Часть 1

Я достал сигарету из пачки и прикрыл глаза. Очередная затяжка не помогла избавиться от чего-то гнетущего внутри. Бросил взгляд на телефон, но он предательски молчал. — Если что и пойдет не по плану, то за час до концерта, — я стряхнул пепел и посмотрел на себя в зеркало. Я стою в большой комнате, а в ногах — одна из дорогих сердцу вещей, пепельница. Вторая, рояль, стоит за спиной. — Прелесть, — я засмеялся, всматриваясь в отражение. — Искусство в чистейшем его проявлении! Прикрыв глаза, я провел ладонью по лицу, будто стирая наигранную радость. Я был измотан непрекращающимися хлопотами, и сначала даже не понял, когда в дверь позвонили. Затушив сигарету, я пошел навстречу внезапным гостям. Но тот, кто стоял на улице, видимо, решил вывести меня из себя — трель звонка была короткой и частой. Я распахнул дверь и открыл было рот для тирады, как в прихожую ввалилась промокшая до нитки подруга. — Лина, — в спешке я стал стягивать с нее пальто, а по спине пробежали мурашки. — Извини, — она глухо пробормотала себе под нос и, даже не снимая кроссовок, подошла к зеркалу около стены и села. Скинув пальто на сушилку, я заваривал крепкий черный чай и не отрываясь смотрел на подругу. Она прижалась лбом к стеклу и прикрыла глаза, слишком часто вдыхая. Ее профиль с резко выделяющимися в свете закатных лучей впавшими щеками казался еще очерченнее и грубее, чем когда-либо. Она была потрясающе красива. Но лучше бы я ее такой не видел. Лина молча смотрела в отражение, не отрываясь. Стараясь не шелестеть, я достал из кармана брюк пачку таблеток и выдавил одну. Руки затряслись, и, чертыхнувшись, я наклонился, пытаясь найти упавшую. — Не стоит, — я вздрогнул, услышав за спиной тихий голос. — Я спокойна. Резко обернувшись, я увидел, как Лина взяла кружку с кипятком со стола и припала к ней. — Нет! — я выхватил из ее рук чай. Подруга вскинула голову и зло посмотрела на меня. — Нет, — повторил я, — Ты мне обещала. Лучше расскажи, что происходит. Налив в чай немного холодной воды, я снова подал ей кружку, но она повернулась и пошла в гостиную. — Не знаю, — Лина пожала плечами. — Может, ты мне расскажешь, что ты видишь? Я оперся о косяк, внимательно наблюдая за ее шагами. Значит, хочешь поиграть в психолога? Раз, и она провела рукой по крышке рояля. Хочешь услышать это из моих уст? Два, и села около зеркала на холодный пол. Чтобы это я разбил твой розовый мир, потому что самой это сделать в мириады раз больнее? Три, и Лина взяла пепельницу, будто взвешивая и что-то прикидывая. Ее кудри прикрывали лицо. Но это не помешало мне увидеть красные глаза. — Лина, — шепотом позвал ее я. В этом было что-то хрупкое и волшебное, или, как сейчас любят говорить, эстетичное. — Он сказал, что я слишком надоедлива, и нам надо расстаться, — подруга аккуратно поставила пепельницу на место и снова уставилась в отражение. На этом ее желание обсудить проблему закончилось — она снова погрузилась в молчаливое угнетение себя. Я почесал щеку. Если Лина сказала это вслух, значит, наполовину готова принять правду. Обычно она убивалась еще дня два, сидя на подоконнике с остывшей кружкой крепкого до невозможности чая. Не кофе. Чая. Да, романтизация моментов захватила наш мир, будто это могло спасти от жестокой реальности. Я мог бы сесть сейчас за рояль и сыграть этюд, как это показали бы в очередной рекламе духов. Но это — жизнь. И Лине пора ее принять. — Ты пришла сюда, — я начал неуверенно, пытаясь понять, что мне нужно говорить. — Значит, ты понимаешь, что это конец отношений? Несколько секунд она раздумывала и все же потянулась к замку цепочки на шее. Я выдохнул. Она приняла это. — Пять раз по кругу — с меня хватит, — Лина аккуратно положила дешевую вещицу около своих ног, — Значит, я что-то делала не так. Улыбка облегчения сползла с моего лица. Я совсем не то хотел тебе донести, нет! Хотелось зарыться руками в волосы и накричать на нее. Нет, нет, нет! — Ты правда так думаешь? — я присел рядом и посмотрел в зеркало. Она теребила край поношенного свитера. Рядом с ней примостился богатый пижон в черной парадной рубашке. Какой интересный контраст на первый взгляд. Спросите, кто разгуливает по кухне в красивой и одежде «на выход»? Я лишь отвечу, что так показываю любовь к себе. Но Лина, увы, такого словосочетания похоже не знала. — Просто я не понимаю, что, — Лина всхлипнула, — что именно. Я посвящала ему стихи и… Она хотела замолкнуть, снова спрятать все в себе, пережить внутри. Как переболеть простудой на ногах. Одеться потеплее, сделать вид, что этого нет и пить жаропонижающие. Но это — жизнь. Так не получится. — Поплачь, — я приобнял подругу за плечи. Ее боль была слишком острой, чтобы просто раствориться в тишине. — Я готовила, стирала, убирала, — Лина замотала головой. — Я не тратила лишних денег, я… Да я все делала, лишь бы быть лучшей девушкой! — она со злостью ткнула меня, но я лишь поморщился и продолжил слушать. Мне хотелось погладить ее по голове и укрыть от этого мира. Я не знаю как, но я хотел. В этот момент, наверное, мне надо было почувствовать неземную любовь на нас двоих и потом говорить нашим детям о классике: «Весь мир перестал существовать. Были лишь я и она. Мы поняли, что нашли друг друга». А в этом мире слишком много «но» для такого простого исхода. Я лишь понимал, что подругу надо вытаскивать из болота неуважения. И плевать, что Лина меня не видит. Может, я сейчас тоже калека, зациклившийся на ней одной. — Он просто идиот, — я потормошил подругу, улыбаясь нашему отражению. — Слепой идиот, который не разглядел в тебе золото. Хотелось рассмеяться со своих слов. Скажи мне, а ты сам кто? Лет пять не видишь никого вокруг кроме Лины. Сидишь один в своем пустом доме на побережье и сочиняешь этюды в ее честь. — Ты правда так думаешь? — тихим эхом она повторила мой вопрос. — Да, — я развернул ее к себе и посмотрел в глаза, — Ты очень, очень талантлива и красива. И если этот лопух не заметил этого, то мне его даже не жаль. — Обычно говорят наоборот, — она расплылась в улыбке. — А я говорю так. Творческие люди же любят потоптаться по канонам? Я это подтверждаю, и говорю, что он идиот, а мне его не жаль. Лина встала и открыла окно настежь. Звезды уже тускло горели на небосводе. И в лунном свете она окинула взглядом комнату, уперев руки в бока. — Почему у тебя все разбросано? Я повернулся спиной к зеркалу и посмотрел на беспорядок на полу. — Просто немного сошел с ума перед концертом. Лина закатила глаза: — А потом теряешь свои ноты. Ну и кто в этом виноват? Я лишь усмехнулся и начал собирать бумажки. — Подожди, — подруга коснулась моего плеча. — Концерт? — Да, — отмахнувшись, я продолжил просматривать записи, — завтра вечером. Хотя, — я посмотрел на наручные часы, — получается, уже сегодня. Лина выпустила из рук листки и они посыпались на пол. Я цокнул и подобрал их, сначала не поняв ее реакции. Но, подняв на нее глаза, захотел приложиться головой о стену. Дурак! Она же опять расплачется, вот только теперь из-за тебя. — Скажи, — начала Лана, натянув рукава свитера на ладони, — а я тебе сильно помешала? — Не знаю, — я посмотрел на нее исподлобья и взял ее за руку. — Наверное, нет. Положив бумаги на рояль, я поднял с пола пепельницу. Прозрачная, с белыми разводами, внутри которой угадываются две нетронутые сигареты. — Тебе двадцать три, и ты убиваешь себя рядом с идиотом, не замечающим в тебе девушку. Мне двадцать пять, и я состоятельный музыкант в третьем поколении. А теперь подумай, кто из нас в этой ситуации потеряет больше, если я откажусь от концерта в местном доме культуры? — То есть ты все видел? — Именно так, — я кивнул, не поднимая на нее глаз. — Я видел, что два года назад ко мне в гости пришла совсем не та Лина, к которой я привык. Не та, которая подарила мне пепельницу, сказав, что забудет меня, когда выкурит эти две чертовы сигареты. Она посмотрела на вещь в моих руках. Да, тогда подруга еще гордилась своими оригинальными идеями. Я поставил ее подарок на рояль. — Я предпочел закрыть глаза, думая, что ты понимаешь, что делаешь. Как же я противно чувствовал себя в этот момент. Будто оправдывался за то, что не сделал. Хотя должен был. Минимум как друг. А я, влюбленный дурак, приревновал и опустил руки. — Ты спросил меня, зачем я к тебе пришла, — Лина натянула рукава свитера еще сильнее. — Сейчас я поняла, зачем. Я грустно улыбнулся и повел ее к зеркалу. Если подруга поняла, то я даже не дам ей закончить предложение. Я сделаю то, что должен был сделать давно. — Взгляни в отражение. Лина одернула свитер и неуверенно посмотрела на себя. — Смелее! — я подтолкнул ее поближе, а сам отошел, — А теперь скажи, что тебе здесь нравится. — Ну, легкий хаос, бежевые тона комнаты, — начала она, но я поспешил ее перебить. — Нет, в отражении. Что тебе нравится в своем отражении? Лина чихнула и сощурила нос. Я сцедил улыбку в кулак — меня всегда забавляла ее манера чихать как маленький котенок. Подруга провела пальцами по зеркалу и наклонила голову вбок. — Может, волосы? — она прикоснулась к гладкой поверхности и всмотрелась. — Они так мило лежат кудряшками. Ты всегда говорил, что я как маленькая барашка. Я был глупцом, когда называл тебя барашкой. Ты — пушистый белоснежный котенок. — Я в одном фильме видела, как героиня носит светлое платье в готическом стиле. Короткое такое, знаешь, и с ее волосами… Кстати, похожие на мой цвет! С ее волосами это очень красиво смотрелось. Гармонично. За окном занимался рассвет. Желтые лучи потихоньку проникали в комнату и играли солнечными зайчиками на стенах. В ее серых глазах они тоже отражались. Впервые за долгое время от Лины исходило тепло. — А теперь скажи, что ты — свое счастье, — я оперся о рояль и посмотрел в окно, на поднимающееся солнце. — Давай. Она не переспрашивала меня. Лина уже устала играть в прятки, в первую очередь с самой собой. Она приняла то, что пора брать жизнь в свои руки. И этими руками она сейчас касалась зеркала и шептала себе: — Ты — мое счастье. Мы стоим в большой комнате, рядом со мной три дорогих сердцу существа: рояль, пепельница и Лина. И я послушно повторяю за ней эту бесконечную мантру: — Ты — мое счастье.