Napalm

      Тело Сонхва — целиком и полностью необузданный огонь, вырывающийся из-под бледной кожи языками пламени. Движения его резкие, наполненные желанием, но в то же время завораживающие, пока он вовлекает Сана в поцелуй, треском костра отдающийся в стенах спальни. Сонхва вслепую подводит его к хорошо знакомой им обоим кровати, пытается касаться везде, где только возможно, не дышит, а буквально задыхается. На их одежде всё ещё слышен запах керосина, и только из-за этого Сан старается избавиться от неё как можно скорее, дрожащими пальцами развязывая нити корсета, зубами стягивая чёрные перчатки с тонких кистей, вершащих революцию. Следом на полу оказываются блуза, рубашка, брюки, бельё, и теперь они оба полностью обнажены, Сонхва перед ним сияет ещё ярче, расположившись на постели, хватается пальцами за простыни от одного только нетерпения. Его глаза застилает дымка, а Сану достаточно лишь чужого томного вздоха, чтобы припасть губами к внутренней поверхности бёдер, бледной от недостатка поцелуев. Он оставляет на них следы укусов, словно создавая новое произведение искусства на чистом холсте, пока Сонхва откидывает голову назад, поджимая пальцы на ногах, будто ещё немного, и следующий вздох его окажется последним.       Но Сонхва не погибнет, потому что он и смерть, и жизнь в одном флаконе, начало мужское и женское в идеальном соотношении, заключённое в теле, высеченном на небесах самими богами, не иначе. Сан никогда не был религиозен, но сейчас, прикасаясь к молочной коже, лишённой недостатков, близок к тому, чтобы уверовать. Он прекрасно знает, каким Сонхва является за пределами их укрытия: властным, уверенным в себе, совершенно неукротимым, — настоящим символом государственного переворота. Стоит же ему оказаться с Саном наедине, почувствовать себя в безопасности, как он может снять с лица очередную маску. Адреналин, бурлящий в его крови, становится лишь приятным дополнением их ночи.       Когда стоны Сонхва больше начинают походить на всхлипы, Сан позволяет себе проявить сострадание к тому, кто всегда стоял выше него. Он придерживает первого за бёдра, мягко касается языком клитора, но у Сонхва это вызывает такую реакцию, будто его окатывает жаром до самых кончиков пальцев. Он резко сводит ноги вместе, тянется ладонью к голове Сана, сжимает его волосы в кулак, но не знает, куда деваться, то ли податься ближе, то ли отстраниться.       — Н-нет, Сан, Сан, — надрывно стонет Сонхва, и в противовес своим словам всё же стремится прильнуть к другому, теряясь в мыслях.       Желания Сонхва — целиком и полностью масса противоречий, выражающихся в попытках угнаться за удовольствием, но страхе перед слишком большим его количеством. Словно каждый раз, когда Сан уделяет ему внимание, это может перерасти в настоящую нужду, жизненно важную потребность. И тогда тот баланс приоритетов, что выстраивался в разуме Сонхва на протяжении всей его жизни, снова будет нарушен, как в их первую встречу.       Потому что в его голове девяносто девять и девять процентов занимают мысли о будущем народа, холодные расчёты и слабости стоящих у власти фигур. Сан же за слишком короткий срок заполнил последнюю десятую, но каждая секунда с ним сулит скорый и, вероятно, всё же неминуемый крах. И сейчас уже неясно, сыграла ли судьба им на руку, когда поставила по одну сторону баррикад. Может, лишь сыграла с Сонхва очень жестокую шутку.       Сан пользуется чужой слабостью, раздвигает его ноги шире, вопреки попыткам Сонхва свести их обратно. Движения кончиком языка становятся быстрее и резче, а от собственного возбуждения уже не просто дискомфортно — больно, но Сан из последних сил терпит, только бы удовлетворить другого, потому что для него это намного важнее. Сонхва перед ним млеет, раскаляется добела, только хочет попросить остановиться, дать возможность сделать глубокий вдох, как чувствует язык уже внутри себя, и все слова мгновенно застревают в горле. Сан чуть приподнимает его под ягодицы, стараясь достать как можно глубже, пока смесь естественной смазки со слюной стекает по подбородку ниже, к шее, огибая адамово яблоко. Изящные пальцы Сонхва вновь оказываются запутанными в чужих тёмных прядях, оттягивают до жгучей боли, словно вторя больше, больше, больше, и у Сана никогда не находится сил отказать ему, хоть один раз позаботиться только о своём удовольствии. Пускай шея уже неприятно ноет, и положение жутко неудобное, но он добавляет к языку пальцы, с лёгкостью разводя их в стороны, — для них обоих своего рода знак, что на этом всё не закончится, а лишь начнётся. Непривычно высокий голос с каждым движением становится тише, как будто Сонхва ещё пытается сдерживаться, но всё равно знает, что бесполезно, потому что Сан всегда найдёт способ добиться своего.       Стоны Сонхва — целиком и полностью пьянящий керосин, горячими волнами прокатывающийся по венам. На Сана они всегда оказывают настолько сильное влияние, что он готов посвящать занятиям любовью с Сонхва часы без перерыва, дни и ночи, до момента, пока тот не сорвёт голос. Для Сана их секс как искусство, что он продолжает изучать и по сей день, постоянно совершенствуясь в том, каким образом довести Сонхва до оргазма. Он уже успел пройти через череду ошибок, неудачных решений, но сейчас понимает другого с полуслова, одного только вздоха, знает, как заставить его лишиться способности мыслить трезво.       Терпеть боль в челюсти становится всё труднее, и поэтому Сан отстраняется, оставляя внутри Сонхва лишь пальцы. Горло неприятно саднит, но он пытается игнорировать это чувство, поднимает взгляд к лицу, отражающему всю палитру удовольствия. Румянец застилает щёки Сонхва, а от уголков глаз по коже тянутся влажные дорожки слёз. Сан придвигается к нему ближе, ложась рядом и касаясь губами раздражённого солью виска. Второй будто только сейчас замечает его присутствие и жалостно смотрит в ответ, не в силах произнести хоть что-то. Но, как только Сан загибает пальцы сильнее, проходится пальцем по клитору, он резко раскрывает глаза и хватается за чужое запястье.       — Са… — даже не успевает договорить Сонхва, когда его тело неожиданно пробивает крупной дрожью, бёдра смыкаются, и перед глазами появляется белый шум. Он задерживает дыхание, позволяет оргазму накрыть его с головой, а Сану — помочь с ним справиться, замедляя движения. Он всё ещё до побелевших костяшек сжимает его руку, начиная отпускать только тогда, когда жар постепенно отступает, а мышцы расслабляются.       Сан даёт ему всё необходимое время, лишь находясь рядом, даря совсем короткие поцелуи, так как понимает, что Сонхва не сможет ответить на них в нынешнем состоянии. Свободной рукой он убирает мокрые пряди с чужого лба, невесомо накрывает его губами и прислушивается к успокаивающемуся дыханию. Ему не приходится спрашивать, сможет ли Сонхва продолжить, потому что и так знает, что ответ будет положительным. Он лишь ждёт ещё немного, несколько раз проводит кончиками пальцев по стенкам внутри Сонхва, подмечая, что тот больше не хмурит брови при каждом движении. Но, когда Сонхва тянется к его члену ладонью, останавливает, вместо этого поднося её к губам.       — Не надо, — шепчет Сан и чуть улыбается, оставляя на тыльной стороне поцелуй. — Я и так с трудом держусь.       Щёки Сонхва от этого краснеют вновь, ещё пуще прежнего, и он стыдливо отводит взгляд. Тогда Сан коротко усмехается и возвращается на прежнее место, на коленках устраиваясь на нижней части кровати. Он осторожно добавляет третий палец, следя за тем, чтобы Сонхва было комфортно, но в ответ слышит только спокойный выдох. Сан наклоняется над ним, одной рукой опираясь возле головы, и позволяет Сонхва ладонями пройтись по мышцам груди, широким плечам, медовой коже лопаток. После он наконец останавливает свой выбор на шее Сана, притягивая его ближе для поцелуя, и тот выходит полностью расслабленным и обессиленным, немного ленивым, будто Сонхва всё ещё тяжело делать что-либо, кроме как послушно приоткрыть губы. Он только тихо стонет, когда Сан ускоряет движения пальцами. Воздух между ними, успев охладиться за время отдыха, вновь начинает подогреваться, и тело Сонхва — тоже. Прикосновения Сана действуют на него как бензин, подливаемый к затухающему огню, заставляют подаваться бёдрами навстречу, прикусывать губы в попытках утаить голос. Возбуждение приходит к нему постепенно, намного медленнее, чем прежде, но оба готовы подождать. Сонхва опускает руку, проводя ею по прессу Сана и ниже, вызывая у второго резкий вздох, пытается перехватить инициативу, подчинить себе. Но Сан и так каждой клеточкой тела принадлежит ему, подчиниться для него — естественный способ показать это.       — Можно? — всё равно спрашивает он, хотя знает, что Сонхва не откажет.       Тот кивает в ответ, убирает от него руки, устраивается на кровати поудобнее. Сан вытаскивает пальцы, тянется за свободной подушкой и подкладывает её под поясницу Сонхва. И задерживает дыхание.       Потому что вид, раскинувшийся перед его глазами, каждый раз заставляет вновь подумать, не снится ли ему всё это, осознать, что Сонхва и правда хочет всё того же, позволяет лишь Сану увидеть его в таком свете, совершенно послушного, легко отдающегося телом в ответ. Капли пота прозрачными жемчужинами оформляют его шею, эстетичнее любых металлов или драгоценных камней, а естественный румянец на коже лица выглядит лучше, чем самая дорогая косметика. Во взгляде Сонхва Сан видит уже хорошо знакомый ему белый огонь и в который раз не может перед ним устоять. Пускай сгорит с концами, главное, что в его объятиях.       Он закидывает ноги Сонхва себе на плечи, оставляет эфемерный поцелуй на щиколотке и лишь затем входит, сведя брови и прикрыв глаза.       Внутри Сонхва будто волнами разливается магма, поджигая всё на своём пути, и он совсем не дышит, пока Сан не заполнит его до конца, пытается не сжимать его в себе. Покрасневшие губы раскрываются в немом стоне, и, когда Сан начинает двигаться, сразу же набирая быстрый темп, Сонхва остаётся только хвататься за белоснежные простыни до боли в фалангах. От стен комнаты отражаются их сливающиеся воедино стоны и звуки соприкосновения кожи с кожей, становящиеся только громче с каждым мгновением. Сан немного меняет угол толчков, направляя бёдра вверх, явно приближаясь к разрядке, слишком быстро, намного быстрее, чем Сонхва, и поэтому он опускает руку на чужой пах, обводит клитор большим пальцем, ладонью надавливая на лобок.       С губ Сонхва неожиданно срывается высокий стон, чуть ли не переходящий во вскрик. Он отрывается спиной от постели, касаясь её лишь лопатками, и пытается ухватиться хоть за что-то, произнести хоть одно слово, но замечает стекающую по ягодицам бесцветную жидкость слишком поздно, когда по телу уже электрическими вспышками расходится удовольствие. Сан не останавливается, только позволяет всему излиться на кровать, перемешиваясь со спермой.       Когда же Сонхва наконец приходит в себя, то может лишь жадно глотать разгорячённый воздух. Он обессилено отвечает на поцелуй, с трудом различая, где кончается его тело, а где начинается тело Сана, будто они слились воедино. Дымка, застилающая его мысли, постепенно рассеивается, и Сонхва с улыбкой замечает, как Сан льнёт к нему каждым сантиметром кожи, покрывая её поцелуями и твердя, насколько влюблён.       Душа Сонхва — целиком и полностью необузданный дух революции, криками срывающийся с покусанных губ.       И только Сан может его усмирить.