Зазовка

Зазовка была прекрасна. Ее волосы, густые словно колосья, сплетались с росистой травой, путались в колокольчиках… Стройное тело казалось легким, будто застывшим в прыжке. Топор его поймал и к земле пригвоздил. А так бы взвилась в небо лебедем. — Ай да княжич! Выследил тварь! — загалдели дружинники. Старик Казимир, усмехнувшись, прижал к губам палец. Яромир отвел взгляд и дрожащей рукой убрал с лица прилипшие волосы. Оттер вспотевшие щеки, присел на корточки и, замирая сердцем, всмотрелся в бледное лицо. Зазовка остывшим взглядом смотрела на облака. Глаза были черные, будто смородина. А изо рта, застывшего в крике, текла струйка крови. Красная, прямо как у людей. Но зубы были мелкие, острые. — Такие враз глотку вспорют, — хохотнул в седую бороду Казимир. — Пока на сиськи будешь пялиться! Дружинники грохнули со смеху. Кони испуганно дернули удила, ломая тонкие ветки осин, а Яромир покраснел. Казимир насмешливо хмыкнул. Поставил ногу на белый зазовкин живот, поплевал на ладони-лопаты, а после дернул топор на себя. Из раны хлынула кровь. Красная, вот что не давало Яромиру покоя. Как у людей. — Гляньте, нет ли приплоду, — велел дружинникам Казимир. А сам уселся на пень. Достал из кармана тряпицу, понежил старый топор. Чтобы ни капли нечистой зазовкиной крови не оставалось! А ну как схватит за лезвие хитрая ржа? Яромир проводил хмурым взглядом могучие спины дружинников и сжал кулаки. Во рту было кисло от горечи и облегчения. Похожа… А все ж таки не она. — Зачем ты сказал, будто я топор бросил? Казимир поднял голову. Не отвернулся, схлестнулся с ним взглядом. — Затем, что быть тебе, княжич, со дня на день князем, — спокойно сказал. — Хведар после встречи с подвеем на ладан дышит, того и гляди отойдет. А по терему разные слухи гуляют. Слухи слышал и Яромир. Про то, что не быть ему добрым князем, потому как мать его девкой на кухне была, а не княжной. Вот и разбавила добрую кровь своею водицей… По правде сказать, Яромир и не видел-то толком отца. Кажется, тот приходил к его матери раз или два, но чаще она к нему в терем ходила. Прятала волосы под богато расшитый платок, надвигала на самые очи. — Веди себя хорошо, Яромир, — говорила тихо. И никогда не оборачивалась. Это после он понял, что она не хотела показывать ему лицо. А в детстве боялся, что рассердил ее чем-то. Лежал в темноте и гадал: может, сказал что не так? Может, не поделился куском пирога? Прошло и быльем поросло то время. А ныне он княжич. Мужчина! Яромир распрямился. Хотел сказать резкость, да только едва не присел, когда над поляной разнесся отчаянный визг. Высокий и тонкий, будто ребенок кричал. — Попалась малявка! — гикнул один из дружинников — тот, что со шрамом на лбу в виде месяца. Кажется, Федор. Или Игнат? Выскочил из кустов к Яромиру, вскинул вверх руку, а там… Яромир побледнел. Девчонка была совсем мелкой. Брыкалась, щерила острые зубы, шипела, как кошка. Федор-Игнат держал ее за лодыжку, так что тонкие руки свесились вниз и колыхались будто ивовые веточки. Вот, значит, какие зазовки, покуда не подрастут… Толком и не отличишь от ребенка. — Постойте, — сглотнул Яромир. — Не надо ее… — Ах ты ж, цапнула тварь! — взревел недовольный дружинник. А после отвел назад руку и дернул вперед, размозжив детский череп о крепкий ствол дуба. *** — Мама. Ма-а-ама. Ну, мам! — Чего тебе, Яромирушка? — Сказку хочу. Расскажи на ночь сказку! Узкая ладонь с тонкими пальцами рассеянно погладила его по щеке. От мамы остро пахло студеным морозом и ладаном. Наверное, снова ходила молиться — просила у Господа шепотом, чтоб сгинул со свету князь. Чтоб больше ее не касался. — Спи, Яромир. — Не усну, пока не расскажешь! Вот те крест, до утра не усну! — Ну, коли так… Давай-ка подвинься. Яромир торопливо отполз поближе к стене. Мама легла рядом с ним — близко-близко — обняла и прижалась к вихрастой макушке щекой. Было слышно, как тихо звенят ее серьги. — Расскажу тебе сказку. Да только это не сказка, а быль. Как расскажу, так и было все в самом деле. Веришь мне, Яромир? Он закивал. — Давным-давно, когда ни нашего города, ни даже леса вокруг еще не было, родились на свет два ребенка: мальчик и девочка. С виду такие, как все, да только и у него, и у нее из груди торчала красная нитка. Такая длинная, что конца и края не видно. Сколько ни тянули, сколько не сматывали нитку, все бесполезно было. И ни выдернуть, ни разрезать ее не могли. А со временем пообвыкли. Жили, росли, старались не замечать эту нить и только ночами иной раз смотрели на звезды, и что-то тянуло в груди… Минули годы. Мальчик стал юношей — сильным и храбрым. А девочка — стройной девицей-красавицей. Раз посватался к ней богатей. Старый был, но охочий до молодых… Родители их против воли ее сговорили. Сколько ни плакала девица, сколько их не молила… Никто и слышать ее не хотел. В ночь перед свадьбой почти что смирилась девица с судьбой. Да только красная нитка в груди впервые вдруг дернулась и натянулась. Будто струна зазвенела и позвала! Простилась девица с домом и как была в подвенечном наряде бросилась вон. Много дней одна-одинешенька шла, ноги до крови стерла. Лесом, болотом, горами… И вышла к озеру лесному — круглому, словно тарелка. А на той стороне ее суженый ждал: тот самый! И красная нитка, что шла из ее груди, аккурат в его сердце кончалась. Крикнул ей юноша, чтобы ждала его. Хотел обойти боком озеро. Вот только за девушкой тот другой, первый, явился. Привел с собой войско и приказал их обоих поймать: его на кол посадить, а ее силком к нему привести и в спальню невенчанной бросить. Прыгнула девица в озеро и поплыла что есть мочи. Испугался юноша за любимую. Схватился за нитку, что шла у него из груди, стал тянуть на себя со всех сил… — Он ее спас? — нетерпеливо спросил Яромир. — Он же спас ее, правда? Мама громко сглотнула. А после прижалась мокрой щекой к его нежной щеке и шепнула: — Конечно. Конечно же, спас, Яромир. И жили они долго-долго и было у них много-много детей и полный дом счастья. Спи теперь, милый. Спи-спи. Яромир завозился в постели. Улегся носом к стене и прижал к груди руку. Бом-бом, бом-бом, бом-бом — гулко стучало внутри. И казалась ему, что из самого сердца тянулась к кому-то красная нить. *** Одно дело слышать вокруг шепотки, что княжич твой девки слабее. Другое — видеть своими глазами, как его наизнанку воротит в кустах! И было бы из-за чего… Зазовкина выродка пожалел! Нет, не быть Яромиру дружинником. А князем? Князем-то быть? Казимир его с самого детства гонял по двору: с палкой, с луком, с мечом… Телом юноша был не слабее других, да только не было… да и нету в нем ратной жилки! Слабый он, добрый. У такого дрогнет рука, отпустит болотника. А то и ёвнику жизнь сохранит. Дружинники молча стояли толпой позади. Кто хмуро глядел, кто качал головой, кто кривился в усмешке… — Княжич, сопли-то подбери, — процедил Казимир. Сам он в одиннадцать первую нечесть сгубил — волосень. Ох и уродиной был… Ростом с ребенка, но весь покрыт шерстью, а на руках по семь пальцев с когтями: такими длинными, что волочились за ним по земле. Скрежет и разбудил его ночью. Мать с отцом спали на печке, а сам Казимир и сестренки на лавках. Всемилка с Яниной возле окна, младшая, Рада, возле двери у порога. Казимир сперва не поверил глазам. Волосень не то шел, не то полз, ковыляя как будто бы лапы разной длины. Потом вдруг скакнул к Янине на грудь, навалился всем весом… Янина вздохнула, заныла во сне. А Казимир в один миг одолел чуть не пол комнаты. Схватил кочергу и снес волосень — так, что та от удара о стену свалилась мешком к его голым ступням. Янина спросонья так завопила, что зазвенело в ушах. Мать подхватила, заголосила… А отец рядом встал, опершись на любимый топор — тот, что теперь Казимир при себе всегда носит. Волосень еще шевелился, поводил бессмысленно круглыми плошками глаз, скреб когтями об пол. Казимир обхватил его шею руками и стиснул. Какая-то ярость, какая-то сила бурлила внутри и рвалась на свободу. Убей… Убей! Возьми жизнь! И не было слаще момента, чем тот, когда волосень вдруг обмяк и издох у него на руках. Так Казимир впервые забрал чью-то жизнь. — Добрый будет дружинник, — с гордостью выдал отец, когда мать зажгла свет. А после схватил Казимира за плечи, лицом к себе развернул и, может, впервые в глаза посмотрел будто взрослому. — Будешь князю в дружине служить, Казимир? Постоишь за него? Казимир тогда только кивнул. А отец улыбнулся. Морщины-лучи разошлись от глаз во все стороны, зажгли их теплом. Казимир и не знал, что отец так умеет. И в ту же секунду понял, что никогда его не подведет. Ни его, не великого князя, которому будет служить, пока тот его прочь не погонит. Да только жизнь рассудила иначе. Князя, будто свинью, неблагодарная баба, мать Яромира, в постели зарезала. Утром их вместе нашли: его на полу, а ее — в петле над его мертвым телом. Хведар, старший сын, так рвал и метал, что чуть не прибил Яромира. Сонного выволок из постели. Велел плетьми исхлестать и бросить в лесу одного на съеденье волкам и злым тварям. Казимир его сам туда молча отнес и до сих самых пор ничего не стыдился сильнее. Да только он же поклялся отцу, что князю будет служить… А со смертью отца Хведар начал княжить. Яромира тогда почти две недели не было. Никто уже и не ждал, только Дарена, меньшая князева дочь, ночами все слезы лила и молила хотя бы могилку ему в лесу справить… Яромир ей всегда был заместо отца и матери. Княжна до Дарены трижды выкинула дитя, да и девчонку-то еле-еле семь месяцев проносила. В родах померла. А князю и старшему брату Дарена всегда была побоку — какой с девки прок? Один Яромир, будто с куклой, с ней целыми днями носился. Сам и ходил за ней: поил молоком от козы, убаюкивал… Тьфу! Другие мальчишки Казимиру проходу не давали. Все умоляли: «Дядь Казимир, ну, возьми на охоту. Дядь Казимир, дай хоть топор подержать!» А этот с младенцем агукал, будто больной… И все ж неспокойно было у Казимира внутри. Ни еда, ни питье, ни даже девки — ничто его боле не веселило. Все мстился ему мальчишка, лежащий на мху весь в крови… Утром десятого дня с рассветом встал Казимир. Прихватил отцовский топор, вышел впотьмах из дружинной избы, да так и замер в дверях. Глядь, Яромир сам из леса идет! Румяный, веселый, да с полной рубахой брусники. То-то Дарене, радость была… С тех пор как подменили Яромира. Раньше все прятался в спальне с сестричкой, а тут вдруг дождаться не мог, чтобы в лес убежать. Когда и на день, когда и на два… Люди прознали и зашептались, что, видно, чутье в Яромире особое! Сколько по чащам ни бродит, а домой живой-невредимый всегда возвращается. Будто от нечисти заговоренный! Ну, дОбро, коль так. Вот только у Казимира ведь тоже свое чутье было. И как ни отмахивался, как ни силился позабыть, а нутро все твердило — не так что-то с мальчишкой. Не так. *** Яромир, шумно сплюнув, утерся своим рукавом. Шатаясь, поднялся на ноги, вскочил на коня и, не взглянув на дружину, пустил того рысью. Казимир его молча догнал: от нечисти парень, может, и заговорен, да только от вражьей стрелы никакой оберег не спасет. Кони резво потрусили рядом. — Скажи, Казимир… — спустя время позвал Яромир и запнулся. — Нельзя ли… Нельзя ли нам с ними договориться? Ну, чтоб они нас не трогали. А мы тогда их. Неужто за все эти годы… — Чего ж? — перебил Казимир, резко дернув плечом. Там, под теплым кафтаном, заныли старые шрамы. — Ходили, хлеб-соль им носили. Договора составляли! Сам раза два или три договорщиков в лес отводил. Одного особливо помню… Хороший был парень, из черных монахов. Иван. Все потрясал крестом и вопил, что мы тут безбожники. Дескать, не существуют зазовки, раз ни слова про них в Священном писании не сказано! А после, как встретил одну, что надо зазовок крестить и вести силком к Богу… — Не получилось? — Мы на его кишки еще долго потом натыкались. Яромир опять побледнел, а Казимир смачно сплюнул в траву. Нет, не быть Яромиру дружинником. — Ты пойми, Яромир, с зазовками не сговоришься. Они и по-человечьи не говорят. Только шипят будто кошки. Зазовка — не женщина, хоть и похожа. Ведьма она оборотная! Да не простая, а лебединая — таких у нас кличут сванхарм. Я своими глазами однажды видал, как обратилась одна лебедицей и полетела над озером. Отец твой ее подстрелил. Камнем в воду упала, там верно и сгинула. Но до того, говорили, деревню соседнюю без единого мужика оставила, всех к себе в чащу свела. Казимир обернулся и рявкнул дружинникам, чтоб не расслаблялись. А то ишь разомлели на солнышке! Или храпом собрались нечисть пугать? На княжьем дворе их уже поджидали. Дворовые шустро носились по порученьям, а старая ключница Глаша громко кричала, кому, что, куда. Одноэтажный терем ширОко раскинулся: в правом крыле жили князь и семья, а слева дружина и челядь. Подле них и конюшня. Немая служанка Купава стояла в дверях и кормила кусочками яблок гнедого коня. Яромир не видал его раньше. Да и других четырех — пегих, с длинными белыми гривами. — Глянь, Казимир, — позвал Яромир, бросая поводья мальчишке. — Никак гости к Хведару пожаловали. Казимир грузно спрыгнул с коня. Нахмурясь, похлопал того по крепкому боку, стер шершавой ладонью пыль и сухую траву… Старое, все в морщинах лицо исказилось гримасой. Ох, не ему сообщать Яромиру добрые вести… — Пойди-ка умойся, да надевай свой лучший кафтан, Яромир, — проскрипел Казимир. — Счастье пришло: князь тебе справил невесту. — Невесту? К-к-какую невесту? — Такую! Мне-то откудова знать? — Но я не хочу… — Яромир! — прогремел позади низкий голос. Казимир тут же спину в поклоне согнул, а Яромир оглянулся. Хведар стоял у резных дверей в терем. Некогда мощное стройное тело ссохлось, будто щепа, и тонуло в парадном кафтане, куталось в корзень с опушкой из черной лисы. На изможденном болезнью узком лице горел нездоровый румянец. Хведар и раньше редко когда улыбался, а ныне узкие губы будто в тиски с обеих сторон зажимали морщины. Скорбным было это лицо. Будто к смерти готовилось. — Не заставляй гостей ждать. За плечом у него стоял, расставив могучие ноги, мужчина с насмешливым ртом и седыми кудрями. А позади держалась за створку дверей высокая статная девушка в белом жемчужном кокошнике. — Отужинайте с нами, гости дорогие, — отвернулся Хведар. — Жених скор явится. Слуги с почтением закрыли двери за князем, а Казимир втолкнул Яромира в конюшню и зыркнул из-под бровей. «А ну остынь, дурень!» — говорил его взгляд. — Неужто ты знал? — прорычал Яромир, бессильно сжав пальцы. — Не моего ума это дело — знать и не знать. А ты погоди кипятиться, — Казимир уселся на чурбачок и воткнул топор в землю подле ноги. Погладил хвост рукояти. — Пора и тебе стать мужчиной, сынок. Пора на себя ответственность брать! Мы не сдюжим одни, нечисть нас одолеет. А девка твоя не простая, князя Богдана с соседней волости дочь. Крепкий будет союз. А там, глядишь, слюбится. Да и девка собой хороша. Ну, видал? Яромир бросил взгляд на служанку Купаву. Быстрый, дикий, отчаянный. — Я не могу. Я… — Эге-ге-е-ей, Яроми-и-ир! — закричала сестренка Дарена, бросаясь к нему через двор и с разбега бодая в живот. Яромир громко охнул. Вот кому надо бы было мальчишкой родиться! Ей бы целыми днями носиться с репьями в медовых кудрях, да лазать вверх-вниз по деревьям. Няньки совсем сбились с ног, пытаясь угнаться, да за шитье ее засадить. — Вот ягоза, — хохотнул, покачав головой Казимир. — Пошто опять от нянек сбежала? Нынче буду под дверью твоей вечерять! Поняла? Дарена ему язык показала и обняла Яромира. Стиснула крепко руками, уткнулась носом в кафтан. Казимир погрозил ей пудовым кулаком, дернул любимый топор из земли и хлопнул Яромира по плечу. — Не подведи, Яромир, — сказал на прощанье. Яромир проводил его взглядом. — Ты ее видел? — Дарена нетерпеливо дернула его за рукав и сдула с лица прядь волос. — Невесту? Я на кухне слыхала, будто всякий мужчина, как только взглянет, так сразу в нее и влюбляется! Ну, это же сказки, скажи? Не бывает такой красоты! Может, она и вовсе рябая? А еще я слыхала, будто Хведар уже подписал договор и велел всем готовить пышную свадьбу. Через неделю! Не заставляй меня платье надеть, обещаешь? А, Яромир? Дарена все продолжала болтать, а Яромир стиснул зубы. Все внутри так скрутило узлом, что ни вдохнуть и ни выдохнуть. Одинокое яблоко подкатилось к его ноге, ударилось о сапог. — Ой, Яромир! А что там с зазовкой? Вы же поймали? Убили? Скорей, покажи ведьмин труп! Ну, Яроми-и-ир… — затянула Дарена. А после скорчила рожу и заплясала вокруг, напевая: — Прострели зазовке глаз, Кол воткни ей в спину. Пусть зазовка сей же час В муках смерти сгинет! — Рот закрой! — рявкнул ей Яромир. Дарена отшатнулась, оторопевшая. Он никогда еще на нее не кричал! Губы на круглом лице затряслись от обиды, глаза заблестели от слез. А Яромир поднял яблоко и вложил его в руку служанки Купавы. Кабы не слезы, Дарена бы удивилась тому, как долго они друг на друга глядят. *** Яромир запер дверь. Стянул кое-как сапоги у порога и, наконец, расслабил лицо. Устал за день улыбаться. Устал. Да только вот Казимир и Хведар с него глаз не сводили. А ужин был будто вечность и, может, еще часов сто… Милена, князева дочь, все время скромно молчала и знай подливала отцу с Яромиром хмельное. Она и правда была хороша, и сама это знала. Теребила черную толстую косу рукой, опускала стыдливо глаза, улыбалась… У Яромира от этих улыбок мурашки бежали вниз по спине. По всему было видно, Милена уже тут хозяйкой себя почитает. Купава ей сразу не полюбилась. Милена следила за ней с хищным прищуром в карих глазах, не забывая при том улыбаться. Раздирала тонкими пальцами хлеба кусок, катала из мякиша шарики… А взглядом будто стегала Купаву кнутом спине. Но за что? Неужто видела их на конюшне? Неужто все поняла? Яромир поднес ко рту кружку. Нет, не могла. Не могла же? Пальцы легонько дрогнули, и на скатерть капнули с губ бурые капельки медовухи. Будто засохшая кровь или ржавчина. — Говорят, братец твой сегодня зазовку свалил? — хохотнул, отвалившись на спинку скамьи, князь Богдан. Зубы у него были желтые и такие крупные, что с трудом помещались во рту. — Слыхал, прямо в спину ей топором залепил! Купава, запнувшись, задела локтем белый кокошник Милены. Тот едва не слетел с ее головы, зазвенели блестящие бусины… Щеки Милены вспыхнули красным. — Ну, что за безрукая! — зло зашипела она. А Хведар процедил: — Топором, говоришь… Он-то, конечно, сразу все понял. Яромир отвернулся. Он бы и рад был сказать, что ему все равно, какими глазами смотрит Хведар и что о нем думает. А все ж таки брат… И не просто брат — старший. — Уж мы с Яромиром очистим землю родную от этой злой погани. А, Яромир? — князь Богдан подмигнул. Запрокинул голову, шумно глотая из кружки остатки питья, и, прищурившись, крякнул. — Огнем и мечом ее! А? Ну, скажи! Яромир стиснул зубы. Знал, что надо и дальше язык за зубами держать, но не удержался: — Это не наша земля. — Как так не ваша? — крякнул от удивления князь Богдан. — А чья же тогда? Разве ж не предки твои на этой опушке первую избу срубили? Разве не прадед и дед головы посложили в лесу да болоте? — Нет, не наша, — упрямо мотнул головой Яромир. — Это зазовок, кикимор и нечести прочей земля. Это мы на порог к ним незваным гостем явились! И убиваем, и… — Яромир! — грохнул кружкой о стол Хведар. — Тебе видно голову на охоте спекло? Поди-ка проспись! А утром мы по-другому поговорим. Яромир, рассердившись, вскочил и, поклонившись, оставил гостей вместе с князем одних. Пусть их решают его, Яромира, судьбу. А он все по-своему сделает! Если, конечно, ночь до утра доживет… В комнате было темно. Яромир не стал зажигать у постели свечу. Умылся студеной водой из ведра и упал спиной на кровать, раскинув в стороны руки. Подумал, теперь уж недолго осталось ждать. Так и вышло. Окно растворилось бесшумно. Мелькнуло в проеме бледное треугольное лицо, а следом и стройное тело в простом сарафане. С тихим шорохом Купава спрыгнула с подоконника на пол и распрямилась. У Яромира заныло в груди. Рванулась вперед, натянулась красная нитка… Но голос остался спокойным. — Я же просил тебя заходить через дверь, — сказал Яромир. Купава выгнула спину, выдвинув челюсть вперед, и ощерила острые зубы. Рванула за ворот рубаху, разорвала сарафан и в ярости бросила на пол, оставшись нагой. За спиной у нее клубилась в окне темнота, звезды сияли и надрывались сверчки. Цвир-цвир-цвир. Цвир-цвир-цвир. А больше ни звука не было слышно, даже дыхания. Только теперь Яромир разглядел, что глаза у Купавы были опухшие, красные… Губы искусаны в кровь, а щеки все мокрые. «Как они могут считать их зверьми? — с болью подумал он. — Разве звери льют слезы? Разве плачут по тем, кого потеряли? — Кто она тебе… была? — запнувшись, спросил Яромир. — Та зазовка, которую мы… Вспыхнули ненавистью огромные кошачьи глаза. Купава издала рокочущий звук и прыгнула на него, растопырив пальцы с короткими ногтями! Яромир уклонился легко. Ушел чуть в сторону, развернулся и ухватил ее аккурат за запястья. Стиснул их вместе одной ручищей, а другой прижал к себе стройное тело, уткнулся в макушку лицом и сквозь горечи ком прошептал: — Это не я. Не я топор бросил, клянусь! Зазовка завыла. Яромир задрожал и заткнул ладонью ей рот, ощутив, как острые зубы царапают кожу. — Не надо, родная, услышат же! Тс-с-с… Купава рванулась раз, другой, третий… А после всхлипнула, прижалась к груди Яромира и разрыдалась отчаянно. — Сестра, — простонала она, точно сердце рвалось из груди. — Ы-ы-ы, сестра-а-а… Яромир промолчал. Что тут скажешь? Да и есть ли право сказать? Только утешить, только обнять ее всю, целиком… И держать крепко-крепко, пока не затихнут рыдания. Купава первой нашла его губы во тьме. Прижалась жестко, укусила до крови и тут же лизнула нежно, погладила по груди… У них всегда с ней так было: и больно, и любо… Но всегда горячо, будто пламя горело там, где стучались о ребра сердца. — Купава, — выдохнул тихонько Яромир. Сжал ее крепко, утонул в волосах, потерся носом о тонкую белую шею. — Купава моя… Запах скошенных трав ударил в лицо. В ушах зашумело, словно ветер взметнул листву, и не стало отдельно Купавы и Яромира. Осталась только любовь. Но горькая, беспросветная. *** Он бы умер тогда в лесу. Еще в детстве. Не было чуйки, не было и оберега. Был только до смерти перепуганный паренек, который сутки лежал на мху весь в крови без сознания. А после поддался болотным огням и следом за ними прямехонько в топь угодил. Когда под ногами хлюпнуло, Яромир встрепенулся. Встряхнул головой, смахнул дурман-морок и что есть силы рванулся назад, разрывая свежие раны! Да только трясина его уже ухватила. Обняла крепко за ноги, поцеловала подошвы сапог и потащила к себе, бормоча «Мой-мой-мой». Нож, который ему Казимир силком втиснул в ладонь, он еще утром во мху потерял. Да и чем может ножик помочь против топи? Дернулся раз Яромир, ухнул вниз по колено, да так и замер, тараща глаза в густой лес. «Вот и все, — понял он. — Вот и все». Хотелось бы Яромиру сказать, что он своей смерти ждал как мужчина. Но нет. Завопил, зарыдал и такие сопли развел, что ручьем с подбородка текло! Ох, стыдоба… А жижа все глубже и глубже тянула его внутрь себя. Вот уже бедер коснулась… вот вокруг талии обвилась… Яромир зажмурился. Забормотал молитвы, начал одно за другим обещания Богу давать. И тут-то услышал впервые ее тихий смех. Распахнул от страха глаза и увидел, как качается маятником перед ним бледное лицо, а длинные волосы стелются по болотной трясине. Купава висела вниз головой, ухватившись ногами за ветку. Тело было тонкое, белое, юное… А глаза — будто плошки с водой. Огромные и до того голубые, что сердце споткнулось у Яромира в груди. Зазовка, вдруг понял он. Это зазовка! Она улыбнулась. Тонкие пальцы скользнули ему по лицу, погладили губы, царапнули щеку. Жадная топь уже доходила ему до груди. Яромир поднял руки. Страх колотился о ребра, бился где-то в висках: ну, умоляй, проси ее помощи! Но он промолчал. Только смотрел и смотрел ей в глаза безотрывно, пока жижа со вздохом смыкалась над головой. Вот и все. Грязь потекла быстро в нос. Забился, задергался Яромир! И в ту же секунду что-то рвануло вверх его тело, силой отняв у болота. Швырнуло на берег с такой лютой мощью, что воздух вышибло из груди! Яромир и не понял сначала, что это она. Разве поверишь, что в этакой хрупкой девчонке подобная силища скрыта? Но больше некому было. — Кха-кха, спасибо, — хрипло сказал Яромир, как только откашлялся. — Я твой должник. Тело трясло и знобило в горячке, раны от плети будто каленым железом кто прижигал! Перед глазами плыло. И чудилось, будто бы мама ему все шептала на ухо: «Спи теперь, милый. Спи-спи». Зазовка нагнула голову набок. Сморщилась, будто почуяв дурное, и в один мощный прыжок оказалась с ним рядом. Толкнула ногой, перевернув на живот, и разрезала острым когтем кафтан. Яромир извернулся, чтобы взглянуть ей в лицо, но зазовка сердито застрекотала. Надавила руками на плечи, заставив улечься опять на траву. Он сглотнул и зажмурился. Что теперь будет? Тонкие пряди волос пощекотали его возле уха. Острый, чуть вздернутый нос втянул шумно воздух. Зазовка что-то шепнула не по-человечьи, а после лизнула красную кожу на рваной спине Яромира. Ох, как же громко он заорал… Выгнул спину дугой, впился в землю ногтями и… отключился. Сколько прошло тогда? День или два? А, может, неделя? Только, очнувшись, он едва-едва вспомнил, как оказался в лесу. Пошевелился. Ждал, что спина отзовется кусачей злой болью, но та не болела почти. Разве что ныла. Конечно, он удивился. Но страньше всего было то, что рядом дремала зазовка. Лежала, подсунув под щеку ладонь, как дитя, и дышала спокойно, размеренно… Длинные светлые волосы, как покрывало, струились по белому телу. Яромир покраснел, поняв, что она без рубахи, но глаз отвести не сумел. На лбу у зазовки виднелся кривой узкий шрам, а щеки и рот были все в его бурой засохшей крови. И все же… никогда Яромир не видал такой красоты. Зазовка вздохнула во сне. Затрепетали ресницы: она распахнула глаза. Наверное, он должен был закричать и сбежать. Или убить ее, ведьму проклятую! А он только молча смотрел. Так и лежали вдвоем, пока она не взяла его руку в свою. Прижала к округлой груди и закрыла глаза… Бом-бом, бом-бом, бом-бом — мерно билось зазовкино сердце. Тогда-то и дернулась красная нитка у Яромира внутри. *** Кабы он знал, что так выйдет, смог ли иначе тогда поступить? Смог ли ее оттолкнуть или то не его была воля? Возлюбленный. Твой. Предназначенный… Так что ли в сказках всегда говорят? Яромир зажег свечку. Пламя схватилось за фитилек, задрожало от тяжкого вздоха. И заплясали по стенам неверные тени-насмешницы… Он не знал, как теперь поступить. И не мог, не умел ее вырвать из сердца! Сколько раз он пытался уйти. Пытался забыть к ней дорогу, но красная нитка тянула с такой лютой силой, что сердце рвалось из груди. Всякий раз обещал себе Яромир — не пойду! Утерплю! Удержусь! Да только не мог сдержать обещанье. Ноги сами несли на поляну к реке, где тихо мурлыкала песню Купава, подставив голые плечи лучам и скаля в улыбке острые мелкие зубы… Это она была его первой. Первой, единственной… «Только она», — понял он, когда она закричала под ним, раздвинув в стороны ноги и подставляя грудь под горячие губы. Он не мог ей насытиться. Не мог перестать ласкать ее кожу и вдыхать нежный запах. Дома, когда ее не было рядом, он и не жил. Просто ждал, когда уже можно будет сбежать поскорее к ней в лес, в пол уха слушая, что говорил Казимир и отбивая удары. Скорей бы обнять, и прижать, и забыться… — Я — Яромир, — говорил он, хлопая ладонью по своей груди. Зазовка только клонила голову набок и улыбалась. Доставала пальцами травинки из его волос, гладила шею…. — Да погоди ты, — смеялся он, хватая ее за запястья. — Я — Яромир! А тебя как зовут? Зазовка не понимала. А, может, только так притворялась, позволяя ему без конца бормотать о любви. О том, как он обожает, как не может жить без нее, как скучает… — Будешь Купавой! — решил он однажды. А она поднялась на локтях, уперевшись в его обнаженную грудь, и повторила: — Купава. Сморщилась, будто слово ей оцарапало рот изнутри, а потом обхватила ладонями щеки, уткнулась лбом в его лоб и прошептала: — Люблю. Вот когда Яромир испугался. Вот когда понял, что она значит теперь для него! И чем это все обернется, коль скоро люди прознают. Казимир с каждым днем все серьезней смотрел. Хмурил брови, крутил заскорузлыми пальцами ус… Не за себя, за нее Яромир побоялся. Вышел из леса весной и до самого лета к осинкам и соснам не приближался. А как лето пришло Купава сама на порог заявилась. Ну, то есть как на порог… Проскользнула в окно тихой тенью, зашипела от ярости, бросилась на Яромира! А он припал к ее рту в поцелуе и понял, что больше не сможет… не в силах ее отпустить! Так и появилась в их тереме новая служанка Купава. Ключнице Глаше кто-то сболтнул, что она сирота, много горя видавшая. Вот и ходит всегда, крепко стиснув тонкие губы… Огонек, покачнувшись, едва не погас. Яромир все никак не мог найти слов, да и Купава в постели молчала. А, впрочем, она всегда говорить не любила — морщилась, мол, от человеческой речи язык устает. Это он, как дурак, рядом с ней заливался речами без умолку. Как стало много меж ними теперь тишины… Яромир оглянулся и вздрогнул. — Что это? Купава уже не лежала. Сидела в постели нагая, сильная, гибкая… А руки по локоть были в засохшей крови. Смотрела Купава угрюмо и пристально. — Это, — правую руку вверх подняла и оскалилась. — Яромира невеста. А это… — левую, дрогнув, вскинула вверх. — Яромира сестра. Кровь за кровь. Слова, будто камни, упали на доски полов. Пригвоздили к земле тишину, да так и остались лежать бездыханные. Яромир пошатнулся. — Врешь, — прошептал. — Не могла! Не могла ты, Купава! Купава отбросила волосы за спину и промолчала. Прижала руку к груди, смяла кожу в кулак, оцарапала… И дернула с силой, будто что-то рванула и бросила прочь. Неверной рукой натянул кое-как штаны Яромир. Накинул на плечи кафтан и дверь с такой силой толкнул, что петли истошно взвизгнули. — Прощай, — донеслось откуда-то сзади. Словно ветер в самое ухо шепнул. Яромир, спотыкаясь, бежал в конец коридора. «Не могла! Не могла! Не могла!» — бормотал. А перед глазами мелькали картинки. Вот ее руки сплетают венок для него… Вот ее тело скользит под водой, точно рыба… Вот ее плечи блестят на закате водой… А вот его губы — целуют, целуют, целуют… Яромир влетел плечом в стену, ругнулся от боли и бухнул с размаха в тяжелую дверь кулаком. — Дарена! Дарена, открой! Казимир! В ответ — тишина. Не раздался за дверью сердитый окрик, не застучали резвые пятки по доскам полов… Яромир стиснул зубы. Волчком обернулся и бросился было на улицу — думал, в окошко залезть — но поскользнулся, упал. Оперся руками о красные мокрые доски, поднес ладони к лицу и закричал. Завопил, зарыдал, завыл диким зверем: — Купава-а-а! Занималась заря.