какая есть

Карлайл знал о безнадёжности больше, чем кто-либо. Он полагал, что это так из-за отца-священника и собственной карьеры доктора. Он видел, слышал, чувствовал и переживал несколько ужасных заморочек судьбы, потому городки, подобные Форксу расслабляли — преступности меньше, полиция бдительнее. Громкие дела раз в пятьдесят лет условно. Но не регулярно. Мелания Амала Гейнзбург — женщина со сложным именем — плакала в очередной обход Карлайла на скамейке у палаты больного. Пациенту было не больше пятнадцати, он не вёл его, но трагичные события успели подключить в его уход и полицию. Жестокое столкновение с толпой, и как результат — почти до конца загубленная жизнь. От Мелании не пахло ничем иным, кроме как отчаянием, и её запах сросся со стенами больницы. В какой-то момент Каллен привык видеть её у палаты каждую свою смену (даже в сверхурочные, когда начался спортивный сезон по волейболу), поэтому он обратил внимание на то, что в коридоре находится посторонний, раннее не виданный человек. — Десять лет. — Механически проговорила Мелания, и Карлайл отметил низкий голос, слегка охрипший, какой-то пустой. Доктор Каллен поспешил к пациентке с повышенным уровнем глюкозы, но и брошенного наспех взгляда на, как оказалось, собеседника Мелании было достаточно, чтобы отметить вальяжную позу — согнутую ногу подошвой сапога прижатую к стене, руки, скрещённые накрест, спину, которой незнакомец протирал больничную поверхность — и странные глаза. Карлайл не мог определить взгляд, неотрывный от Мелании, но ему было не до того, и потом он счёл всё это несущественным. Быть может, она брала кредит на лечение. Позднее, беспокойство поселилось в Форксе голодным зверем, потому что шериф Свон устало проводил параллели чужих жизней. Распотрошённых, некогда теплокровных, четырёх юношей. Их имена надолго врезались в память каждому — найденные были ужасно обезображены, и послание «они знают, за что» только добавляло работы. Роберт Соллерс, Энтони Андерсон, Джаред Харрис и Майкл Стивенсон были на хорошем счету в округе. Пятый, Карлайл был уверен, что он последний, Эдуард Митчелл лежал в критическом состоянии. Велись переговоры о перевозке в Сиэттл. Карлайл не понял сам, зачем подошёл к незнакомцу, которого по всем правилам не должны были пускать в реанимационное отделение. Но он встал рядом, не нарушая условных личных границ, и они вместе отслеживали сердцебиение на аппарате ИВЛ. — Такая маленькая больница. — Только и сказал он Карлайлу, доктор увидел, как он неуютно поёжился, а затем слегка отошёл от Карлайла влево. — От вас, вампиров, всегда такой холод. Каллен досчитал до десяти, неспешно повернулся телом к незнакомцу и снова увидел этот неопределённый взгляд, каким чужак изучал доктора. Выглядел он, по мнению Карлайла, плохо. Словно бы не спал несколько суток подряд. — Расслабься, приятель. — Усмехнулись обкусанные губы. — Никому до тебя нет дела. У меня свои интересы, а ты явно не в их числе. — Он повернулся к окну, к Митчеллу, и Каллен, не ожидавший от себя подобного, спросил: — Кофе? — Если только сок. — Незаинтересованно бросил он, лениво разомкнув полоски губ. На секунду Карлайлу показалось, что сердцебиение Митчелла сбилось. Но только на секунду. — С вас рассказ о себе. Тот вздрогнул, но согласился. — Меня зовут Аластор. — Представился незнакомец, поедавший салат. Они уселись в укромном месте, в столовой, и Карлайл заплатил за него, потому что, как выяснилось, денег у него с собою нет. — Я что-то вроде мальчика по вызову. — Я знаю, как ощутимо моё присутствие, — продолжил он, крутя по столу стакан с соком, — понимаю, что это довольно странно, тяжело и некомфортно жить, словно ты чем-то буквально раздавлен, а за тобой наблюдают. Как за насекомым. Но без использования силы, я бы не смог найти их всех. Каллен изумился, но понял, про что говорил Аластор. Последние недели городок буквально выживал с мыслями непрерывного наблюдения. Школа, магазины, парковки, даже дома и квартиры — люди чувствовали себя под лупой, на которую смотрело сотни глаз. Олимпийцы чувствовали это давление на частную жизнь тоже. Да и сейчас, новый знакомый что-то сотворил, раз Каллена попросту считали никем непримечательные, приевшимся доктором. — Демон? — Карлайл замер. О демонах, мерзких тварях, рассказывал отец. Они — бесновавшиеся в прошлом ангелы — искушали, ввергая душу в хаос. Со временем Карлайл решил, что тёмные стороны человек множит самостоятельно, без чьей-либо помощи отвергает Бога в себе, но странное появления Аластора вернуло его во времена детско-юношеского всеверия. — Можно выразиться и так. — Скривился он. — Мелания хорошая. С сыном только не повезло. — Отчего же? — Не повезло и всё. — Скомканно проговорил демон, совсем расстроившись. — Мне не говорили, что в Форксе есть Хранители. Он совсем смутился, когда Карлайл непонимающе взглянул на него. — Я подумал, что ты защитник этих мест. От таких, как я. Но не подумай, — добавил он, — беспокойства и разрушение учинять не собираюсь. Аластор нехотя, глядя в сторону, рассказал про жестокость: — Всё будет клеймом оправдания. Всё, что я скажу. Но это всё несправедливо. Вот и всё. Вяло распрощавшись, Аластор вышел из столовой и ушёл, по пути прихватив Митчелла. Карлайл не ожидал увидеть его снова спустя девять дней. У своего кабинета. Баюкавшего руку, слабую и окровавленную. — Пожалуйста. — Слабо исторгли звук губы, и Карлайл поспешно втолкнул демона внутрь. Осторожно загнув толстовку, стерев мешавшую всё увидеть кровь, Каллен не мог оторваться от вида исполосованной лезвием руки. Рубцы — двадцать девять — разной глубины, формы и длины отвратительно оплетали предплечье. Новый порез, болезненный и глубокий, причинял боль достаточно сильную, чтобы позорно плакать. Профессионально уложив Аластора, Карлайл принялся обрабатывать это, и в какой-то момент Аластор не выдержал тишины: — Я не беру плату. Это был тридцатый вызов. — Он смотрел на пальцы Каллена, пытавшегося остановить кровь. — Сделка сорвалась в очередной раз. Мелания действительно хорошая мать. Но чтоб ты не думал, что я типо запал на неё, приятель. Я правда не могу вот так душу срубить. Их жаль. Столько слёз, столько боли. А те не видят этого, не ценят. И сын её такой же. Кровь шипела, но текла и текла, и текла. Аластор не вырывался, терпел, смеялся, когда соизволил сказать о гемофилии этого неидеального сосуда, и на вопрос Карлайла ответил охотно: — Я перестал быть человеком уже очень давно. Или нет. Я не знаю. Время растянулось для меня, и это так страшно, Карлайл. Я не помню себя. — Не пугайся. — Взмолился он. — Я не хочу это видеть, но вижу. Знаешь, они сказали, что я бесполезен. Каллен сжал его ладонь, аккуратно разминая пальцы. Аластор улыбнулся. — Вот же гадство. И ты хороший. Я уйду с рассветом, просто закрой дверь на ключ, пожалуйста. И если можешь остаться, то останься. Каллен повернул ключ, опустил жалюзи, сел в кресло и смотрел на тридцать первую смерть. — По головке не погладят. — Говорил Аластор. — Я выискивал этих ублюдков дольше, чем обычно. Не спал. Энергии мало. Всё растратил. И душу не забрал. — Сквозь сжатые зубы он засмеялся. — Провалил испытательный, короче. Мне с закрытой дверью спокойнее, ты уж прости. Я ещё и от семьи оторвал. С трудом он заснул, бледнея, позже синея. И как бы Карлайл не пытался запомнить — доктор не помнил, что ещё бормотал демон. И как бы не хвалился тем, что сон ему не нужен — не уследил за тем, как оказался один в стерильном кабинете. За окном пролился рассвет, смена Карлайла подошла к концу. Мелания Амала Гейнзбург забрала пришедшего в себя мальчика вскоре домой. Шёл пятнадцатый месяц его восстановления, как вся больница да и Форкс уж заворошился старой раной. Мальчик шагнул под поезд Сиэтл — Чикаго, оставив чистосердечное признание в совершённых нераскрытых. Он изнасиловал миссис Джилл Соллерс, задушил кошек соседей семей Андерсон и Харрис, следил за Хоуп Стивенсон, и дальше Карлайл не стал прислушиваться. Подъезжая к дому, он всё-таки попросил небеса за Аластора.