Часть 3. Утро господина Шинадзугавы II

***

— Куда схожу?.. — На прогулку, конечно же! — восторженно повторила она, а затем не менее радостно добавила, взмахивая рукой к своему саду и небу: — Вы только поглядите, какая чудесная сегодня погода! Мы просто обязаны провести этот день с пользой! — после Канаэ обернулась, словно намеренно не замечая поникшего лица Шинадзугавы и спросила: — Что думаете? — Прогулка… ты серьёзно?.. К слову, Санеми страсть как не любил прогулки. С тех пор, как он остался совсем один в столь раннем возрасте, Шинадзугава всей душой возненавидел этот до зевоты наискучнейший досуг. — Да, а что не так? — Канаэ же его не понимала и истинной причины не знала, — Я считаю, что это прекрасная идея, чтобы провести сегодняшний день с пользой! Тем более, что вам в вашем состоянии полезен свежий воздух… Внутренне она чувствовала — что-то ему не нравилось, и потому терпеливо, но с замершим от волнения сердцем ждала ответа, которого почему-то так долго не было… Конечно, у Санеми был выбор остаться в поместье и тренироваться дальше, но Кочо всей душой желала, чтобы он провёл этот день с вместе с ней… И мужчина до сих пор молчал, но с настолько омрачённым лицом, будто над ним нависла целая туча, а после сквозь силу холодно произнёс: — Я не пойду. И отвёл глаза вбок, склонив туда же и голову. Санеми снова отказывался глядеть на Канаэ, даже сел чуть поодаль, лишь бы не продолжать начатую тему. Нетрудно было догадаться — его ответ сильно её расстроил. Об этом говорило всё: и пропавшая с губ улыбка, и потускневший блеск в глазах, и опущенные плечи… да что там, цвет её лица и вовсе стал бледнее, сродни с белым снегом, каким был усыпан весь сад. — Почему вы не хотите идти?.. — и вот, спустя несколько долгих утомительных секунд молчания спокойно спросила она, не поднимая головы, — Вам просто лень? Или вы настолько обязательны, что не хотите пропускать ненавистную вам тренировку?.. Санеми же тяжело вздыхал, говорил слишком отстранённо: — Просто не хочу и всё. — И всё?! — тогда Кочо не выдержала, яро всплеснула руками и сорвалась на те эмоции, показывать которых не хотела… И ей тотчас стало совестно, отчасти стыдно, и она затихла, смиренно сложив ладони на коленях, прокашлялась и спросила: — Просто нет желания?.. — Нет желания… — казалось, что её наивные вопросы уже начинали порядком ему надоедать… — Или у меня на любой отказ должно быть оправдание?!.. — Нет, просто… — разговор с Санеми давался особенно сложно, когда он вёл себя так необъяснимо странно. Порой даже с демонами наладить контакт было проще, чем с ним, и это особенно её огорчало, — …Просто вы вмиг стали так грубы и холодны от одной простой просьбы, и я всего лишь хочу узнать причину. Тогда мужчина прикрыл глаза, приставив пальцы к нахмуренным бровям, и скучающе произнёс на выдохе: — Причину?.. — теперь его голос звучал не столько раздраженно, сколько опечаленно. Что-то его гложило, и Канаэ слышала это в его хмуром тоне, — Да нет причины… просто не люблю, — и всё же, как бы там ни было, ему не хотелось огорчать Кочо ещё больше, поэтому мужчина быстро придумал себе оправдание: — Я лучше убью весь день на тренировку и устану, как чёрт, или пролежу весь день в постели, чем буду без дела слоняться по улице… Канаэ долго не могла подобрать нужных слов, но не злилась на пылкого Шинадзугаву и ныне спокойными глазами уже в который раз рассматривала свой сад. Казалось, прекрасный пейзаж спасал её душу, когда совладать с собой было так сложно… — Ясно… — тогда едва приоткрывая губ прошептала она и вновь осторожно облокотилась на его плечи, — Я не в силах уговорить вас или заставить, господин Шинадзугава, дело ваше… Только Канао была бы рада видеть вас… Её слова удивили немного оттаявшего к тому времени Санеми: — Она тоже пойдёт? — Да, — без промедлений подтвердила Кочо, — Я обязательно возьму её с собой. Канао должна понять, что значит находиться в кругу людей, которые её не обидят, и прогулка прекрасный шанс ей это показать. И что-что, а нелюдимость Канао расстраивала Канаэ намного больше, чем резкая грубость Шинадзугавы. Сколько месяцев прошло, а девочка ведёт себя всё так же холодно и равнодушно, отчасти дико. Совсем не улыбается и заговаривает с сёстрами только тогда, когда раз в несколько месяцев хочет чего-то попросить… бедное измученное дитя, к которому Кочо испытывала особенные чувства. — А она что, до сих пор считает себя дикаркой?.. — по правде говоря, Санеми совсем не понимал эту молчаливую девчонку и потому всякий раз удивлялся терпению Канаэ, которая могла разговаривать с ней битый час, зная, что ответа так и не получит… — Столько живёт в поместье и до сих пор не привыкла?.. — Не называйте её так! — тут же прозвучало с укором в ответ так громко, что сама Канаэ, казалось, испугалась от своих слов, — Она слишком много страдала, и потому я хочу помочь ей, изменить её мнение о людях и жизни… Показать, что мир не так уж плох и сер, каким ей кажется… Боль Канао оседала в сердце Канаэ ещё более страшной тяготой, стоило только вспомнить, через что прошла эта маленькая девочка, не способная заплакать… — И разве это не бессмысленно?.. — тогда с полным равнодушием спрашивал Санеми, не понимая стремления Канаэ что-то изменить… — Мамкой тебе всё равно для неё не стать. А если так хочется с детьми понянчиться — заведи собственных… ей богу, девчонку уже ничто не исправит. Она полностью разочаровалась в людях и это не искоренить… — он не пытался её переубедить, всего-то хотел открыть глаза истине и снять с неё розовые очки, — Пойми, Канаэ, ты дуешь в одну дудку и топчешься на месте вот уже несколько месяцев… Разве тебе это нравится? И не было для чувственной Канаэ ничего больнее, чем суровая правда, высказанная прямо в глаза… С каждым новым словом, какое доходило до её ушей, лицо девушки мрачнело, а взгляд пустел, будто в нём и вовсе никогда не было жизни… И хоть она прекрасно понимала, что Санеми был прав, от этого становилось ещё тяжелее. — Перестаньте!.. — тогда яро воскликнула Канаэ в несвойственной для себя манере, разом заткнув ошарашенного громкостью её голоса Шинадзугаву, а затем в чувствах отодвинулась, как и он от неё когда-то, и продолжила: — Я не пытаюсь заменить ей мать и никогда не пыталась… Просто… — в горле словно вставал ком, дыхание затруднялось, стоило только достать этот «камень со дна», — Просто кто, если не я ещё поможет ей?.. Шинобу тоже, как и вы, считает, что Канао безнадёжна. Только Аой время от времени старается её разговорить, но безуспешно… — продолжала она с жаром, будто и вовсе вся сгорала изнутри, — Но я не брошу её и всё равно продолжу… Продолжу, даже если это не имеет смысла… Я хочу, чтобы она выросла счастливой. Хочу, чтобы научилась любить… Возможно не меня и не Шинобу, но кого-то другого, кто будет мил её сердцу… Наконец, с большим трудом закончила она, всё ещё перебарывая бурю в своей душе, а после взглянула на Санеми странным взглядом, какой тот ещё ни разу не встречал… И сердце мужчины сжалось, как от сильного натиска, когда он заметил мокрый блеск в её глазах и то, как беззащитно подрагивали её пальцы… Канаэ была сильной девушкой. Безусловно сильной и непоколебимой, но от этого не оставалось и следа, когда речь заходила о чём-то, что было способно убить её без ножа — Канао. Тогда он понял, что Канаэ держалась из последних сил, чтобы не заплакать. Санеми понял, что сам того не желая, задел её за живое… И что-то дрогнуло в его душе и отдалось странным неприятным чувством, когда тот снова постарался приобнять её за плечи… Словно кислое и холодное послевкусие, виной которому был он сам. И дело было то ли в неумении Санеми понимать чужую боль, то ли в самой Канаэ… мужчина так и не смог понять. — Ну, ну… ладно тебе… Я же не со злом… — слова так и не лезли на язык, когда ему хотелось перед кем-то извиниться, и оттого тот не мог ничего более, кроме как глядеть на Кочо растерянным взглядом, — И я понимаю… понимаю, что эта девчонка дорога тебе. И пока Санеми всё пытался поймать хоть один короткий взор, Канаэ, казалось, больше не хотела на него смотреть. Нарочно прятала свой взгляд, медленно опуская его вниз, будто ей было неприятно глядеть ему в глаза после тех грубых слов о Канао, которую Кочо любила всем сердцем. В ответ на его жалкую попытку извиниться последовала лишь тишина. Канаэ не проронила ни слова, и оттого Санеми стало ещё хуже. Казалось, у него на душе никогда не было настолько пусто. Разговаривать с женщинами для него — та ещё наука, а загладить вину перед ними и вовсе невыполнимая миссия. — Канаэ… — медленно и неспеша срывалось с его уст, пока он плавно касался её бледных пальцев. Санеми отчаянно старался до неё достучаться… — Не молчи и поговори со мной. Не прикидывайся, будто не слышишь. Сама же говорила, что не можешь продолжать разговор, когда в ответ тишина… И по мере того, как мужчина это проговаривал, становился к ней всё ближе и ближе, в то время как Канаэ лишь отстранялась, намеренно убирая голову, однако его это не останавливало, и уже совсем скоро Санеми смог дотянуться губами до её уха, чтобы прошептать: — Канаэ, прошу… Обещаю, что больше ни слова не скажу о твоей любимой Канао, клянусь… только перестань молчать. И вроде бы Санеми мог на этом поставить точку, но в самый последний момент решился поцеловать девушку в висок… точнее, легонько коснуться губами её виска — большего Шинадзугава себе позволить не мог. Однако это касание было таким мягким и чувственным, что Канаэ вздрогнула в удивлении, пока Санеми с трепетом продолжал ждать её ответа… И когда сердце его забилось чаще от утомительного ожидания, и он, уж было, подумал, что Канаэ больше никогда с ним не заговорит, вдруг прозвучало тихое: — Я не злюсь на вас, господин Шинадзугава. Казалось, в этих словах не было ничего кроме странного безразличия, но для Санеми они стали лучом среди тёмного неба. Словно камень упал с его плеч, и тогда мужчина спокойно выдохнул… но встревоженность с его лица не ушла. — А тогда чего молчишь? Честное слово, я не хотел тебя обижать… — и только-только Шинадзугава хотел закончить, как вдруг снова резко добавил: — Но больше так не делай! — Вы меня просто неправильно поняли, а уже так встревожились… — иронично прозвучало с её уст, растянувшихся в грустной расстроенной улыбке. Санеми же её слова ввели в заблуждение, отчего тот нахмурился спросил: — В каком смысле неправильно понял?.. — а затем его будто осенило: — Не говори мне, что ты снова прикидываешься, иначе… Однако Канаэ тут же поспешила развеять его сомнения, легонько махнув рукой: — Нет-нет, ни в коем случае, — продолжала она, заправляя выпавшие волосы за ушко, — Разумеется, ваши слова меня задели, но не обидели. Я понимаю, что вы правы, и что местами бываете слишком прямолинейны. Манера речи Канаэ ничуть не менялась, но Санеми уже неконтролируемо смущался, будто готовился получить по заслугам за все свои «проказы», как это было в детстве… — Ну хоть не обижаешься… — на выдохе произнёс он так, словно для него это было единственным облегчением, — Я думал, что ты теперь и вовсе перестанешь со мной разговаривать, как это было тогда, когда я отказывался пить лечебные отвары… бурда самая настоящая, ещё и горькая. Казалось, эти слова наконец-то вызвали у слушающей Канаэ хоть какие-то эмоции, заставив девушку громко заявить: — То была вынужденная мера, иначе вы бы так и не выпили своё лекарство!.. — однако сразу после Канаэ стихла, будто истратила все свои силы, — …Ваше здоровье превыше всего, господин Шинадзугава, и беспокоит оно меня постоянно… Даже сейчас, пока вы сидите рядом и всё никак не можете сходить за шарфом и укутать свою шею. И тогда Санеми тотчас поправил руками ворот своего кимоно так, чтобы оно хоть как-то прикрывало его шею и грудь, словно делая ей одолжение. Подобные запреты, конечно, действовали ему на нервы, но ради её спокойствия приходилось их соблюдать. — Теперь-то довольна?.. — не без издёвки спросил он. — Более чем, — тут же спокойно ответила Канаэ. — И всё-таки, Канаэ, я не понимаю, отчего Канао будет рада меня видеть… я ей что, друг какой? — тут же решил сменить тему Санеми, задав новый вопрос, который интересовал его вот уже несколько минут и скрестил руки на груди. И, по правде говоря, его вопрос заставил Канаэ задуматься… Настолько, что даже выражение её лицо приобрело свойственный задумчивый вид вместе с поднятыми к небу глазами, будто бы там можно было прочесть все ответы. Сказать с ходу ей было сложно, ведь такой вывод девушка сделала лишь основываясь на собственных наблюдениях за младшей сестрой… — Понимаешь… — она даже обратилась к нему на «ты», сама того не замечая, — Я заметила, что Канао становится заметно веселее, когда видит тебя… например, когда вы случайно пересекаетесь на завтраке, она часто смотрит на тебя и уплетает всё в два счёта, а в остальное время подолгу рассиживает перед тарелкой, пока Аой или Шинобу силой не заставят её поесть… Однако для Санеми этой информации было мало, и оттого Шинадзугава скептически оглядывал свою собеседницу: — Звучит странно, тебе так не кажется?.. — после тот легонько склонился к ней, будто хотел рассказать особый секрет, — Ещё бы она не поедала завтрак, как не в себя! Я так же делаю каждое утро… Канаэ же, кажется, раздражало его недоверие, что заставило её снова повысить голос и прервать его, совершенно того не стесняясь: — Да нет же, послушайте! — тут же прозвучало не без строгости, отчего голос Санеми тут же стих, как по команде, — Я думаю, что вы кого-то ей напоминаете… Возможно, брата или сестру, которые у неё когда-то были. Как я поняла, всех тех, кто не погиб от голода, болезни и издевательств родители бедняжки продали в рабство местным торгашам, чтобы прокормиться… до чего жестоко… И тогда она легонько приобняла себя руками так, словно сильно замёрзла и едва ли не дрожала, склонив голову вниз. История малышки Канао трогала девушку до глубины души, стоило только подумать о том, как родители могли с ней обращаться… для Канаэ, которая росла пусть и в маленькой, но любящей семье подобное отношение к детям было дикостью. Такой дикостью, которая тронула даже чёрствого Санеми, отчего ему тотчас стало стыдно за свои выказывания об этой бедной девочке. — Понял… — тогда тихо проговорил он в ответ с мрачным видом, а после тяжело вздохнул. Разумеется, Санеми знал, что такое жестокость. Ещё бы ему не знать! Ведь все страшные воспоминания из детства, когда пьяный папаша в порыве гнева избивал беспомощную мать до сих пор снятся ему в кошмарах, но даже это не могло сравниться с тем, что пережила маленькая Канао… Теперь ему всё стало ясно. Затем вздохнула и сама Канаэ, скучающе посмотрев вдаль: — Вот поэтому я и хочу помочь ей… Вытянуть Канао из этой трясины, пока не стало слишком поздно. После между ними повисла долгая тишина… Казалось, никто больше не хотел говорить, ведь уже высказал всё, что мог. И было слышно лишь, как морозный ветер свистел в ушах, нежно играясь с волосами Канаэ и воротом Санеми… однако холодно от таких забав не было, или эти двое уже попросту ничего не чувствовали, так долго сидя на морозе. Особенно Канаэ, которая даже забыла попить приготовленный Аой чай, засидевшись на террасе с видом за зимний сад... К слову, он был всё так же прекрасен, как и прежде. Прекрасен и молчалив, безмолвен вплоть до наступления весны, когда в нём снова проснётся жизнь… — А знаешь что, Канаэ?.. — но вдруг неожиданно для всех, даже для самого себя нарушил тишину Санеми, о чём-то задумавшись… Тогда Кочо взглянула на него с заинтересованным видом и тут же спросила: — Что?.. — Я пойду с вами на прогулку.