Часть 1

      Вечереет. Солнце все дальше и дальше прячется за горизонт, окрашивая некогда ясное и голубое небо в красное. Эвтида любит закаты. В детстве часто убегала из дома, побитая и зареванная, и смотрела на садящееся Солнце. Мечтала о том, что когда-нибудь она и сама убежит далеко за горизонт, где ее никто не сможет достать. Можно ли сказать, что сейчас это некогда детское желание теперь исполнено? Теперь она далеко от того места, которое она не может назвать «домом». Место, где она когда-то жила и выросла, но «дом»… Не самое подходящее слова для этого.       Иероглиф за иероглифом, строка за строкой и там целые сутки напролет. Сам верховный эпистат приказал учиться Эвтиде письму, но, казалось бы, зачем тратить свое время на что-то настолько бесполезное, как письмо? Разве нет работы важней? За такое количество часов, проведенных в библиотеке, можно было усовершенствовать свои навыки в таком тонком деле — магии. Если бы только не эпистат. Этот жестокий и справедливый мужчина, такой наглый и самоуверенный, такой… Такой… Такой нежный.. Нежный? В отношении эпистата это слово звучит странно горько, если не знать его достаточно хорошо. Словно дикий кот, всегда сам по себе, но стоит приласкать, найти то место, где нравится, когда гладят, напоить молоком, как он превращается в обыкновенного домашнего кота. Ах, как он ласкает, как целует Эвтиду, как нежно обращается с ней, словно она — хрупкий и только распустившийся цветок лотоса. Только с ней он может позволить себе снять с себя маску жестокости и стать тем самым домашним котом. Ждет, не торопит, хочет, чтобы сама доверилась, чтобы сама пришла к нему в покои и сказала прямо в глаза, что хочет. Что хочет его. Думать о таком становится тяжело. Иероглифы никак не выводятся, оставляя на полотне лишь неразброчивые каракули. Глаза бегали по помещению, пока не зацепились за кувшин с вином, спрятанный здесь Рэймссом. Ноги сами идут к шкафу, доставая кувшин из-за него. Никто не узнает, если она сделает пару глотков. Всего несколько. ***       В ушах звенит. Что за звук? Кажется, чей-то голос. Низкий, бархатный, от которого у Эвтиды по спине бегут мурашки, а внизу живота сворачивается приятно тянущий узел. По волосам гладит большая рука. Только у одного человека по всем Египте может быть рука таких размеров. Глаза тяжело открываются, вокруг все плывет и все никак не получается сфокусироваться. — Разве для этого я отправил тебя в библиотеку, моя Неферут? —       Узел в животе завязался сильнее, ноги невольно сжимаются вместе. Никогда прежде она не испытывала такого, пока не встретила его. Того, кто сможет разбудить в ней все эти спрятанные глубоко внутри и запертые на тысячу замков чувства. Они всегда были под строжайшим запретом. Но мужчина своими собственными руками сорвал эти замки, выплеснув то, что скрывалось годами, наружу. — Эвтида, вставай. —       Голос мягкий. Нежный. Заботливый. — Я не люблю повторять. Вставай. —       Эвтиде приходится прилагать много усилий, чтобы встать на ноги. Все тело затекло и, кажется, совсем не слушается. В голове стучат молотки, кровь бьет в виски, отдаваясь болью. Протерев глаза она, наконец, видит перед собой его. Амен. На вид все такой же свирепый и строгий, но стоит их взглядам пересечься и в ясных голубых глазах растекается нежность. Мужской взор смягчается, морщинка между бровей исчезает. — Что же мне делать с тобой? М? — крупка рука удивительно мягко ложится на красную от алкоголя щеку. — Не подскажешь? — — Я занималась. Честно. — — Вижу. — В свободной руке оказываются свитки с ее писаниной. — Что написано? Читай вслух. — — Рассвет Египта… Фараон… Ах… —       Губы напротив расплываются в ухмылке. Даже сама Эвтида не может прочитать того, что сама же и написала. Щеки краснеют еще больше уже от стыда. Пальцы мягко ловят подбородок и поднимают голову выше. — Непослушная. — Короткий поцелуй в губы их обжигает. Хочется еще. — Мне стоит лично заняться твоим обучением? — Еще поцелуй. — Будешь каждый вечер приходить ко мне в покои и заниматься письмом. Начинаем сегодня. Сейчас. — — Сейчас? —       Крепкая рука хватает за талию и ловко перекидывает через плечо. Тяжелые и торопливые шаги разносятся по пустому коридору. Хмельная голова все не может до конца прояснится, мысли путаются, как же в таком состоянии учиться? Эвтиду садят за стол в покоях эпистата. Перед ней — свитки, перья и чернила. Опять. — Будешь писать под диктовку. Слушай внимательно. —       Рука неуверенно держит перо, окуная его в чернила. Другая рука придерживает папирус. Амен начинает диктовать первые слова, следя, чтобы Эвтида правильно и разборчиво выводила каждый иероглиф. Под надзором эпистата получалось даже лучше, чем утром. Пока горячая ладонь не скользнула по спине, не обвела лопатки и не поднялась к шее, осторожно развязывая платье. — Амен. — — Пиши молча. Как ты можешь учиться письму, если ты разговариваешь? — Платье мягко соскользнуло с загорелого тела вниз, обнажая тело до самых бедер. — Джехутинахт, едва лишь он увидел ослов, которых поселянин гнал . —       Ладони обхватили полные груди, мягко сжимая и лаская. На кожу вылилось масло с ароматом мирта и граната. Руки стали скользить куда лучше, опускаясь ниже к самому животу, нарочно игнорируя то самое место. Писать не получается совсем. Кажется, что после рук на коже остаются ожоги, продолжающие полыхать огнем. Между ног влажно, горячо, скользко. Хочется прикоснуться, снять это тягучее напряжения, которое так отвлекает. — Как в его сердце алчность загорелась, и сказал Джехутинахт: «Эх, вот бы мне изображенье бога». — — Амен, не могу… — Все тело встряхивает, когда мужские умелые пальцы касаются вершиной на груди, осторожно сжимая и оттягивая. — Пожалуйста, Амен… — — О чем ты просишь, моя Неферут. Скажи, чего хочешь. — — Прикоснись ко мне… — — Где же? —       Эвтида вымученно мычит, поджимая губы и прогибаясь в пояснице. Дразнит ее, мерзавец. Знает, что нравится, знает, что сводит с ума. Пальцы играют, то отпуская, то сжимая сильнее, перекатывая и потягивая. Тело напряжено и натянуто, словно струна арфы, стоит лишь потянуть. — Играешь? — — Играю. — — Плут! — — Даже не представляешь какой… —        Руки снова крепко обнимают за талию и поднимают со стула, перекладывая на большую кровать с шелковыми простынями. Девичье платье ненужной тряпкой лежит на глиняном полу. Горячий рот целует и кусает тонкую шею, не стесняясь оставлять следы, даже наоборот, делая то намеренно. Поцелуи опускаются ниже, касаясь ключиц, груди, пупка, пока лицо не оказывается перед пылающим от возбуждения лоном. — Пожалуйста, Амен… Пожалуйста… — — Хочешь, чтобы прикоснулся. Приласкал. — Горячий воздух обдувает влажную кожу вокруг, заставляя тело дрожать. — Ну же… —       Язык послушно касается мокрых и розовых складом, широким мазком проходясь вдоль. Эвтида стонет и трепещет от незнакомых, но таких потрясающих ощущений. Амен старается, хочет довести ее до края, опустошить, сожрать. Словно оголодавший лев, наконец поймавший антилопу, впервые за долгое время.       Пальцы собирают влагу и один осторожно скользит внутрь. Амен первый мужчина ее в жизни. И последний. — Не страшись меня, не причиню вреда. — Палец мягко растягивает, готовя девушку к себе. — Доверься и я покажу тебе звезды. —              Амен не отпускает ее, держит на грани. Кажется, что еще немного, но он отступает, не дает то, чего она там жаждет. Поднимается с постели и поспешно раздевается, опуская руку и касаясь себя. Раздается хриплый мужской стон. — С ума меня сводишь, Эвтида. Посмотри, что делаешь со мной. —       Нависает над ней, раздвигает ее ноги шире, направляя себя рукой в ее горячее нутро. Входит тяжело, туго. Эвтида сжимается, сопротивляется. Амен опускается к ней, целует лицо, гладит бока и живот, кладет руку на чувствительный бутон между ног, надавливая и оглаживая. — Нужно привыкнуть. Мой нежный лотос, моя Неферут… — Губы у самого уха, шепчут, стараясь расслабить.       Она поддается. Движения грузные, напряженные, но боль отступает. Где-то внизу живота начинает щекотать и покалывать. Откидывается на подушки, стонет, сжимает его внутри себя. Сама жмется к нему, ища тепла, хочет, чтобы приласкал, утешил. Тело Амена настолько горячее, что, кажается, ещё немного и он ее обожжет. Удовольствие, словно липкая патока, растекается по их телам, медленное, но такой долгожданное. Удовольствие накрывает их с головой. Эвтида громко стонет и крутится, дёргает ногами и дрожит. Первый в её жизни оргазм. И далеко не последний. Она действительно увидела те самые звёзды перед глазами, которые он обещал показать.       Амен осторожно покидает ее тело и ложиться рядом. На простынь стекает белесая жидкость. Длинные пальцы одним широким движением собирает ее и медленно загоняет пальцы вместе с жидкостью обратно, в горячее нутро. — Если понесешь от меня, к ногам твоим склоню весь Египет. В любви своей купать буду, да дары подносить. Стань мой Месхенет , Эвтида. Стань моей. Уберегу тебя от бед и болезней. —       Сладкие речи лились из уст Амена, чаруя Эвтиду. Она верила. Знает, что не обманет, что не бросит и что действительно подарит ту любовь и заботу, то внимание и защиту, который у нее никогда не было. — Любите меня? — Эвтида робко и устало подает голос, поднимая глаза на эпистата. — Жить без тебя не могу. Сколько раз ты во снах мне являлась… — Амен гладит ее по голове, убирая мокрые от пота волосы со лба. — Спи, Богиня моей души и сердца. Я буду охранять твой сон. —       Долго еще ласкались в простынях. Несмотря на усталость, сон к Эвтиде все не приходил. Сама лезла к нему, сама целовала. Амен позволял учиться, направлял, изредка кусал и стонал ей в губы. Как же она хороша, как же он любит ее, не зная границ и пределов. Сдержит свое слово верховный эпистат. Поставит самого фараона пред ее ногами, если та попросит. Эвтида — вера, а он единственный и самый верный ее последователь.