Беги.

Тусклый светтрехрожковой люстры со стеклянными плафонами-бутонами едва разгонял полумрак тесной кухни. На столе, покрытом потертой, липковатой клеенкой в мелкий цветочек, стояла конфетница. В ней сиротливо лежали несколько помятых конфеток "Коровка" и слипшиеся ириски "Кис-Кис" Две кружки-без рисунка, простые, советские-дышали густым белым паром, который лениво поднимался к старому потолку и растворялся в сыром воздухе. Пахло дешевым чаем, недавно купленным на рынке у знакомой матери. За окном, заклеенным по рамам пожелтевшими полосами газет, шумел промозглый ветер. Он раскачивал голые ветки деревьев, бросая их тени на стену с обоями в блеклую полоску. Из коридора доносился ровный, надсадный гул старого холодильника "чемпион" который время от времени вздрагивал и затихал, оставляя звенящую тишину. Чернова сидела, сжавшись в комок и кутаясь в огромный, колючий турецкий свитер с геометрическим узором, который висел на ее худых плечах. Ее тонкие пальцы, покрасневшие от холода, нервно сжимали теплую кружку, словно пытаясь отогреться. Она смотрела на поднимающийся пар пустым взглядом, даже немного тревожным. -А что, если вдруг…-тихо начала было она, и ее голос дрогнул, выдав копившийся внутри страх. Но договорить ей не дали. Резкий звук отодвигаемого стула заставил её вздрогнуть. -Даже думать не смей,- отрезал Степан. Он подался вперед, положив на стол крупные, натруженные ладони. На нем была старая черная футболка с рисунком какой то рок группы. В полумраке кухни его лицо казалось немного старше своих лет: глубокие тени залегли под глазами, губы были плотно сжаты. Он смотрел на подругу с какой-то щемящей, бессильной печалью и пугающей серьезностью. В последнее время с ней действительно творилось что то странное- она вздрагивала от каждого шороха в подъезде и подолгу смотрела в одну точку. А тут еще это проклятое дело с Фишером, который спустя два года снова проявил себя. Тема, о которой в их районе шептались в каждой очереди, о которой кричали заголовки криминальных хроник в уличных киосках «Союзпечать». Липкий, первобытный страх перед этим невидимым монстром, казалось, просочился сквозь бетонные стены хрущевок и отравил сам воздух, заставляя людей запирать двери на все замки и задергивать шторы задолго до того, как на улицах погаснут редкие уцелевшие фонари. "А что, если вдруг он заберет и меня?"-эта мысль, липкая и холодная, как подвальная сырость, крутилась в голове у кудрявой круглые сутки. Она въелась под кожу, заглушая любые другие чувства. Каждое утро начиналось не с мыслей о школе, экзаменах или будущем, которого в эти мутные девяностые никто толком не видел, а с этого безмолвного вопроса. Страх медленно выжигал изнутри всё позитивное, светлое, оставляя лишь звенящую пустоту и ожидание неминуемой беды. Она ведь видела его. Два года назад, в густом, сыром подмосковном лесу, куда они с девчонками ходили за земляникой. Память неохотно, словно нехотя, выдавала обрывки того дня: запах прелой хвои, влажная дымка между стволами берез и высокая, сутулая фигура в бесформенном брезентовом плаще среди зарослей папоротника с обнажённым детским телом в руках. Всё было как в тумане, размыто, словно сквозь грязное стекло. Он стоял неподвижно. Влада помнила ощущение чужого, тяжелого взгляда, от которого по спине пробежал ледяной пот. Он её не тронул. Может, не заметил за густыми кустами? А может, заметил, но прошел мимо? Или оставил на потом? Фишер. Это имя, шепотом произносимое на улицах, вызывало дрожь. Он не был просто преступником, он казался дегенеративным духом этих темных времен. Психопат, дикий зверь, который рыщет по подворотням и лесополосам в поисках новой, неоскверненной плоти. Он выслеживал свои жертвы терпеливо, сужая круги, готовясь к одному-единственному смертоносному прыжку. Ночные кошмары стали её персональным адом. В них всегда было темно, пахло сырой землей и ржавым железом, а позади слышались тяжелые, шаркающие шаги. Просыпаясь в холодном поту, с колотящимся в горле сердцем, Влада первым делом наощупь пробиралась к кухонному столу. Трясущимися руками наливала из-под крана ледяную воду в граненый стакан, жадно пила, чувствуя резкий привкус хлорки, но это не помогало унять дрожь. Иногда, накинув на плечи старую куртку, она тихо, стараясь не скрипеть половицами, приоткрывала тяжелую входную дверь. Лестничная клетка встретила её привычным запахом дешевого табачного дыма, сырости.Стены, выкрашенные облупившейся зеленой масляной краской, казались в полумраке черными. Тусклая лампочка без плафона, висевшая на оголенном проводе, тихонько гудела. Влада делала три шага по холодному бетонному полу и нажимала на кнопку звонка квартиры напротив. Звонок отзывался за дверью противным дребезжанием. Ей никогда не приходилось ждать долго. Спустя полминуты за дверью раздавался шорох, щелкал тяжелый засов, и дверь открывалась. На пороге всегда стоял Козырев. Заспанный, в помятой футболке и трико, со взъерошенными волосами, но с абсолютно чистым, понимающим взглядом. Он никогда не задавал лишних вопросов, не злился, что его разбудили в три часа ночи. Степан просто оглядывал её- бледную, с темными кругами под огромными, полными ужаса глазами, зябко кутающуюся в куртку, — и молча отступал в сторону, впуская в тепло квартиры. Его родители к этим ночным визитам относились с молчаливым пониманием. Время было тяжелое, безумное, все выживали как могли. Отец Степан перед работой в участке лишь тяжело вздыхал, встречая Владу утром в коридоре, а мать молча пододвигала ей тарелку с батоном с докторской колбасой и стаканом чая. Они знали, какая беда ходит вокруг, и понимали: пусть лучше девчонка будет под присмотром их сына. Сам Степан тоже частенько засиживался у Влады. Когда её родители уезжали на ночные дежурства,он просто забирал свои учебники и шел к ней. Спал на старом продавленном диване в гостиной,разговаривал с Черновой по несколько часов и никогда не уставал. Иногда, перешагивая порог его квартиры, Влада чувствовала, как к горлу подступает горький, удушливый ком стыда. Ей казалось, что она превращается в обузу, в навязчивую тень, которая бесцеремонно вторгается в чужую жизнь. В те суровые годы у всех хватало своих проблем: безденежье, задержки зарплат, вечная тревога за завтрашний день. Родители Степана и так крутились как могли, а тут еще она-дерганая, бледная девчонка из квартиры напротив, которая приходит посреди ночи, спасаясь от собственных кошмаров. "Меня слишком много,- обреченно думала Влада, кусая губы.- Я просто ломаю ему жизнь своей слабостью" Но Козырев думал совершенно иначе. Для него эти ночные визиты не были обузой. Напротив, каждый раз, когда в тишине прихожей раздавался робкий, едва слышный звонок, в его груди что-то болезненно сжималось, но вместе с тем приносило странное облегчение. Он был готов видеть её на своем пороге в любом состоянии: заплаканную, растрепанную, дрожащую от холода, неспособную вымолвить ни слова. Ему было важно знать, что она здесь, в безопасности, под его защитой, а не одна в пустой квартире, наедине со своими монстрами. Каждый раз он уводил её в свою комнату- настоящий подростковый форпост девяностых.Здесь пахло пылью, дешевым дезодорантом и пластиком. Все стены были плотно заклеены плакатами, вырванными из дефицитных молодежных журналов: Виктор Цой с гитарой, Курт Кобейн и логотип группы «The Prodigy». На полированном серванте, расталкивая старые книги, высились стопки кассет в треснувших пластиковых коробках — от «Сектора Газа» и «Наутилуса» до зарубежного техно. Степан тихонько прикрывал дверь, отсекая их от остального мира. Он никогда не навязывался с расспросами. Вместо этого парень просто укутывал её в свое старое одеяло и усаживал на кровать, а сам садился рядом-на пол, прислонившись спиной к батарее, или на край постели. Иногда он протягивал руку и легким движением карандаша подкручивал зажеванную пленку в кассете, а потом вставлял её в двухкассетный магнитофон "international" и включал звук на самый минимум, чтобы музыка едва шелестела, заглушая звенящую тишину ночи. Они могли часами сидеть молча, глядя в окно. За стеклом расстилался серый, унылый пейзаж спального района. Пустые, темные улицы, на которых в этот час не было ни души. Редкие тусклые фонари выхватывали из темноты очертания разбитого асфальта, ржавых качелей на детской площадке и одинокого, засыпанного грязным снегом "Москвича»". Этот мир за окном казался холодным и враждебным, но здесь, в полумраке комнаты, залитой мягким светом уличного фонаря сквозь тюлевую занавеску, Влада впервые за сутки начинала дышать полной грудью. Она смотрела на профиль Степана, на его спокойные, уверенные движения, и внутри разливалось тепло. Влада была благодарна ему так, как не была благодарна никому в жизни. За то, что не задает вопросов. За то, что не считает её сумасшедшей. За то, что в этом безумном, катящемся в пропасть мире девяностых его комната и его молчаливое присутствие оставались для неё единственным надежным плотом во время шторма.