Часть 1

      «Снег пошел» — «Гляньте… А ведь только второе декабря» — «Повезло так повезло, слякотью размажется, а у меня пальто новое» — «Мама, смотли, снег!..»       Кондуктор сонно отряхнулся, привстал со своего места. И правда, за запотевшим окном трамвайчика с пятым маршрутом кружились маленькие белые светлячки. Он улыбнулся, ладонью провел по стеклу, зажмурился. В Краснодар пришла Зима… Настоящая, снежная, с холодными ясными ночами, в которую выйдешь и потеряешься — а вокруг тишина, и изредка проедет машина… Бери под руку соседа по комнате и тащи в темную синь с желтыми пятнами фонарей. А под рукой — блокнот и два острых карандаша. И большего не надо. А если завтра сдавать отчетную постановку...       В вагончик дыхнуло свежестью. С остановки зашла румяная молодежь, украшенная сваленной мишурой, накинутой наспех на куртки. За ними облачком пролетел зимний дух, устроился поудобнее между ног пассажиров. Кондуктор выпустил билеты. Проморгался — надо ли им… Широкоплечий парень достал ручку из нагрудного кармана, и на маленькой бумажке с номером маршрута нарисовал снеговика. Корявенького, с ведром, схожим на треуголку. Компания засмеялась. Кондуктор сел на место — этим сказка не нужна. Вокруг них она и так витала в воздухе. Сказка нужна была ему.       А мерный стук убаюкивал, шептал на ушко все новые разноцветные картинки. Такие, что протяни руку, захвати кусочек, а когда прижмешь ладонь к носу, вдохнешь терпкий запах мандаринов и пластмассовых Деда Мороза и Снегурочки.       Была у него такая новогодняя чета. Стояла себе под пластмассовой елкой в комнате общаги и пахла дешевым ароматизатором. А на них светил электрической слепой гирляндой город. Отдернешь тюль и смотришь, как огни двора мигают, так и норовя притянуть тебя к пустым скамейкам. А он задергивал и включал свою, купленную в дешевом магазинчике на углу. Она тоже светила и не грела. А вот приедешь домой…       Кондуктор ведь сам еще был не до конца человеком. Человек — тот, кто вокруг себя сам создает дом. А он пока так, студент режиссерского. Мог создать дом на сцене, прикрывшись как одеялом сценарием постановки. Недопонятый художник, рисующий только черными карандашами-штрихами-линиями. Он огляделся вокруг, подумал, что среди пассажиров наверное много тех, кого можно назвать человеком. Мама с малышом на руках, заботливо качающая — человек. На ее кухне всегда пахнет блинами, и для уюта не нужен свет гирлянды. Домой он приедет через недельки три — поставит елку, нарежет оливье, а у окна будут стоять три веточки ели…       Или вот та девушка, которая вошла с остановки «Театр драмы». Ее тонкие пальцы согревали митенки: розовые, милого яркого цвета. Такой сейчас не носят — любят мрачное, сочетающееся. А она… Посмотрела на него. Рыжие волосы завивались на плечах, а орлиный нос прятался в оранжевом шарфе. Она была соткана из лета. Кондуктор подошел на среднюю площадку, протянул терминал для оплаты. Карие глаза согрели его так, будто он мерз, и только сейчас понял, а что же такое оно — солнце. Пикнула карточка. Нужно было идти к другим. Ноги как будто прилипли к полу, хотя он знал — в депо мыли его 245 трамвай. В носу щербило от запаха полевых трав: ромашки, шалфея и… Почему-то вишни.       Она аккуратно поддела шарф указательным, подтянула под шею. Ниже губы и чуть левее, почти в ямочке, была небольшая родинка.       — Извините?       Он покачал головой.       — Я задумался.       Она прищурилась, карие глаза будто смеялись и говорили: «я знаю, что ты не задумался, знаю-знаю-знаю». А сама аккуратно сняла митенки и положила в карман клетчатого пальто. Он отвернулся, отодрал от терминала билеты еще троим подросткам и старичку в поношенном пальто. И каждую минуту оборачивался, смотрел через головы — вот там, рыжая макушка маячит, там стоит его… Его новогодняя сказка. Без мишуры и электрической гирлянды, такая простая, с розовыми митенками и оранжевым шарфом на орлином носу. Не нужно было ему больше, не нужно было, только видеть ее — лето посреди зимы. И так тепло… Никогда не было так тепло только от взгляда. Он посмотрел на карту — до конечной десять остановок, и, пожалуйста, пусть она еще хотя бы…       Его сказка упорхнула на остановке института культуры. Он хотел было за ней, но еще три рейса оттянули сумку, пригвоздили к полу. Он увидел только выпавшую из кармана митенку и рыжие волосы, взметнувшиеся в порыве ветра — она бежала к переходу, хотела успеть на зеленый.       Людей все еще немного — он аккуратно опустился на колени, как рыцарь, и поднял — она пахла вишней и чем-то теплым, соленым. «Арахис», повел он носом и положил митенку в нагрудный карман. Его лето убежало в зиму, а кусочек по доброте оставило. Почему он не додумался взять ее номер? Сложно было ли протянуть руку, набросать набросок за минуту толстыми графитовыми штрихами и отдать на маленьком билетике? «Романтично, любая бы клюнула», — сказал бы брат. Но не хотелось ему, чтобы в этом таком большом и душном вагончике она «клюнула». Хотелось подарить всю свою душу, продаться за эти светло-карие глаза.       В этот раз за смену почему-то отдавали наличкой — потертые купюры легли в ладонь: «иди, парень, спасибо, что подменил». А он и рад. Теперь останется найти подходящий кофейник в подарок, и…       Сосед, завернувшись в одеяло с головой, спал. Теперь уже не кондуктор, а просто недочеловек стянул с себя берцы, колючую одежду и занырнул под плед. Завтра ему никуда и ни к кому не надо — пойдет в свою любимую кофейню, закажет латте и будет рисовать-штриховать-смотреть. На этот красивый мир нужно смотреть, пока он не посмотрит на тебя. Когда посмотрит — научишься видеть. Он научился — на него сегодня посмотрело лето. Карими глазами.       От общежития пройти минут десять, подышать утренним, еще не проснувшимся городом — настоящая Зима убаюкивала Краснодар, хоть уже и спряталась в водостоках маленькими лужами. Солнце любило Краснодар.       Он вошел в теплую, пахнущую корицей и арахисом кофейню. И понял — Солнце любило его. Оно спокойно стояло за стойкой и никуда не собиралось сбегать.       — Извините?..       Он едва ли мог поверить в свое искреннее, беззаботно детское счастье, затмившее все вокруг. Он будто бы вернулся в свой новогодний вечер дома у бабушки, где трещало маленькое припыленное радио, а в ногах урчал рыжий облезлый кот. Такое вот простое и незыблемое накрыло его с головой — смотрело на него карими глазами. Сказка.       — Я задумалась. Вы?..       Ее глаза улыбнулись.       — Вы следили за мной?       Он протянул ей митенку — отдал лету его маленькую часть, в которую уже успел вложить свою душу. Она была рядом с ним, в рюкзаке, под подушкой и на блокноте — ему нравилась мысль, что лето ходит с ним за руку.       — Нечасто. Только в моем сне. Вы пахли летом и вишней.       — Что будете заказывать, маньяк-парфюмер? — ее глаза смеялись и говорили «я знаю, что я — лето, знаю-знаю-знаю».       А его душа пела «она — мое лето зимой, и я знаю-знаю-знаю, что она — моя сказка».       — Я Женя. И мне латте, пожалуйста. И… арахис.       Им суждено было встретиться. Женя это знал. Недохудожник обрел дом. И вместо графитовых карандашей он хотел взять краски — оранжевые, желтые, зеленые. Провести рукой по плотной бумаге, пристроившись на уголке узкой стойки, и рисовать лето посреди зимы.       — Арина, — маленькая рука протянулась, пожала его несравнимо грубую ладонь.       Его сказка. Его дом. Он стоял и смотрел на него карими глазами.