Глава 45.

Разведкорпус возвращался на Парадиз. Летающий корабль медленно заходил на посадку, и Рейна стояла у борта, вцепившись пальцами в холодный металлический поручень, и смотрела на приближающуюся землю. Родная земля. Дом. То место, которое они поклялись защищать ценой своих жизней и куда теперь возвращались, принося с собой не только победу, но и смерть, боль, вопросы, на которые не было ответов. Небо над островом было серым, тяжёлым, набухшим влагой, словно сама природа оплакивала то, что они совершили там, за морем. Первые капли дождя уже начинали падать, разбиваясь о палубу мелкими брызгами, и ветер трепал волосы Рейны, выбившиеся из когда-то аккуратной косы, бросал в лицо солёную влагу, но она не замечала ничего — только этот берег, только эти скалы, только этот остров, который был её домом. Где-то там, за горизонтом, в её памяти, всё ещё лежал Либерио. Разрушенный, дымящийся, кричащий. Город, который они превратили в ад. Город, где погибло столько невинных. Город, где умерла Саша. Внизу, на посадочной площадке, их уже ждали. Солдаты Гарнизона и Военной полиции выстроились ровными шеренгами, и их форма — чистая, выглаженная, с иголочки, совсем не похожая на ту, что была на разведчиках после боёв, пропитанная потом, кровью и пороховой гарью — резко контрастировала с общим настроением. Они смотрели на приближающийся корабль с любопытством, с напряжением, с ожиданием, и в их глазах читалось то особенное выражение, которое бывает у людей, наблюдающих за возвращением героев — смесь восхищения, зависти и страха. Кто-то перешёптывался, кто-то вытягивал шеи, пытаясь разглядеть прибывших, кто-то просто стоял, замерев, как статуи. Дот Пиксис и Верховный главнокомандующий Закклай вышли вперёд, отделившись от общей массы. Пиксис — старый, лысый, с вечной трубкой в зубах, которую он не выпускал даже в такие моменты, и дым от неё поднимался в сырой воздух тонкой струйкой, смешиваясь с туманом. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было спокойным и непроницаемым, как всегда. Закклай, высокий и толстый, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом, стоял, заложив руки за спину. Его тёмные, колючие глаза внимательно изучали приближающийся корабль, пытаясь проникнуть за его корпус и увидеть, что скрывается внутри. Как только трап опустился с громким металлическим лязгом и разведчики начали сходить на берег, Пиксис и Закклай направились к Ханджи. — Нас ждёт собрание, — коротко бросил Закклай, даже не здороваясь, не тратя времени на формальности. — Немедленно. Ханджи кивнула — устало, обречённо, с той особенной покорностью человека, который знает, что отдыха не будет, что доклады, допросы и решения начнутся прямо сейчас, не давая даже минуты на то, чтобы перевести дух. Рейну, Леви и Ханджи проводили в большую палатку, разбитую прямо на берегу, в нескольких десятках метров от причала. Брезент был натянут на крепкие деревянные шесты, и внутри пахло сырой тканью, нагретым воздухом и ещё чем-то неуловимо казённым — тем особенным запахом, которым пропахли все военные палатки Парадиза. Посередине стоял длинный стол, грубо сколоченный из досок, заваленный картами и документами, вокруг него — несколько таких же грубых стульев. Закклай и Пиксис вошли следом и сразу же, без предисловий, без раскачки, приступили к допросу. — Как прошло вторжение? — спросил Пиксис, выпуская клубы дыма в спёртый воздух. Дым повис под брезентовым потолком, медленно расползаясь серым облаком. Ханджи вздохнула. Она стояла у стола, опираясь на него руками, и её единственный глаз — карий, живой, но сейчас такой усталый, что, казалось, вот-вот погаснет — обвёл присутствующих, задержался на мгновение на Рейне, потом на Леви, потом снова вернулся к командующим. — Почти по плану, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость человека, который слишком долго нёс на своих плечах тяжёлый груз. — Вся верхушка военных сил Марли уничтожена. Флот затоплен в гавани Либерио. Мы нанесли серьёзный, возможно, сокрушительный удар по их военной мощи. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Мы вернулись практически без жертв. Рейна сжала кулаки. Она стояла у входа в палатку, полуобернувшись к выходу, и смотрела туда, где за брезентовой стеной происходило нечто гораздо более важное, чем все эти доклады и отчёты. Жан и Конни осторожно, бережно, словно боясь разбудить, выносили с корабля тело, укрытое белым саваном. Белая ткань — чистая, новая, специально приготовленная для таких случаев — резко контрастировала с грязью, кровью и потом, покрывавшими всех остальных. Она лежала на самодельных носилках, и ветер трепал её края, приподнимая их, открывая на мгновение то, что Рейна не хотела видеть. Она не видела лица Саши — ткань скрывала всё. Но она знала, что там, под этим белым, холодным, безжизненным покрывалом, лежит та, чей смех ещё неделю назад наполнял эту гавань радостью. Та, кто мечтала о мире, где всем хватит мяса. Та, кто должна была жить. Сердце Рейны сжалось так, что, казалось, вот-вот остановится. Боль была невыносимой, почти осязаемой, словно её можно было потрогать. Она сдавила грудь железной хваткой, лишая дыхания, мыслей и жизни. — Практически без жертв, — повторила она про себя, и эти слова обожгли горло горькой, ядовитой насмешкой. «Она была жертвой. Она была нашей жертвой. И её смерть не отменить никакими словами». Ханджи тем временем продолжала докладывать, и её голос звучал ровно, деловито, словно она читала скучный отчёт о проделанной работе. В палатку ввели Фалько и Габи. Двое детей — маленькие, испуганные, вжавшие головы в плечи. Габи смотрела в пол, и её тёмные волосы, грязные и спутанные, закрывали лицо полностью, скрывая выражение. Фалько озирался по сторонам с выражением затравленного зверька, его глаза бегали, губы тряслись, руки мелко дрожали. — Эти дети, — объясняла Ханджи. — Элдийцы из Либерио. Они... они последовали за нами. Она помолчала, подбирая слова. — Убили Лобова. И поднялись на борт по его УПМ. — Убили? — переспросил Закклай, и в его голосе прозвучал интерес — холодный, изучающий, опасный. — Дети? — Дети, — подтвердила Ханджи. — Им придётся найти какое-то применение. Пока что заключим под стражу. Пусть сидят, пока не решим, что с ними делать. Детей увели. Габи, проходя мимо Рейны, подняла голову на мгновение. Их взгляды встретились — и в глазах девочки Рейна увидела такое, от чего у неё похолодело внутри. Ненависть. Чистая, незамутнённая, абсолютная ненависть. Та самая, с которой она сама когда-то смотрела на Райнера. «Круг замкнулся», — подумала Рейна. — «Мы стали ими». Мимо палатки провели Эрена. Он шёл между двумя солдатами, скованный цепями, с опущенной головой, и длинные чёрные волосы, грязные и спутанные, закрывали его лицо почти полностью. Одежда была рваной, в пятнах — тёмных, бурых, страшных. Он не поднимал головы, не смотрел по сторонам, не реагировал ни на что. — Эрена Йегера решено поместить в темницу в Тросте, — сказала Ханджи. — До дальнейшего разбирательства. Пусть сидит и думает о том, что натворил. — А второй? — спросил Пиксис, кивая в сторону, где держали Зика. — Зик Йегер будет находиться под надзором Леви и Рейны, — ответила Ханджи. — И лучших солдат Разведкорпуса. В лесу гигантских деревьев. Там безопасно. И надёжно. Пиксис выпустил очередное облако дыма, и оно поплыло к потолку, смешиваясь с общим туманом. — Что нам делать дальше? — спросил он прямо, без обиняков. — Какой план? Что вы предлагаете? Ханджи помолчала, собираясь с мыслями. — Я пока не знаю, — призналась она, и в этом признании было столько горечи, что, казалось, ею можно было наполнить всю эту палатку до краёв. — Но нам нужно мобилизовать все военные ресурсы Парадиза. Все до одного. Марлийцы могут оправиться от нашей атаки быстрее, чем мы думаем. У них есть ресурсы, есть армия, есть ненависть. И тогда они нападут на остров. Мы должны быть готовы. Любой ценой. Рейна оторвала взгляд от савана, который уже скрылся за поворотом, унесённый Жаном и Конни к месту, где готовили временное захоронение, и повернулась к собравшимся. — Нам нужно понять, чего хочет Эрен, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, безжизненно, словно из глубокого колодца. Закклай покачал головой — медленно, скептически. — Он ясно дал понять, что будет следовать плану своего брата. Чего ж ещё понимать? Всё очевидно. Он выбрал сторону. Он выбрал путь. Наше дело — контролировать его, чтобы он не натворил ещё больших глупостей. Рейна промолчала. Она смотрела на Закклая, на Пиксиса, на Ханджи, на Леви, и внутри неё поднималась волна протеста, которую она с трудом подавляла. «Вы не знаете его. Не видели его глаз. Не слышали его голоса. За этим стоит нечто большее. Это не просто слепое следование плану. Здесь есть нечто, чего мы не понимаем». Но она ничего не сказала. Слишком устала. Слишком была опустошена. Слишком много смертей за плечами. Слишком много боли внутри, чтобы спорить, доказывать, убеждать. Она просто стояла и смотрела, как решается судьба мира, и думала о том, что где-то там, за стенами этой палатки, под белым саваном лежит Саша, и её глаза больше никогда не откроются. Совет закончился. Слова ещё висели в спёртом воздухе палатки, тяжёлые, как намокший брезент, но люди уже начинали расходиться, каждый со своей ношей, со своими мыслями, со своей болью. Закклай и Пиксис переговаривались вполголоса у выхода, обсуждая детали мобилизации. Ханджи стояла у стола, склонившись над картами, и её единственный глаз лихорадочно бегал по линиям и пометкам, словно она пыталась найти ответы там, где их не было. Рейна вышла из палатки первой. Свежий, влажный воздух с запахом моря и дождя ударил в лицо. Она закрыла глаза, позволяя прохладе наполнить лёгкие и вытеснить духоту. Мелкий, почти невесомый дождь оседал на коже холодной плёнкой, смешиваясь с пылью и гарью. Казалось, они въелись в неё за последние дни. Она сделала несколько шагов от палатки, остановилась и просто стояла под этим дождём, чувствуя, как капли стекают по лицу, по шее, за воротник. Это было почти приятно — ощущать что-то кроме той ледяной пустоты, что поселилась внутри после смерти Саши. — Капитан Аккерман? Голос прозвучал неожиданно близко, и Рейна вздрогнула, открывая глаза. Перед ней стоял молодой солдат Военной полиции — высокий, светловолосый, с аккуратной, с иголочки, формой и вежливым, почтительным выражением лица. Его мундир был безупречен, пуговицы начищены до блеска, и на фоне усталых, измученных разведчиков он казался пришельцем из другого мира — мира, где ещё существовали порядок, дисциплина и нормальная жизнь. В руках он держал конверт — обычный, бумажный, чуть влажный от дождя. — Вам письмо, — сказал солдат, протягивая конверт. — От некой Кристы Ленц. Рейна замерла. Криста Ленц. Это имя ударило в самое сердце, вырвав из забытья, из оцепенения, из того состояния полусна, в котором она находилась последние часы. Криста Ленц — имя, которое никто не использовал уже много лет. Имя, под которым Хистория когда-то скрывалась в кадетском корпусе, притворяясь тихой, безобидной, незаметной девочкой. Имя, которое значило для них всех что-то важное — память о тех временах, когда всё было проще, когда враги были только за Стенами, когда они все были просто детьми, мечтающими о будущем. Почему Хистория решила подписаться этим именем? Почему не написала прямо, как королева, как подруга, как та, кого они знали все эти годы? Почему выбрала именно это имя — имя той девочки, которой больше не существовало? Тревога холодной змеёй заползла в душу, сжалась там в тугой, болезненный узел. Рейна взяла конверт — бумага была тонкой, дорогой, с лёгким, едва уловимым цветочным ароматом, который почему-то показался ей щемяще знакомым. Она сломала печать — красный сургуч с оттиском, который она не узнала, — и развернула письмо. Почерк был торопливым, нервным, совсем непохожим на тот аккуратный, каллиграфический почерк, которым Хистория обычно подписывала официальные документы. Буквы прыгали, налезали друг на друга, строчки съезжали вниз — словно писавшая очень спешила или очень волновалась. «Рейна, Я понимаю, у тебя сейчас много забот. Знаю, вы недавно вернулись. Но мне нужна ваша помощь. Твоя и твоего отряда. Тех, кому я доверяю. Скоро мне рожать, и я хочу, чтобы в этот момент меня окружали надежные люди. Те, кто не предаст и не продаст. Те, кто будет рядом в любой ситуации. Отправь их ко мне. Тебе самой ехать не обязательно. P.S. Когда всё начнётся — найди меня на ферме.

Твоя Криста».

Рейна перечитала письмо дважды, потом в третий раз, вглядываясь в каждое слово, в каждую букву, пытаясь найти скрытый смысл, разгадать тайну, которая, она чувствовала, скрывалась за этими простыми строчками. «Когда всё начнётся». «Что это значит? Что должно начаться? Роды? Или что-то другое? Что-то, о чём Хистория не могла написать прямо?» «Найди меня на ферме». «На какой ферме? Где? Почему она не написала точнее? Почему оставила эту загадку?» Тревога разрасталась внутри, как ядовитый цветок, распуская лепестки один за другим, заполняя всё существо липким, холодным страхом. — От кого письмо? — раздался голос за спиной. Рейна вздрогнула и обернулась. Леви стоял в двух шагах, прислонившись плечом к столбу палатки, и смотрел на неё своим обычным внимательным, изучающим взглядом. Дождь мочил его чёрные волосы, стекал по лицу, но он, казалось, не замечал этого. — От нашей старой знакомой, — ответила Рейна, убирая письмо во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Леви приподнял бровь, но ничего не сказал. Он умел ждать и умел не задавать лишних вопросов — по крайней мере, до тех пор, пока не придёт время. Рейна отвернулась и начала искать взглядом свой отряд. Они стояли чуть поодаль, у края посадочной площадки, — шесть человек, её гордость, её боль, её ответственность. Эд — светловолосый, вечно взлохмаченный, смотрел на неё с преданностью щенка, который боится, что хозяин уйдёт и не вернётся. Джейн — с добрыми глазами и твёрдым характером, стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо. Клара — надменная снаружи, но такая ранимая внутри, поправляла ремни УПМ, делая вид, что ей всё равно. Эмма — маленькая, незаметная, но такая сильная, замерла чуть в стороне, и только её глаза — тёмные, глубокие — выдавали напряжение. Миша — надёжный, как скала, как тот самый камень, на котором можно строить дом, прикрывал спину Эммы. Ник — вечный шутник, который сейчас был серьёзен, как никогда, сжимал в руках клинок и смотрел куда-то вдаль. Рейна подошла к ним. — Вы поедете к королеве Хистории, — сказала она без предисловий, без лишних слов, глядя каждому в глаза по очереди. — Немедленно. Она нуждается в защите. Клара нахмурилась, и на её красивом лице появилось выражение тревоги. — А вы, капитан? — спросила она. — Вы поедете с нами? Рейна покачала головой. Отрицательно. Твёрдо. Окончательно. — Нет. У меня другая задача. Она обвела взглядом каждого из них — этих детей, ставших ей почти родными. Эд, Джейн, Клара, Эмма, Миша, Ник. Шесть человек, которые доверили ей свои жизни. Шесть человек, которых она обещала защищать. — Берегите её, — сказала Рейна тихо, и в её голосе звучало столько боли, столько нежности, столько страха за них, что у неё самой защипало в глазах. — И берегите себя. Она обняла каждого по очереди. Эда прижала к себе, ощущая, как он дрожит. Джейн погладила по голове, словно ребёнка. Клара, обычно надменная, на мгновение расслабилась в её объятиях. Эмма замерла, прижавшись носом к её плечу. Миша улыбнулся, хотя и грустно, когда она хлопнула его по спине. Ник прошептал: «Мы справимся, капитан. Обещаем». — Скоро увидимся, — шепнула Рейна им на прощание. — Все. Обязательно. Отряд уехал. Рейна смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом дороги, растворяясь в серой дождливой дымке. Она смотрела и чувствовала, как в груди снова заныло — привычное уже чувство потери, расставания, страха за тех, кого любишь. Сколько раз она уже так стояла? Сколько раз провожала кого-то и не знала, увидит ли снова? Слишком много. Слишком много раз. — Всё готово, — раздался голос Леви за спиной. — Карета ждёт. Рейна кивнула, не оборачиваясь. Она пошла за ним. Карета стояла на краю лагеря — тёмная, закрытая, с зарешеченными окнами, больше похожая на тюремный фургон, чем на транспортное средство. Внутри уже сидел Зик — прикованный цепями к скамье, с неизменной блаженной полуулыбкой на лице, которая, казалось, была приклеена к нему навечно. Леви забрался следом и сел напротив пленника, сложив руки на груди и уставившись на него своим тяжёлым, немигающим взглядом. Рейна забралась в карету последней и села рядом с Леви, у самого окна. Дверца захлопнулась, лязгнул засов, и карета тронулась, покачиваясь на ухабах. — ...и я всё думаю, — затянул Зик своим тягучим, насмешливым голосом, который, казалось, специально был создан для того, чтобы раздражать, — почему вы, Аккерманы, такие угрюмые? Это у вас семейное? Или просто жизнь так сложилась? Леви промолчал. — Вот твоя жена, например, — продолжал Зик, кивая на Рейну. — Красивая женщина, сильная, умная. Но с таким лицом, будто весь мир — сплошное разочарование. Ты её когда-нибудь видел улыбающейся? Или у неё мышцы лица атрофировались от постоянного недовольства? — Заткнись, — коротко бросил Леви. — А ты, Рейна? — Зик повернулся к ней. — Что скажешь? Не хочешь присоединиться к нашей беседе? Скрасить дорогу? Рейна не ответила. Она не слушала их. Совсем. Она прислонилась виском к холодному стеклу — мокрому, запотевшему от дыхания, с каплями дождя, стекающими по внешней стороне, — и смотрела, как за окном проплывают знакомые пейзажи. Холмы, покрытые лесом. Поля, ещё не засеянные, тёмные и мокрые. Редкие деревни с приземистыми домиками, из труб которых поднимался дым — люди жили своей обычной жизнью, не зная, какая буря надвигается на них. Голоса Леви и Зика доносились до неё словно сквозь толстый слой ваты — приглушённые, далёкие, неважные. Она слышала их, но не слушала. Они были где-то там, в другом мире, а она была здесь — в своей голове, в своих мыслях, в своей тревоге. Письмо жгло карман. «Когда всё начнётся». «Что это значит?» Рейна перебирала в памяти все возможные варианты, все сценарии, все догадки. Начаться могли роды — это самое простое, самое очевидное. Но почему тогда такая таинственность? Почему вымышленное имя? Почему намёки вместо прямых указаний? Начаться мог мятеж. Может быть, Хистория знала что-то? Может быть, она была в курсе его планов? Может быть, она просила защиты не от родов, а от того, что должно было последовать за возвращением Эрена на остров? Начаться могла война. Марлийцы могли оправиться быстрее, чем они думали. Флот мог быть не полностью уничтожен. Армия могла уже грузиться на корабли. Начаться могло что-то ещё. Что-то, о чём Рейна даже не догадывалась. Что-то, что Хистория не могла доверить бумаге. «Найди меня на ферме». «На какой ферме? Где искать? Почему она не написала точнее?» Тревога росла, расползалась внутри, как ядовитый туман, заполняя каждую клеточку, каждую мысль, каждое чувство. Рейна сжимала и разжимала кулаки, пытаясь успокоиться, пытаясь мыслить рационально, но это плохо удавалось. — ...и если бы вы были чуть более дальновидны, — тянул Зик где-то на заднем плане, — то поняли бы, что мой план — единственный способ спасти элдийцев... — Я сказал, заткнись, — оборвал его Леви. Рейна закрыла глаза. Стекло под виском было холодным, твёрдым, незыблемым. Карета покачивалась, убаюкивала, уносила её всё дальше от берега, от корабля, от Саши, от всего, что случилось. А в голове пульсировала одна и та же фраза, въедалась в мозг, не давала покоя: «Когда всё начнётся — найди меня на ферме». «Что ты знаешь, Хистория? Что ты скрываешь? Чего ты боишься?» Рейна открыла глаза и снова посмотрела в окно. Дождь усилился. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз мутными ручьями, искажая реальность, делая её зыбкой, нереальной, почти сюрреалистичной. Где-то там, в этой пелене, скрывалась ферма. И ответы. И новая боль. Она чувствовала это.

***

Место, где решено было держать Зика, находилось глубоко в лесу гигантских деревьев, в той самой чаще, куда даже самые отчаянные охотники заходили редко и с опаской. Огромные секвойи — живые исполины, пережившие, казалось, само время, — уходили стволами в самое небо, такое высокое, что, задирая голову, невозможно было разглядеть, где кончаются их кроны. Они терялись где-то в облаках, в серой дымке, в бесконечности, создавая внизу вечный, таинственный полумрак, который не разгоняло даже полуденное солнце. Воздух здесь пах хвоей, сыростью и чем-то древним, первозданным — тем особенным запахом, который бывает только в местах, куда редко ступает нога человека. Толстый слой опавшей хвои пружинил под ногами, заглушая шаги, и тишина стояла такая, что, казалось, слышно было, как дышит сам лес. Вместе с разведчиками прибыли целые ящики с вином — подарок от какого-то щедрого спонсора, решившего поддержать боевой дух солдат после тяжёлой операции. Ящики были тяжёлыми, деревянными, с грубо набитыми крышками, и их выгружали из повозок с особой осторожностью, словно внутри было не вино, а взрывчатка. Рейна стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу одной из секвой, и наблюдала за происходящим безучастным, отсутствующим взглядом. Она слышала, как разведчики — её солдаты, солдаты Леви, все те, кто должен был охранять Зика в этом забытом богами месте, — обступили ящики, и их голоса, оживлённые, почти радостные, резко контрастировали с той гнетущей тишиной, что царила в её душе. — Пожалуйста, оставьте вино! — умоляли они, обступив ящики со всех сторон, и в их голосах звучала такая надежда, такая детская, почти трогательная радость, что у Рейны на мгновение сжалось сердце. — Мы заслужили! После всего, что было! После Либерио! После всего этого ада! — Мы даже не пробовали нормального вина уже полгода! — вторил другой голос. — Капитан Леви, ну пожалуйста! — Это глупая затея, — проворчал Леви, появляясь из-за повозки, и в его голосе не было обычной твёрдости, только усталая обречённость человека, который понимает, что спорить бесполезно. — Вы тут перепьётесь, проспите всё на свете, и Зик сбежит, пока вы будете дрыхнуть без задних ног. — Не проспим! — хором заверили его разведчики. — Обещаем! Мы просто чуть-чуть! Для настроения! Для боевого духа! Леви вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, который сдаётся под натиском превосходящих сил. — Ладно, — махнул он рукой. — Но если я увижу, что кто-то не может стоять на посту, если хоть один из вас пропустит смену караула — вино полетит в реку. Всё. Целиком. Поняли? — Поняли! Спасибо, капитан! Рейна не принимала участия в споре. Она стояла в стороне, прислонившись к дереву, и медленно оглядывала их новое пристанище — это место, в котором неизвестно сколько им придётся провести. Дни? Недели? Месяцы? Никто не знал. Никто не мог сказать. Деревья — огромные, величественные, равнодушные. Их стволы, в обхвате толщиной с небольшие дома, уходили вверх, к небу, и на них, на разной высоте, были сооружены наспех сколоченные навесы, платформы, лестницы — всё, что требовалось для временного лагеря. Внизу, у подножия, горело несколько костров, дым от которых поднимался к кронам и терялся там, в вышине. Палатки — серые, неприметные — стояли в тени, почти сливаясь с корой деревьев. Сваленные в кучу припасы, ящики с провизией, оружием, боеприпасами. Всё просто, грубо, временно. Всё говорило о том, что они здесь надолго. Зик сидел на большом камне у одного из костров, прикованный цепью к вбитому в землю металлическому столбу, который, кажется, специально привезли для этой цели. Он сидел, откинувшись назад, и его светлые волосы, грязные и спутанные, падали на лицо. Но даже в этом положении, даже будучи пленником, даже прикованный, он умудрялся выглядеть так, словно был здесь хозяином, а они — непрошеными гостями. Рейна чувствовала его взгляд. Тяжёлый, изучающий, с хитринкой — он буравил её, пытаясь проникнуть в самые потаённые мысли, найти слабое место, уязвимость. Она не оборачивалась, но кожей чувствовала этот взгляд, и от него по спине бежали мурашки. — Капитан Аккерман, — раздался наконец его голос — тягучий, насмешливый, с теми особенными интонациями, которые, казалось, были созданы специально для того, чтобы выводить из себя. Рейна медленно повернула голову. Зик смотрел на неё исподлобья, из-под нависших светлых прядей, и в его глазах — этих странных, прозрачных, почти бесцветных глазах — плясали чёртики. — Когда мне уже будет разрешено увидеть Эрена? — спросил он, и в его голосе не было ни капли той подобострастной вежливости, с которой обычно обращаются к тюремщикам. Только спокойное, уверенное требование. Рейна нехотя отвела взгляд от леса и посмотрела на него. На этого человека, из-за которого погибло столько её товарищей. На этого человека, по чьему плану они отправились в Либерио. На этого человека, на чьих руках была кровь Эрвина Смита. — Не скоро, — ответила она коротко, сухо, давая понять, что разговор окончен, даже не начавшись. — И почему же? — Зик склонил голову набок, изображая искреннее недоумение. — Мне казалось, я имею право знать, что происходит с моим братом. — Сейчас идёт разбирательство по делу младшего Йегера, — процедила Рейна сквозь зубы. — Военный трибунал. Допросы. Следствие. Всё это требует времени. Зик усмехнулся — криво, насмешливо, с откровенным превосходством. — Эрен спасает остров, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особенная, почти отеческая гордость, от которой у Рейны всё внутри переворачивалось. — Он делает то, что должен. А вы, вместо того чтобы помочь, вместо того чтобы поддержать, сажаете его в темницу и устраиваете какие-то дурацкие разбирательства. Рейна резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул такой гнев, что даже Зик на мгновение опешил. — То, как Эрен «спасает» остров, — прошипела она, чеканя каждое слово, — аморально. Ты слышишь? Аморально. Он убивает людей. Он разрушает города. Он превращает мирных жителей в пепел. И я не буду ничего обсуждать с тобой. Ничего. Она развернулась, не дожидаясь ответа, активировала УПМ и взмыла вверх. Газ зашипел, механизмы пришли в движение, и через мгновение Рейна уже летела между гигантских стволов, всё выше и выше, прочь от этого человека, прочь от его насмешек, прочь от его правды, которую она не хотела слышать. Она поднималась всё выше, и воздух становился холоднее, прозрачнее, чище. Внизу оставался лагерь — маленькие фигурки людей, костры, палатки, ящики с вином. Всё это становилось всё меньше, всё незначительнее, всё дальше. Рейна приземлилась на одну из самых высоких веток — широкую, надёжную, поросшую мхом и лишайником. Отсюда открывался потрясающий вид: на лес, на лагерь, на их временную тюрьму для опасного зверя. Она стояла на ветке, держась одной рукой за ствол, и медленно обводила взглядом окрестности. Лес простирался до самого горизонта — бескрайнее зелёное море, в котором тонули все звуки, все крики, вся боль. Где-то там, далеко-далеко, за этим лесом, лежала Шиганшина. Где-то там был Эрен. Где-то там были ответы. А здесь, внизу, был Зик. И Леви. И её долг. Рейна глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, пытаясь успокоиться, пытаясь понять, что делать дальше. Внизу, в лагере, разведчики уже открывали ящики с вином, и до неё доносились обрывки их весёлых голосов. Леви стоял у костра, скрестив руки на груди, и наблюдал за ними с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего, если кто-то нарушит его приказ. А Зик сидел на своём камне, прикованный цепью, и смотрел вверх, туда, где на ветке замерла Рейна. Она видела его лицо — даже с такого расстояния, даже в этом полумраке, она видела его улыбку. И от этой улыбки ей стало холодно.

***

Прошел месяц. Месяц с того момента, как они обосновались в этом лесу гигантских деревьев, и время здесь, казалось, текло иначе — медленно, тягуче, почти незаметно, словно сам лес сопротивлялся любым переменам, застыв в вечном первозданном покое. Дни сменялись ночами, ночи — днями, и в этом монотонном круговороте разведчики постепенно начали терять счёт времени, погружаясь в то особое состояние полусна, когда реальность смешивается с забытьём, а мысли становятся вязкими и тяжёлыми, как патока. Все маялись. Кто-то играл в карты, перекидываясь затёртыми до дыр колодами, и их возгласы — то радостные, то разочарованные — эхом разносились между стволами. Кто-то тренировался, в одиночку или в парах, оттачивая приёмы, которые, казалось, уже были выучены до автоматизма. Кто-то просто валялся на траве, уставившись в небо, и следил за медленно плывущими облаками, пока глаза не начинали слипаться. Даже вечное ворчание Леви по поводу порядка и дисциплины не могло разогнать эту тягучую, всепроникающую скуку. Боевой дух падал. Это чувствовалось во всём — в том, как лениво солдаты вставали по утрам, как нехотя выполняли свои обязанности, как всё чаще поглядывали на ящики с вином, которые Леви, скрепя сердце, разрешил оставить, но велел не трогать без особого распоряжения. Рейна, Леви и Зик сидели у костра. Вечер опускался на лес медленно, окрашивая небо в глубокие багровые тона, которые постепенно тускнели, уступая место густой, непроглядной синеве. Костер горел ровно, и его пламя — живое, тёплое, уютное — отбрасывало на лица сидящих причудливые тени, делая их то моложе, то старше, то чужими, то почти родными. Леви сидел на поваленном стволе, положив локти на колени, и смотрел на Зика с тем особенным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он имел дело с этим человеком — смесь презрения, настороженности и плохо скрываемого любопытства. Зик, прикованный цепью к своему столбу, расположился напротив, и на его лице играла привычная блаженная полуулыбка, которая, казалось, была его единственным выражением лица. — ...И вот я всё думаю, Леви, — тянул Зик своим тягучим, насмешливым голосом, который за две недели успел въесться в мозг каждому, кто имел несчастье находиться поблизости, — почему ты такой нелюдимый? С вечно недовольным лицом. Смотришь на всех как на мошек. Леви промолчал, только желваки на его лице заходили сильнее. — Ты правда хочешь меня убить, капитан? — не унимался Зик. — Сидишь и мечтаешь вспороть меня своими клинками. — Как ты догадался? — коротко бросил Леви, даже не повышая голоса. Это было сказано так, как говорят о чём-то само собой разумеющемся, не требующем доказательств. — А ты, Рейна? — Зик повернулся к ней, и в его глазах зажглись те самые хитринки, которые предвещали очередную попытку втянуть её в разговор. — Что скажешь? Тоже мечтаешь о моей смерти? Рейна сидела чуть поодаль, на грубо сколоченном ящике, и читала книгу. Старую, потрёпанную, с пожелтевшими страницами и выцветшим переплётом — единственное развлечение, которое она себе позволяла в этом забытом богами месте. Книга была подарком Леви на один из прошлых дней рождения — сборник стихов какого-то давно умершего поэта, чьё имя она уже успела забыть, но строки, полные печали и красоты, отзывались в душе чем-то щемяще знакомым. Она даже не подняла головы. — Всё читаешь... — усмехнулся Зик. — Интересная книга? Любовный роман? Приключения? Или, может быть, философский трактат о смысле жизни? Рейна молча перевернула страницу. — Дай угадаю, — продолжал доканывать Зик. — Ты читаешь что-то глубокое и печальное. Что-то о бренности бытия, о неизбежности смерти, о тщетности всех наших усилий. Я прав? — Зик, — Рейна подняла на него глаза, и в этом взгляде было столько ледяного холода, что даже он на мгновение опешил. — Если ты не замолчишь, я лично заткну тебе рот кляпом. Из самой грязной тряпки, которую смогу найти. Обещаю. Зик улыбнулся — довольно, оценивающе, словно получил подтверждение какой-то своей теории. — Огонь, — сказал он. — Не пропал. Это хорошо. Рейна вернулась к книге, и в лесу снова повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием костра и редкими возгласами солдат, игравших в карты где-то в отдалении. Так прошло ещё несколько минут. Может, час. Время здесь текло незаметно. А потом тишину разорвал топот копыт. Звук приближался быстро — кто-то скакал во весь опор, не жалея лошади, и этот звук, такой неожиданный, такой резкий после месяца монотонного покоя, заставил всех вздрогнуть и обернуться. Из-за деревьев вылетел всадник — солдат Гарнизона в пыльной форме, с взмыленной лошадью и перекошенным от напряжения лицом. Он осадил коня прямо у костра, едва не сбив с ног подскочившего солдата, и спрыгнул на землю, даже не дожидаясь, пока лошадь остановится полностью. — Срочная депеша! — выкрикнул он, размахивая конвертом. — Командованию! Немедленно! Рейна и Леви вскочили одновременно, словно подброшенные пружиной. Книга полетела на землю, забытая, неважная, ненужная. Солдаты, которые ещё минуту назад скучали и маялись, мгновенно пришли в оживление. Карты были брошены, тренировки забыты, все взгляды устремились к прибывшему. В воздухе запахло чем-то важным, чем-то, что должно было изменить всё. Зик навострил уши, подавшись вперёд, насколько позволяли цепи, и в его глазах зажёгся тот особый, хищный интерес, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о чём-то, что могло повлиять на его планы. Леви, Рейна и солдат поднялись на самую высокую ветку — ту самую, где Рейна любила сидеть в одиночестве, глядя на бескрайнее море леса. Отсюда их никто не мог подслушать — ни любопытные солдаты, ни, что важнее, Зик с его острым слухом и умением выуживать информацию из пустоты. Солдат протянул депешу дрожащей рукой. Его лицо было бледным, на лбу выступили капли пота, и дышал он тяжело, словно бежал всю дорогу, а не скакал на лошади. — Что там? — спросил Леви, принимая конверт. — Эрен Йегер... — выдохнул солдат. — Он сбежал из тюрьмы. Командующий Закклай убит йегеристами. Рейна замерла. Слова ударили в самое сердце, вышибая воздух из лёгких. — Что? — переспросила она, и голос её прозвучал хрипло, чуждо. — Сбежал, — повторил солдат. — Два дня назад. Среди солдат произошёл мятеж. Многие примкнули к нему. Ситуация нестабильная. Командование требует, чтобы вы были готовы к любым неожиданностям. Рейна слушала, и каждое слово врезалось в сознание, как удар молота. Эрен сбежал. Мятеж. Хаос. Началось... Она повернулась к Леви, и в её глазах — тёмно-синих, обычно таких спокойных — сейчас горел тот самый огонь, который появлялся только в минуты наивысшего напряжения. — Леви, — сказала она, и голос её звучал твёрдо, несмотря на то, что внутри всё дрожало. — Мне надо к Эрену. Леви нахмурился. — Рейна... — Я знаю, где его искать, — перебила она. — Это мой единственный шанс. Единственный шанс понять, что с ним происходит. Поговорить с ним по-настоящему. Узнать, что у него в голове. Больше откладывать нельзя. Если я не сделаю это сейчас — будет поздно. Она шагнула к нему, взяла его за руки. — Пожалуйста, Леви. Отпусти меня. Леви молчал. Он смотрел на неё — на свою жену, на самого близкого человека, на ту, без которой не представлял своей жизни, — и в его глазах боролись страх и понимание, долг и любовь. Мгновение. Другое. — Хорошо, — сказал он наконец. — Езжай. Рейна выдохнула — облегчённо, благодарно, — и они начали спускаться вниз. На земле Рейна сразу направилась к своему коню. Сириус, серый жеребец, которого Леви подарил ей после возвращения Эрена, украденного Райнером и Бертольдом, стоял в импровизированном загоне отдельно от других лошадей. Он узнал свою хозяйку, всхрапнул и тряхнул гривой. Рейна действовала быстро, привычно, без лишних движений. Седло, уздечка, подпруга — всё было сделано за считанные минуты, руки работали сами, на автомате, пока мысли были заняты другим. — Откуда ты знаешь, куда он мог пойти? — спросил Леви, подходя ближе. Рейна обернулась к нему и кисло улыбнулась — той самой улыбкой, о которой Зик говорил, что она у неё атрофировалась. — Это легко, — ответила она. — Эрен вернётся домой. В Шиганшину. Туда, где всё началось. Я бы сделала так же. Нас связывает наш родной город. Там, где мы потеряли всё. Леви кивнул. Он подошёл к ней вплотную, обнял — крепко, сильно, прижимая к себе так, словно боялся, что это в последний раз. — Береги себя, — сказал он, и в его голосе звучало столько боли, столько любви, столько страха за неё, что у Рейны сердце сжалось. Он поцеловал её в лоб — нежно, бережно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Рейна прижалась к его груди на мгновение, вдыхая знакомый, родной запах, чувствуя тепло его тела, биение его сердца. — Ты тоже не спускай глаз с Зика, — прошептала она. — Он опасен. Он всегда что-то задумывает. — Знаю. Она отстранилась, вскочила в седло, бросила последний взгляд на Леви — взгляд, полный такой любви, что у него всё перевернулось внутри, — и пришпорила коня. Сириус рванул в ночь. Рейна мчалась сквозь лес, сквозь темноту, сквозь время, и ветер свистел в ушах, слёзы — от ветра ли, от страха ли, от отчаяния — текли по щекам, но она не замечала ничего. Только дорога. Только цель. Только надежда. Леви смотрел ей вслед, пока её силуэт не скрылся за деревьями. Потом глубоко вздохнул и вернулся к костру. Зик сидел на своём камне, прикованный цепью, и смотрел на него с тем особенным выражением, которое появлялось у него, когда он понимал, что происходит что-то важное. — Что-то случилось? — спросил он, и в его голосе звучало неподдельное любопытство. Леви сел на своё место, взял в руки книгу, которую Рейна обронила, и открыл её на той странице, где она остановилась. — Ничего, — коротко бросил он. — Сиди и молчи. А Рейна мчалась к Шиганшине. К дому. К Эрену. К ответам, которые она должна была получить. «Пожалуйста, будь там», — молила она про себя, вглядываясь в темноту. — «Пожалуйста, дай нам поговорить. В этот раз — по-настоящему. А если не захочешь... Я заставлю». Луна освещала ей путь, и тень всадницы неслась по земле, обгоняя ветер.