Часть 1

— То есть, ты всерьёз пошла работать в госпиталь, куда привозят раненых солдат, неважно, какой стороны, при этом дичайше ненавидя всех из Конфедерации? Ты сумасшедшая? А вдруг кто-то из них окажется тем, кто был избран судьбой тебе в супруги? — Габи вздохнула, отвела взгляд от начавших расплываться страниц учётного журнала. Потёрла глаза рукой, провела по взмокшему от жары лбу, а затем, наконец, взглянула на Триссу. Прямой взгляд глаза в глаза выдержит не каждый, но простодушная Трисса, почему-то, так и не отвернулась, несмотря на то, что Габи всем своим телом, всем взглядом сообщала, что лучше бы ей заткнуться. Взрывной характер Габи был известен далеко за пределами их хирургического отделения, за пределами больницы Святого Адриана, и даже за пределами их небольшого особого района Тотхес. В детстве казалось, что она очень тихая, очень милая девочка, на которую никогда не жаловались ни учителя, ни родители одноклассников, но потом случился чудесный пубертат и прощай, милашка Габи, здравствуй, чудовище! Сколько ушей было надрано хрупкой на вид девчонкой с куцым коричневым хвостиком и смешно задранным носом, сколько морд начищено — не сосчитать. Учителя прочили ей провести остаток дней своих в колонии для несовершеннолетних, родители хватались за голову, отдавали кучу денег за летние лагеря, в которых обещали, что уж непременно сделают из любого чертёнка настоящую леди, но Габи… Габи просто мечтала встретить соулмейта. Того, о котором говорилось в сказках, которые когда-то читала её мать на ночь. Во всех было описано то, как люди, невзлюбившие друг друга с первой же секунды, но связанные проклятием (Да разве ж это проклятие? Это дар! — дулась в детстве Габи), раскрывались, преодолевали свою ненависть и становились крепкой парой — на зависть всем. Габи знала, что тот, кто предназначен ей судьбою возненавидит её с первой же секунды, как знала она и то, что она будет так же яростно ненавидеть в ответ, и если они преодолеют ненависть, непонимание, вражду, им будет даровано вечное счастье. По натуре своей романтичная, она отчаянно искала того, кто вызовет непримиримую враждебность, но вот незадача: ненавидеть начинали её, а она… Она относилась ко всем с дружелюбием. Ни разу никто не смог вызвать в ней даже капельку отвращения. Годы шли, Габи росла, становилась тише, замкнутей, взялась за ум, начала учиться, и совсем-совсем забросила романтичные книжки, в которых почему-то кто-то там решил, что вечное счастье будет только для тех, кто предназначен друг другу судьбой. Чушь какая, а? Вот она, по-моему, счастлива и так — без всяких соулмейтов и всякой любви, преодолевающей ненависть. Ну а потом началась война. И Габи вдруг осознала, как можно ненавидеть. Конфедеративные Штаты Митры объявили войну Эрмине, их родной стране, совершенно внезапно. Никто никогда не ожидал что мирный договор, подписанный множество лет назад и просуществовавший несколько веков, будет нарушен, что прежде братский народ вдруг высадит свой флот на берегах региона Эрвуд и пойдёт, оставляя за собой кровавый след и сожжённые города, вглубь страны. Габи с ужасом слушала репортажи, которые передавали с поля боя, но постепенно их становилось все меньше, новости выходили все реже, а потом прекратились совсем. Стало ясно, что скорой победы им не видать, да и будет ли она — эта победа? Так трудно представить, когда вокруг тебя падают бомбы, когда закладывает уши от грохота и звенящей стали, когда в тебя летят осколки снарядов, потому что тебе непосчастливилось оказаться вне укрытия, когда была объявлена воздушная тревога, что когда-то была та, мирная, хорошая жизнь… Но Габи упрямо сжимала губы, упрямо шла под бомбёжками на работу — в больницу, спасать жизни тем, кто приблизит к ним заветную сладость мирных дней, и ненавидела, ненавидела всей душой этих митровских ублюдков, уродов, которые посмели прийти в ее страну — и разрушить всё. — Я пошла работать в госпиталь, потому что нашим солдатам нужна была помощь. А митровских выродков начали привозить куда позже, если ты вдруг забыла, Трисса, — наконец сквозь зубы процедила Габи, быстро прищурилась несколько раз, чтобы разгрузить уставшие глаза, а затем снова уткнулась в учетный журнал. Пробежалась взглядом по строкам и фыркнула. Любопытная Трисса сразу же сунулась туда своим длинным носом, но не заметив ничего подозрительного, только недоумевающе посмотрела на коллегу. Кажется, Габи сходит с ума, чем она тут же не преминула поделиться. — Да смотри ты, дурёха, привезли нового уродца из Митры! Да еще и целого генерала, как тебе, а? Небось, набил себе генеральский титул на крови невинно убитых детей и женщин Эрмины, а теперь глянь-ка — нуждается в нашей помощи! Да чёрта с два ему помощь, пускай помирает. — По закону мы не можем отказывать в помощи солдатам, независимо от того, с какой стороны они воевали, — тут же напомнила Трисса, и вся напускная бравада с Габи тут же слетела. Верно. Чёртов закон, показывающий всему миру, насколько великодушна Эрмина, как добросердечны ее жители, которые с открытой душой вылечивают врага. Чего не знал остальной мир, так это того, что нередки были случаи, когда врачи с тридцатилетним стажем вдруг ошибались артерией. Или когда медсестры, до этого идеально ставящие капельницы, вдруг пускали по ним воздух. Или когда раненого просто не успевали доставить до госпиталя… Хотя находили за несколько дней до дня смерти. Никто не хотел помогать врагу. Габи не хотела тоже, но несмотря на свою ненависть, несмотря на то, что она всей душой желала, чтобы Конфедерация вместе со всеми её жителями сгинула в геену огненную, она была врачом — и для нее слово «честь» было не пустым звуком. Именно поэтому пришлось сопровождать вражеского генерала до палаты интенсивной терапии, поэтому пришлось дрожащими руками заматывать отсутствующий глаз и, сжимая губы от отвращения, промывать глубокую рану в боку, поэтому пришлось выводить на бирке пафосное «Тей Уайтшмидт». Заходить по ночам в его палату, потому что генерал-убийца в забытье метался так, что сшибал металлические подставки для капельниц. Снова и снова перебинтовывать голову и глаз, потому что заживающая плоть зудела жутко, и даже в беспамятстве митровский уродец умудрялся превратить бинты в кучу кровавых ошметков. Вновь менять простыни, пропитанные потом, кровью и только один бог знает чем. И с каждым визитом в палату, с каждым разом, когда Габи видела разомкнутые, покрытые сухими корочками губы, нос с веснушками, лунку безглазую, она ненавидела этого генерала все сильнее — хотя казалось, что сильнее уже невозможно. Впрочем, когда тот очнулся, то ответил ей тем же. Все еще дезориентированный после двухнедельной комы, он повернулся к Габи единственным оставшимся глазом и, вероятно, приняв её за кого-то другого, попытался улыбнуться, но улыбка эта выглядела так жутко, что Габи инстинктивно вскрикнула и отшатнулась, металлическое судно выпало из рук, с громким лязгом покатилось по полу, а взгляд генерала вдруг стал осмысленнее. Габи замерла на секунду: глаз у генерала был красивый, как лазурное небо перед закатом, такое бывало обычно после дождя. Габи очень любила небо после дождя, и когда-то в детстве даже жаловалась шутливо, что ей не досталось отцовских голубых глаз. Но это очарование спало за секунду, ровно тогда, когда митровец, разглядев, наконец, кто перед ним, не выплюнул с ненавистью «дрянь» и не отвернулся. Габи собрала судно, рассыпавшиеся оттуда бинты, затворила дверь палаты и ушла, а затем, в сестринской, долго смотрела в одну точку на стене, не понимая, почему же на душе так гадливо. Внутри будто сжалась невидимая удавка, не давая дышать, и почему-то Габи казалось, что она знает — отчего. Генерал ненавидел ее всей душой, самозабвенно, как раз так, как писалось в романтичных книжках ее юности, выплёвывал оскорбления каждый раз, когда Габи перебинтовывала ему голову, когда меняла постель, толкал тележку, на которой она развозила лекарства, так, что на бедре оставался незаживающий синяк размером с бейсбольный мяч. Каждый раз, когда она касалась его кожи, генерала передёргивало, будто он коснулся чего-то абсолютно отвратительного, чего-то, чего ни один человек в здравом уме никогда не будет касаться. Габи терпела, видит бог, она упрямо сносила все оскорбления, каждое «поганая кровь» и каждое «падаль», несущееся вслед, она из раза в раз напоминала себе, что возможно, стоит дать митровцу шанс, что он не настолько плох, но надежда умирала, ненависть прожирала сердце, а генерал не успокаивался и каждый раз выплёвывал уничижение покруче. В день, когда Тей Уайтшмидт, генерал Конфедерации, ее пациент и пленный солдат, бросил ей в голову моток бинтов, чаша терпения Габи, наконец, переполнилась. — Если ты, урод митровский, думаешь, что мне приятно твою грязную кровь вытирать — ты ошибаешься! Я ненавижу каждую секунду, что я здесь, ненавижу видеть тебя, даже дышать с тобой одним воздухом мне отвратительно, но знаешь, что ещё более отвратительно? То, что моя мечта, мое нарисованное воображением глупой, наивной девчонки, счастливое будущее, оказалось полной чушью! Размечталась о том, что ох, как встречу своего единственного, как возненавидим мы друг друга, а потом возьмем, и как взрослые, разумные люди, преодолеем эту чертовщину, вместе, потому что мы же, чёрт возьми, всё понимаем! А в итоге что? Я подтираю дерьмо за своим злейшим врагом, которого ненавижу, и который ненавидит меня — кстати, а почему? Что я тебе, господин генерал, такого сделала, что ты меня ненавидишь? На свет родилась не в Конфедерации, а в Эрмине? Или, — Габи вдруг подошла совсем близко, наклонилась, глядя прямо в единственный оставший глаз, такой красивый, лазурное небо после дождя и, видя в нём отражение своего же искажённого от гнева лица, прошептала: — Или не поэтому? Или потому, что мразь-судьба решила, что мы будем такой красивой парой — выродок с острова, где решили спасать врагов и отморозок из штатов, которые вырезали половину острова этих выродков? Так запомни мои слова, Тей-мать-его-Уайтшмидт — никогда, слышишь, никогда в жизни я не стану твоей. Будь трижды проклята судьба, бог, или чёрт его знает, кто, пусть я останусь одна навсегда, пусть никогда не смогу родить ребёнка, потому что эволюция решила, что раз уж я не прошла её дурацкое испытание и не смогла превозмочь свою ненависть, то я недостойна иметь детей, пусть я умру от разрыва сердца, да всё лучше, чем сейчас быть тут, с тобой, дышать, видеть, как твои пальцы, на которых кровь наших братьев и сестёр, скребут по простыне, как твои мерзкие губы шевелятся, изрыгая из себя все ругательства, да, лучше умереть! Ненавижу тебя настолько, что обрекаю на вечное одиночество — и пусть это будет тебе наказанием. Пусть ни одна живая душа не будет утешать тебя от кошмаров, в которых души убитых тобою эрминцев приходят отомстить. Запомни мои слова, генерал — они сожрут тебя с потрохами. И в этом будет лишь твоя вина. *** Габи собрала нехитрые пожитки в чемоданчик с красным крестом, повернулась к зеркалу, поправив выбившиеся из-под чепца пряди волос, вздохнула и вышла из сестринской. Долгая ночная смена была окончена, впереди выходной день, возможность отоспаться, навестить родителей, а затем снова — в самое пекло из криков, крови и ошмётков плоти. То давящее чувство внутри, появившееся сразу после того, как она увидела лазурный взгляд, не ослабло ни на грамм — она просто научилась его не замечать. Закусывала губы до крови, сжимала кулаки до побеления, кричала в подушку, кусала пододеяльник и простынь по ночам, но продолжала сопротивляться сжирающей ее нужде пойти к ублюдку, предназначенному ей судьбой. Теперь она понимала, почему в книжках узы называли проклятием. Но так же она знала и то, что если перетерпеть — становится легче. И она с нетерпением ждала этого момента. Во дворе больницы царило непривычное оживление: медсестры сновали из крыла в крыло, санитары разгружали только что прибывшие грузовики с медикаментами, несколько солдат, их солдат, грелось на весеннем солнышке, и Габи сама подняла свой нос навстречу светилу. Расчихалась, а затем, спиной почувствовав чей-то взгляд, обернулась. Из окна палаты, в которую она не входила вот уже месяц, на нее смотрело лицо человека, который был ей абсолютно чужим и ненавистным. Габи перестала любить лазурное небо после дождя. Теперь ей по душе были сумерки.