушная. Где-то вдалеке шумело море, накатывая волны на берег, и этот шум звучал похоронным маршем. Год спустя Эрен объявился. Год спустя мы снова отправлялись в Марли. Год спустя всё начиналось заново.

***

Рассвет только начинался, но небо на востоке уже полыхало багровым заревом, словно кто-то огромный и безжалостный распорол горизонт и выпустил наружу всю кровь мира. Красный цвет. Цвета запекшейся раны, цвета пожара, цвета того, что остается на поле боя после того, как уходят санитары. Я смотрела на это небо и думала о том, что оно никогда уже не будет для меня просто красивым — только напоминанием. Могилы Рика и Ивейн находились на небольшом холме за старым штабом Разведкорпуса, там, где ветер дул сильнее всего, принося с собой запах жизни и свободы, которой они так и не увидели. Я пришла сюда ранним утром. Мне нужно было побыть одной. Нужно было сказать им то, что не успела сказать при жизни. Два каменных надгробия стояли рядом, словно два солдата в последнем строю. Простые, грубые, без лишних украшений — такие, какие и полагаются воинам, не думавшим о славе при жизни. На одном было высечено имя Рика, на другом — Ивейн. Даты, которые обрывались так рано, так несправедливо, так безжалостно. Рик. Высокий, рыжеволосый, вечно улыбающийся, даже когда вокруг умирали люди. Он умел находить свет в самой кромешной тьме, умел шутить, когда хотелось выть, умел обнимать так, что становилось тепло. Я помнила, как он рассказывал мне о своей жене и дочери, как он только начинал жить после смерти Ив, и как всё это оборвалось на моих глазах. Ивейн. Уверенная и гордая, и такая надежная, как скала. Она всегда оказывалась впереди, когда случалась беда, она была там, где в ней нуждались сильнее всего. Я помнила, как она перевязывала раненых во время нашей двухдневной экспедиции за Стены, как успокаивала новобранцев перед первым боем, как молча стояла в дозоре под дождем, вглядываясь в темноту. Как она ярко горела и быстро выгорела до тла. Они ушли. Как и многие другие. Как и почти все, кого я знала когда-то. Я смотрела на их могилы, и в груди сжималось что-то тяжелое, горячее, болезненное. — Скоро станет ясно, — прошептала я, обращаясь к ним, к этим холодным камням, под которыми лежали их тела. — Скоро мы узнаем, зря ли вы погибли. Зря ли мы все сражались, теряли друг друга, хоронили своих. Или не зря. Ветер трепал траву на холме, играл с моими волосами и бросал в лицо мелкие, пожелтевшие листья. Где-то далеко кричали вороны — пронзительно, тоскливо, словно оплакивали всех, кто ушел. — Я обещаю вам, — сказала я, и голос мой дрогнул, но я продолжила, сжав зубы. — Я сделаю всё, чтобы ваши смерти не стали напрасными. Всё. Слышите? Всё, что в моих силах. Я пойду до конца. Я доведу это дело до конца. Ради вас. Ради всех, кто пал. Я провела руками по холодным каменным надгробиям. Прохладный, гладкий камень под пальцами. Бездушный. Равнодушный. Мёртвый. Он не отвечал на мои прикосновения, не согревался от моего тепла, не давал никакой надежды. Только холод. Только тишина. Только вечность. — Я сделаю всё, — повторила я, стискивая зубы до скрежета, до боли в челюстях. — Клянусь вам. Шаги. Я резко обернулась, мгновенно выходя из оцепенения, хватаясь за рукоять клинка — рефлекс, вбитый годами войны, от которого невозможно избавиться даже здесь, даже сейчас. Ко мне подходила женщина. Худая. Очень худая, до прозрачности, до боли в глазах. Кожа обтягивала скулы, ключицы выступали под тонкой тканью платья, руки казались почти бесплотными. Но самым страшным были её глаза — огромные, темные, в которых застыла такая глубокая, такая бесконечная печаль, что у меня перехватило дыхание. За руку она держала маленькую девочку. Пухленькую, розовощекую, с яркими рыжими волосами, собранными в два смешных хвостика, которые торчали в разные стороны, как у котенка. Девочка смотрела на меня с любопытством, не понимая, почему мама так напряжена, почему не улыбается, почему сжимает её руку так сильно. Я замерла, разглядывая их. И вдруг поняла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжело, гулко, как набатный колокол. Жена Рика. И его дочь. Та самая женщина, о которой он рассказывал мне в последние минуты своей жизни. Та самая, ради которой он рвался в бой, мечтая о будущем, которого у него не будет. И та самая девочка, ради которой он хотел построить дом и прожить долгую и счастливую жизнь. Женщина остановилась в нерешительности, не решаясь подойти ближе. Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось столько всего — благодарность, боль, надежда, страх, — что у меня защемило сердце. Я отступила от могил, освобождая место. — Проходите, — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко, чтобы не спугнуть, не напугать. — Пожалуйста. Она сделала неуверенный шаг. Потом еще один. Подошла к надгробиям и опустилась на колени прямо в траву, не обращая внимания на утреннюю росу, на холод, на неудобство. В руках у неё были цветы. Красивые белые лилии с длинными стеблями и тяжелыми, благоухающими головками. Она бережно, почти благоговейно положила их на могилы. Сначала на могилу Рика — долго поправляла, чтобы лежали ровно, красиво, достойно. Потом на могилу Ивейн — с той же нежностью, с той же скорбью. Я смотрела на это, и сердце билось набатом в груди, готовое разорваться. Она поднялась. Повернулась ко мне. — Вы — Рейна Вагнер? — спросила она тихо, и голос её был таким же, как глаза — глубоким, печальным, усталым. Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Она улыбнулась. Слабо, печально, едва заметно, но улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, столько благодарности, столько человечности, что у меня защипало в глазах. — Рик много рассказывал о вас, — сказала она. — В каждом письме, в каждом разговоре, когда приезжал в увольнение. Вы были для него не просто подругой. Вы были... семьей. Я сглотнула комок в горле. — Я тоже о вас слышала, — ответила я, и голос мой звучал хрипло. — Он очень любил вас. Очень. Она кивнула, и в её глазах блеснули слезы, которые она тут же смахнула быстрым движением. Потом она вывела вперед девочку. Я посмотрела на ребенка — и ахнула про себя. Рыжие волосы — точь-в-точь такие же, как у отца, того самого огненного цвета, который невозможно спутать ни с чем. Голубые глаза — большие, живые, любопытные. Веснушки на носу — россыпью, как у всех рыжих. И улыбка — та самая, широкая, открытая, которой Рик улыбался даже в самые страшные моменты. Рик смотрел на меня глазами своей дочери. Я присела перед ней на корточки, оказавшись с ней лицом к лицу, на одном уровне. — Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, чтобы улыбка была настоящей. — Меня зовут Рейна. А тебя? Девочка застеснялась, спряталась за мать, уткнувшись лицом в её юбку, но любопытство пересилило — она выглянула, посмотрела на меня своими огромными глазами и пискнула: — Миа. — Очень красивое имя, Миа, — улыбнулась я. — Тебе идет. Девочка снова спряталась, но я успела заметить, как дрогнули её губы в ответной улыбке. Я поднялась. Женщина смотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. — Весь город только и гудит, — сказала она тихо. — О новой миссии. О том, что разведчики скоро уезжают. Туда, за море. На войну. Она помолчала, собираясь с мыслями, и я видела, как трудно ей говорить, как слова застревают в горле. — Я буду молиться, — сказала она. — Каждый день. Каждую ночь. За вас. За всех вас. Чтобы вы вернулись. Я замерла. Слова застряли в горле колючим, рваным комом. Я не знала, что ответить. Как ответить на такую жертву, на такую веру, на такую надежду? — Спасибо, — прошептала я наконец. — Спасибо вам. Мы повернулись и посмотрели на две могилы. На Рика и Ивейн. На солдат, которые умерли ради человечества. Такими молодыми. Такими живыми. Такими... нашими. Ветер стих, словно даже он замер в скорбном молчании. Небо на востоке продолжало полыхать багровым заревом, обещая новый день, новую битву, новую кровь. — Они были хорошими людьми, — тихо сказала женщина. — Рик рассказывал о Ивейн. Они любили друг друга... Я замерла, услышав это. Мне было жаль ее. — Вас он тоже любил. Любил вашу с ним дочь. Сражался за вашу мирную жизнь. Женщина тускло улыбнулась. Ее глаза говорили сами за себя: «Ее он любил куда сильнее. И я на него за это не злюсь». Мы помолчали. — Я пойду, — сказала женщина. — Ему бы не понравилось, если бы я тут стояла и плакала. Он всегда говорил: «Не плачь, я же не насовсем, я вернусь». Она усмехнулась — горько, почти беззвучно. — Не вернулся. Я сжала кулаки. — Простите, — выдохнула я. — За что? — она посмотрела на меня с искренним удивлением. — Вы не виноваты. Вы делали свою работу. Вы защищали нас. Рик знал, на что идет. Знал и все равно пошел. Потому что верил. Она помолчала. — И я буду верить. Что вы вернетесь. Что все будет хорошо. Что его смерть была не напрасна. Я смотрела на неё, на эту хрупкую, худую женщину с бездонной печалью в глазах, и думала о том, сколько силы в ней, сколько мужества, сколько любви. — Я сделаю всё, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Обещаю вам. Я сделаю всё, чтобы его смерть не стала напрасной. Чтобы его дочь жила в мире, где не будет войны. Она кивнула. Взяла дочку за руку. — Пойдем, Миа. Папа бы хотел, чтобы мы были сильными. Девочка помахала мне рукой — неуклюже, по-детски. — Пока, тетя Рейна! Я улыбнулась сквозь слезы. — Пока, Миа. Береги маму. Они ушли. А я осталась стоять у двух могил, глядя им вслед, и думала о том, что война забирает не только тех, кто сражается. Она забирает всех, до кого может дотянуться. Я повернулась к надгробиям. — Я не подведу вас, — прошептала я. — Клянусь. И пошла в штаб. Готовиться к новой битве.