заводной мандарин

на часах без десяти восемь. пора он отводит взгляд от стрелок, и выходит из душной спальни. кровать заправлена идеально, в тумбе порядок; знает, сюда он больше не вернётся. сумка перекинута через плечо, мантия дерзко расстегнута. так он по хогватрсу ходит в первый и последний раз. пустые глаза глядят в пустые лица, пустые лица проходят мимо. до звонка остаётся буквально несколько минут, кто-то идет бодро, выспавшись, а кто то заморен ночными уроками или мастурбацией; читается по заспанным лицам. кого-то тревожит последующий урок, кто-то предпочитает на нем вздремнуть. все спешат, бегут, толкаются, а школа кажется все такой же пустой, как и я внутри. в кабинете тоже пусто и полно людей. малфой садиться один, подальше от своих товарищей и сумку специально кладёт на соседний стул. заглядывает в нее; а там ни одного учебника. зато книга, что одолжили близнецы уизли. на потрепанной, авангардной обложке надпись «The Electric Kool-Aid Acid Test» . драко достаёт её, проводя окачаневшими пальцами по перелету. весь урок он читал её под партой, макгонагалл не замечала его словно фантома. два урока подряд я читал без перерыва. я уже несколько месяцев ничего не пишу, не делаю на уроках; я прошёл программу на три года вперёд. остаётся отсидеть задницу в хогвартсе до выпуска, потом стажёром в мунго, а после стать колдомедиком. мой жизненный путь предначертан родителями, других ветвей расти не должно. и единственным выходом из системы я нахожу срубить древо судьбы в его корне. пустышки опять куда-то торопяться, и драко кажется вспоминает, что сейчас должен быть завтрак. на нём он должен встретить и предупредить панси. белокурая макушка теряется в туче людей. в столовой гремят приборы, говоры, чавканье, запахи яиц и каш смешались в единое. еле протолкнувшись, он наконец находит подругу средь голодных студентов. — слушай, мы сегодня последний раз видимся! — шум настолько силён, что драко приходиться чуть ли не кричать. — чего? — паркинсон неохотно отрывается от бутерброда. — прощай, панси! — а? — мне кажется я умру сегодня, это мой последний день! — что ты говоришь? я нихера не слышу, малфой! — отвечает девушка отворачивась к столу. — дай поесть. — потом не получится же, эх! драко отмахнулся, вздохнул и взял со стола лишь сдобную булку. нажираться по-свински в последние сутки жизни не хочется; при вскрытии вонять же будет. вновь я иду по коридорами замка, подобно крейсеру средь айсбергов. младшие курсы едва не сносят мою сумку, беззаботно путаясь под ногами. те кто старше задевают руками, наступают на ноги, бьют плечом. у каждого в голове свои мысли, ценности, перспективы. и все они тоже жертвы системы; мало кто действительно задумывался о небытие. быть может смысл их прибывания на земле не просто в получении образования, должности, денег, семьи. о люди! осмелился бы хоть кто нибудь из вас нарушить шаблон, преступить горло морали. — смотри куда идешь, какой раз уже мешаешься, — грубо говорит какой-то парень, явно массивнее меня. — извини, этого больше не повторится, — увлечённым своим немым обращением ко всем, я не замечаю громилу, — теперь уж точно. он выгибает бровь, и они с дружками ещё долго смотрят мне в след; чувствую спиной. его худощавая фигура изнеможено сгорблена, лопатки уже вряд ли расправятся . покурить что ли на последок? на улице у школы неуютно, лёд скользкий, вот вот потеряешь контроль над ногами, ветер рьяный и царапает морозом щеки. меланхоличный малфой прячется за одну из трибун стадиона, поджигая красный «парламент». никотиновая палочка греет руки, но пропитывает едким запахом шарф. это уже и не важно; на это обратит внимание разве что патологоанат, уж точно не опалкивающие горе родители. если мать действительно взвоет, то отец максимум пустит скупую слезу и схватиться за голову, с мыслью о том, кто получит состояние. — опа, а стадиончик то дымиться! — насмешливый голос фреда я узнаю из тысячи. — или кто-то надымил? палишься, малфой, сильно, чуть-ли не под окнами стоишь. — ребята, возьмите пачку, почти целая, — я достаю из кармана и спички, протягивая братьям короб и сигареты, — мне они не понадобятся больше. но ни один ни второй не торопятся брать призент. — а в чем дело, бросаешь? — я сегодня умру. да, сегодня, совсем скоро, это моя последняя сигара, — кидаю в снег окурок. — хах, а в гробу, что, курить не будешь? там же делать нечего, захочется наверняка. и этим плевать; посмотрим, посмеют ли постебаться над могильным камнем. бросаю пачку в снег и иду прочь от рыжего дуэта. — да ладно тебе малфой, мы же шутим. — и ты тоже шутишь, так ведь? — кричат они в след парню. тот молчит, стремительно направляясь в сторону запретного леса. мысль умереть в тишине ему больше симпатизирует. — пойдём-ка мы тебя сливочным пивом угостим, вон как замерз, бледный весь, — близнецы подхватили драко под обе руки и координально поменяли направление. — вскоре это станет моим привычным окрасом, — цитирует в ответ безумец. дальше я не помню, как они довели меня до спальни гриффов, как я очутился на кровати одного из них, как налили мне в эмалированную кружку пиво из термоса, достали покоцанную гитару, видимо одну на весь факультет и взвыли под неё. я помню только то, что мне было хорошо, и умирать в эти минуты не хотелось совсем. я невольно надеялся, что это произойдёт куда позже. драко был спокойнее танка. не было в мире более уверенного в чем либо человека, чем малфой сейчас в своей кончине. — тебе же всего пятнадцать, не рановато ли? — не устают расспрашивать меня близнецы. — да и потом, что скажут твои предки? — вы им не говорите раньше положенного, мама расстроится ведь. — я поджигаю заклинанием дешёвую сигарету, предложенную джорджем, ибо моя пачка взмокла в снегу. — сыграйте ещё что нибудь, — смотрю на маггловский постер на стене, где изображены длинноволосые парни с гитарами странных форм, — нирвана. умиротворение типа. у них спокойная музыка? — хах, ну, как тебе сказать, — рыжеволосые перемигиваются, и фред берёт гитару. парень бьёт по струнам и комнату заливают пронзительные аккорды гранж-рока. от умиротворения нирваны тут одно слово. драко чуть кивает головой под такт музыки, и на третьем припеве уже поёт в голос сам. — ты, кстати, на курта кобейна похож, такие же паклы белые и длинные — джорж аккуратно берёт сигарету с губ а-ля курта и тычет ею в настоящего кобейна на плакате, — только вот он в двадцать семь умер, несостыковочка. — он американец, они все такие. не успел кто-то из них открыть рот для аргумента, как в комнату влетает панси и с поттером. честно презнаться, я меньше всего ожидал увидеть именно этих двоих, и уж точно не хотел, чтоб они стали свидетелями моего конца. — ты куда делся, сука, я повсюду тебя ищу! я одна контрольную не вывезла, ты обещал помочь! — она разъярённо швыряется в меня сумкой, которую я, кажется, оставил у входа в гриффиндор. — она так ломилась, я еле остановил, — очки поттера блестнули и я нервно сглотнул. — тшш, эй, спокойно дамочка, мы его пальцем не трогали, — ребята наливают и протягивают ей чашку, — садитесь лучше с нами, малфой вон помирать собирался. панси смотрит на них словно они говорят на непонятном ей языке, потом на меня примерно так же, а после шипит. — вы тут совсем что ли все ахерели?! — в этом шепоте больше гнева, чем в моём мизинце на первом курсе. — что тут за притон? где вы взяли траву и гитару?! — и ей похеру. я же говорил, — грустно вставляет малфой, забирая обратно крутку. через час все уже, в том числе и молчаливый поттер, валялись на полу в опьяняющем дыму. я видел как они курили, подбадривали меня, пели действительно живые песни под гитару. и я чувствовал господина в капюшоне и с косой в руке, он стоял за углом и ждал пока мои эмпатичные друзья потеряют бдительность. а как только это случиться, он подойдёт, пронзит мой хребет холодным лезвием и заберёт с собой в неизвестный никому загробный мир. вместе с хребтом будет рассечено и древо, подписанное ярлыком моего имени, древо, которое так щепетильно выращивали мои родители. древо упадёт на грязные камни и сгниëт в сырой земле. оно больше не будет нуждаться в солнце или воде, в сигаретах или книгах; его прах подхватит ветер, облетит башни школы и умчиться в далёкие луга, поля, бескрайние просторы свободы. там то моя душа и разум обретут покой и нирвану. и видит великий Мэрлин; не хотел я в последний свой, предсмертный час быть на одре в мэноре, в лицемерном толпище моих родственников, надевших маску соболезнования, под которой безжалостно делили моё наследство. здесь, средь даже не своих софакультетников, на промозглом ковре, с гитарой в руках, я чувствовал себя самым живым смертником на свете. — ну что малфой, передумал небось помирать? — уизли, какой из я уже не разбираю, тычет в мое плече. — нет, этого и не случится. — почему это? драко вытаскивает из кармана пустую баночку ксанакса. все находящиеся в комнате будто за долю секунды прошли все возможные этапы опохмела. кто-то вскрикнул, кто-то потерял сознание, кто-то навзрыд зарыдал. я мало что фокусированно видел, звуки звучали отдалённо, пальцы и губы мои уже немели. — надо позвать помфри, срочно! как её позвать?! вокруг меня творилась суета и паника; мне нравилось, я улыбался. когда меня кто-то судорожно начал хлопать по щекам, я засмеялся; из рта потекла пена. поттер сидел напротив, я плохо видел в каком именно действии он находится, но в глазах его читался явный дискомфорт и страх. я посмотрел в его чистые глаза, и понял — вот он тот, кто сможет поменять шаблон, пойти на пролом сложившимся устоям, и взглядом я дал ему понять, что надеюсь на него. — ты не спасёшь меня, герой? на его руке двигается тоненькая стрелочка, считает мгновения до конца. звон прозвучал. топор вонзился в корень. господин с косой проник в комнату. на часах без десяти восемь. пора.