Часть 1

Это будет легко – уверен Сатору. В конце концов, они с Сугуру сильнейшие. Что вообще может составлять для них трудность? То есть, он в состоянии признать, что звучит все это не очень-то приятно. Какая-то крайнее сомнительная подпольная не-шаманская лаборатория, где изучают шаманов и проклятую энергию? Несколько шаманов, которых, по имеющимся у них сведениям, там держат для экспериментов? Ну да, звучит – не очень. А Сатору ведь прекрасно знает, насколько жестоки могут быть не-шаманы перед лицом того, что им непонятно и что сильнее них. Хотя, если уж на то пошло – насколько жестоки могут быть люди в целом. Что шаманы, что не-шаманы. Поэтому, в целом, он вполне готов к тому, что картина им предстоит не самая лучшая – но все равно задача не должна представлять особой сложности. Всего лишь какая-то кучка не-шаманов – против них с Сугуру. Хах. Легко. Да Сатору попросту размяться не успеет! *** И он оказывается абсолютно прав. Это действительно легко – почти до удручающего легко. Даже несмотря на некоторые небольшие осложнения. Хотя Сатору готов лениво признать, что парочка креативных идей, связанных с проклятой энергией, у этих не-шаманов имеется – и если бы они продолжили свои наработки дальше, то это могло бы иметь… кое-какие последствия. Которые для шестиглазого все равно едва ли были бы хоть сколько-то серьезны. А сейчас это и вовсе так, детские игрушки для них с Сугуру, которым обезвредить кучку аматоров легче, чем щелкнуть пальцами. Самое сложное – это никого не убить. Только обездвижить и доставить, куда надо. Но и в этом они до сих пор справлялись вполне успешно. И вот, пока Сугуру там разбирается с остатками этой кучки, возомнившей себя местными божками – Сатору, лениво насвистывая, обследует комнаты, в которых содержались те, на ком проводились эксперименты. И скучающе поскуливает. Кому куда отправиться и кому чем заняться, они с Сугуру решали на камень-ножницы-бумага – и почему даже небольшие крохи веселья, которые здесь есть, по итогу достались Сугуру?! Несправедливо! Парочку слабеньких шаманов Сатору уже освободил. Да, те несколько потрепаны, смотрят ошалелыми взглядами, их явно чем-то накачивали, чтобы держать под контролем – но, в целом, они очухаются и будут в порядке. Это все еще – в рамках того, чего Сатору ожидал, отправляясь сюда. На самом деле, куда менее катастрофично, чем ожидал. Даже странно, что эта шайка хоть куда-то продвинулась в своих исследованиях – проклятой энергии у освобожденных шаманов почти и нет, они практически не-шаманы. Если судить по тому, что Сатору удалось от них наскоро узнать, да и в целом по их виду – пробыли эти шаманы здесь недолго. А были пойманы, вероятно, с помощью тех совсем еще сырых наработок, которые бессмысленно пытались использовать на них с Сугуру – для парочки слабых шаманов такого могло хватить. Заполучить же кого-то по-настоящему сильного здешние придурки едва ли были в состоянии. Вопрос только, откуда при таком раскладе хоть какие-то наработки вообще взялись. И вот так, скучающе размышляя об этом, Сатору пинком открывает очередную дверь – и замирает. И ленивое насвистывание замирает у него на губах следом. И все наконец выходит из-под контроля. *** Сатору думал – это будет легко. Разобраться с кучкой не-шаманов, возомнивших себя богами и затеявших эксперименты над шаманами? Да они с Сугуру даже не запыхаются! Но потом, там, за очередной дверью, его встречают огромные, пронзительные глазищи, смотрящие с исхудалого детского лица. И ни черта больше не легко. *** Ошарашенно глядя на ребенка, Сатору пытается вернуться из космоса и отыскать связь с землей. Ну или, для начала – хотя бы выйти из гребаного ступора. Потому что Сатору к такому нихуя не готов. Потому что Сатору в душе не ебет, что ему с этим делать. В голове мелькает смутное сожаление о том, что он слишком расслабился и с помощью техники не проверил комнату заранее. С другой стороны – а как бы ему это, нахрен, помогло? Малыш – совсем еще кроха, размером меньше котенка. С хрупких плеч свисает больничная рубашка, слишком большая для него и елозящая по земле. А еще он жмется к дальней стене, стоит в защитной стойке, а из его рта вырывается приглушенное, едва слышное рычание. Сатору моргает, наконец осознав это. Ха. «Скорее волчонок, чем котенок, а?» – мелькает в голове ошарашенное и ни черта не веселое. Но это наконец заставляет его залепить себе мысленную оплеуху. Заставляет хоть немного прийти в себя. Оторопело опустевший на секунду-другую мозг Сатору тут же затапливает ужасом, паникой и ебаной, сука, яростью. Потому что – какого хуя? То, что эти сволочи проводили свои ебучие эксперименты на взрослых шаманах – уже само по себе ужасно, как бы Сатору ни пытался строить легкомысленную рожу. Но теперь становится понятно, как именно эти ублюдки продвинулись хоть куда-то, откуда гребаные наработки взялись. Да, они были не в состоянии заполучить хоть сколько-то сильного взрослого шамана, у которого достаточно проклятой энергии. Так что, как теперь выяснилось, пошли другим путем. И заполучили ребенка. Ребенка, мать вашу! Ребенка, который явно пробыл здесь куда дольше, чем уже освобожденные шаманы. Ребенка, который, очевидно, тоже шаман, да еще и с огромным потенциалом – его окружает аура проклятой энергии, темной, мощной. Во многие разы мощнее, чем у всех освобожденных до этого шаманов – но нестабильной, будто рваной. Если бы только Сатору чуть сильнее сосредоточился – то точно заметил бы намного раньше. То был бы хоть сколько-то готов… Да нихуя к такому невозможно быть готовым! Часть Сатору хочет тут же вернуться назад, к Сугуру – и перебить здесь всех нахуй, сука. Устроить этим мразям гребаный ад. Да, до сих пор они обходились без жертв – но, кажется, очень даже зря. Кажется, пора это, блядь, исправить. Сейчас Сатору хочет ебаной крови. И чем больше он к ребенку – попросту малышу, черт возьми – приглядывается, тем сильнее чьей-нибудь крови жаждет. Потому что он и на первый взгляд показался крохотным – но на второй взгляд кажется еще меньше. Тонкие руки-ноги, из-под больничной рубашки выглядывающие – ну сущие веточки. Худощавое, скуластое лицо, с которого смотрят одни только эти огромные, загнанные и обреченные – но в то же время яростные глазищи, совсем не похожие на глаза ребенка. Похожие на глаза того, кто привык бороться до последнего – даже если это бесполезно. Как-то так иногда смотрят загнанные в угол шаманы. Сатору сглатывает тошноту. Но тошнота становится лишь сильнее, когда он замечает на предплечьях, на сгибе локтей кровоподтеки – это похоже на следы от уколов. Они и ребенка чем-то накачивали?.. Сука! А еще… Еще – оббитый тканью ошейник на шее малыша, прикрепленный к поручням в стене, рядом с жутко неудобной на вид кроватью, и не дающий ему отойти дальше, забиться в угол, куда он явно стремится. Да что эти мрази с ребенком здесь делали, а?! И то, как выглядит его проклятая энергия… Сатору вдруг понимает, что ему это напоминает. Она – как истерзанный, истекающий кровью рубец, который снова и снова рвали, кромсали, не позволяя даже полноценно затянуться шрамом. А затем сшивали заново. Только для того, чтобы снова рвать и кромсать. Никогда в жизни Сатору такого не видел – не думал даже, что такое возможно. Единственное, что удерживает его от того, чтобы и впрямь сорваться и отправиться вырывать глотки – это то, что он не может вот так просто оставить здесь ребенка опять одного ради своей жажды чей-нибудь крови. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Сатору заставляет себя дышать. А ребенок тем временем продолжает из своего угла на него скалиться – и Сатору… Сатору осознает, что на самом-то деле, за всем своим рычанием и показательной готовностью обороняться – он в ужасе. Он дрожит. Тени вокруг него тоже дрожат, колеблются – видимо, это как-то связано с его техникой. И, господи, этот малыш, которому на вид года два-три от силы, который на самом деле просто комок страха, ужаса и боли – но который все равно пытается рычать и защищаться… У Сатору ломается сердце. Ломаются ребра. Весь ебаный мир ломается. Блядь. Паника накаляется сильнее, сильнее топит сознание, несколько приглушая собой ярость и жажду крови тех, кто все это сотворил. В этот момент он особенно сильно жалеет о том, что они с Сугуру разделились именно так – потому что… Потому что Сугуру знал бы, что делать. Знал бы, что сказать. Знал бы, как к ребенку подступиться. Он всегда был в таких вещах лучше. А Сатору – слишком эгоист, слишком мразь и сучка, слишком мало думает, прежде чем говорить, с широкой улыбкой и без зазрения совести поливая других ядом и в целом делая все, чего только черной душеньке захочется. Но сейчас… Сейчас так, очевидно, нельзя. Не с этим крохотным клубком страха, боли и рычания. Вот только просто сгрести его в охапку и утащить за собой – тоже определенно не вариант. Ребенок и без того в ужасе. И без того явно ждет, что тот, кто пришел – сейчас его личный кошмар продолжит. А значит, Сатору не может испугать его еще больше. Не может просто унести куда-то, неизвестно куда – даже его отбитой к хуям эмпатии хватает, чтобы такое понять! Ему нужно что-то сказать. Нужно как-то… как-то ребенка успокоить. И Сугуру здесь нет. И Сатору нужно каким-то ебаным образом справиться самому. И, сука, иметь дело с одним ментально – а может, и не только ментально… черт! – искалеченным ребенком. Или с толпой сильнейших проклятий? Дайте две толпы, пожалуйста! Но выбора Сатору никто нихуя не дает – поэтому ему нужно что-то, блядь, сделать. Нужно ебаные слова найти. Нужно… Вдох-выдох. Выдох-вдох. Сатору снимает очки, кладет их в карман и опускается на корточки – так, чтобы их с ребенком глаза оказались на одном уровне. Думает о том, чтобы попытаться натянуть на лицо улыбку – но быстро от этой затеи отказывается. Не только потому, что смесь ярости, паники и ебаного ужаса внутри мешает контролировать лицевые мышцы, обычно отлично его слушающиеся – но и потому, что Сатору вдруг представляет себе, как могли фальшиво улыбаться этому ребенку все те мрази, которые творили с ним ужасы. Как их псевдо-дружелюбные улыбки сменялись уродливыми оскалами, выдающими всю их внутреннюю гниль. Как эта гниль выплескивалась тут же иначе – уже в действиях, превративших малыша в этот клубок ярости, ужаса и боли. Что-то подсказывает Сатору – он никаким улыбкам не поверит. И правильно сделает. Сам вот Сатору на его месте точно не поверил бы. Тогда он пытается прикинуть, а чему в принципе сам поверил бы. Слащавые улыбки, слащавые обещания, слащавые речи… Нахуй. Подняв руки и давая понять, что не собирается приближаться и прикасаться – Сатору говорит таким спокойным, ровным голосом, каким только может, при этом впервые в ебаной жизни ощущая себя настолько неуверенным и настолько тщательно слова подбирая. – Хэй. Послушай. Я не собираюсь делать тебе больно. Знаю, что это звучит, как обычный пизде… ложь, – быстро исправляется он, почти слыша в своих ушах холодный голос отчитывающего его Сугуру. Вроде бы, сейчас это должно быть самым последним по важности – матерится Сатору или нет… Вот только перед ним же ребенок, черт возьми! Еще размеренный один вдох-выдох. Он продолжает: – Но я здесь, чтобы вытащить тебя отсюда. Ты… У тебя ведь есть техни… сила, да? – вдруг вспоминает Сатору о главном, о том, у чего есть шанс помочь ему доверие ребенка завоевать. – У меня тоже! Смотри. Вообще-то, это немалый риск – подсказывает внутренний голос, опять напоминающий Сугуру. И без того пиздецовая ситуация может сейчас стать еще пиздецовее, а Сатору сейчас может нехерово проебаться, если и так испуганный ребенок испугается сильнее… Но что еще ему остается, а? Нужно же что-то делать – а стопорящийся мозг никаких других вариантов подкидывать не желает! Так что, да – Сатору рискует. Но он не идет на многое – всего лишь подминает под себя ноги и поднимается на десяток сантиментов от пола, на пробу, чтобы проверить… И выдыхает, даже не заметив, как дышать перестал, когда ребенок не пугается сильнее. Не отшатывается сильнее. Когда только глаза его распахиваются чуть шире, а рычание становится чуть глуше – и пусть он так и стоит в оборонительной стойке и явно не собирается от стены пока что отлепляться, Сатору мысленно хвалит себя за крохотный успех. И вновь внимательнее присматривается к глазам ребенка, в которых лишь немного приглушается ярость – зато настороженность отказывается куда-либо уходить, выступая на первый план. И… Господи. Ну почему они такие взрослые? Почему их настороженность, их подозрительность, их ужас такие осознанные? Разве могут… Разве должны дети так смотреть? И какого черта от этого так болит сердце? Вероятно, он все же чуть старше, – мелькает по краю сознания мысль, пока Сатору смотрит на этого слишком взросло глядящего малыша. Но наверняка сильно недоедал – вот и выглядит младше своих лет. Мысль тяжело оседает внутри. Вновь опустившись на пол, Сатору продолжает уже чуть смелее, чуть увереннее – одновременно с этим очень, очень стараясь не давить и не перегибать. Не быть… Ну… Собой. Мразью и сучкой, ага. Но помня, что и начать звучать фальшиво-приторно тоже вряд ли хорошая идея – пиздецки сложно эту взвешенную грань посреди крайностей отыскать и на ней балансировать. Особенно учитывая, что обычно балансирование ни на каких ебаных гранях Сатору не волнует. – И мне очень, очень нужно, чтобы ты мне поверил. Пожалуйста, малыш. Просто… Дай мне шанс. Только один шанс, большего я не прошу. Позволь вытащить тебя отсюда. Я знаю, что тебе здесь причинили много боли. Знаю, что здесь много мразе… плохих людей. Но я – не из их числа. Может, я и не самый хороший – но я очень, очень сильный и смогу тебя защитить. Это я в состоянии пообещать. Клянусь тебе, малыш. Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Просто… Пойдем со мной, хорошо? И Сатору не уверен, откуда берется это «малыш», не уверен, откуда берутся все эти обещания – но еще меньше он уверен в том, почему «малыш» выходит таким едва уловимо мягким, а обещания таким искренними. Почему так сильно хочется их выполнить. Хочется вытащить этот крошечный комок боли-ужаса-рычания из его личного ада – и самому позаботиться о том. Чтобы в жизни этого ребенка ад больше не наступил никогда. Хах. Так нужная ему, взвешенная грань – это всего лишь говорить искренне, давая словам вырываться самим? Пусть и неясно, откуда оно, это искреннее берется? Кажется только, что скорее не из головы – а, может, из области подреберья… Ладно. Сейчас это неважно. Сейчас есть уйма куда более достойных поводов для паники – над этим конкретным Сатору подумает, когда они вместе с ребенком наконец отсюда уберутся; или попросту не будет думать никогда. Не суть. Сейчас важно только – а сработает ли? И Сатору смутно осознает, что он говорил слишком уж витиевато и сложно, и черт знает, понял ли ребенок хоть что-то из всех его сбивчивых слов – но к тому моменту, когда он замолкает, замолкает и рычание. И ребенок все еще выглядит обороняющимся, защищающимся – но в этих его огромных, болезненно-взрослых глаза появляется крохотная, отдаленная тень чего-то… Чего-то похожего на слабую, неуверенную, настороженную надежду. Забывая дышать, Сатору медленно вытягивает вперед руку – а ребенок также медленно переводит взгляд на нее. Проходит секунда. Вторая. Третья. Что-то внутри Сатору обрушивается с каждой из этих секунд. Но затем. Затем – крохотное, едва уловимое движение, с которым ребенок отлепляется от стены. Затем – медленный, настороженный шаг вперед, будто он ждет, что Сатору в любой момент может обратиться монстром и на него наброситься. И еще один шаг. И еще. Сатору терпеливо ждет. Не дышит. Не дышит. Спустя, кажется, вечность – крохотная детская ладошка наконец вкладывается в его большую, взрослую ладонь. И Сатору наконец выдыхает – но медленно-медленно и максимально бесшумно, боясь спугнуть ребенка, который продолжает выглядеть так, будто в любою секунду готов ломануться в противоположную сторону. Даже если бежать, в общем-то, некуда. Даже если спасаться, в общем-то, некак. И это крохотное, хрупкое проявление доверия от такого измученного, настороженного, испуганного, но готового до последнего бороться за себя малыша – оно вдруг кажется Сатору самым ценным, что он только в своей жизни получал. В грудной клетке разливается как-то странное чувство, очень уж похожее на болезненную нежность. Осторожно-осторожно сжав крохотную ладонь – Сатору ощущает, как она дергается, но с облегчением понимает, что выдернуть ее из чужой руки малыш все же не пытается. Взгляд падает на натянутую почти до предела цепь, тянущуюся от ошейника на шее ребенка. И Сатору чуть крепче сжимает челюсть, не позволяя отвращению и ненависти отразиться на лице – только бы ребенок не решил, что обращено это на него. А затем он второй рукой одним быстрым движением цепь разрывает. Тут же тянется к шее ребенка – на что тот опять дергается, но остается на месте. На половине движения остановившись, Сатору мысленно матерится и уже хочет спросить – но малыш оказывается очень сообразительным и без слов понимает, что он хочет сделать. Потому что чуть запрокидывает подбородок, не переставая следить за Сатору настороженными, внимательными глазами – и молчаливо разрешает. Еще одним быстрым, но куда более осторожным движением – только бы техникой не задеть ребенка, – Сатору разрывает и ошейник на его шее. Брезгливо откидывает его и с болью за ребрами замечает, как малыш жадно глотает воздух. Будто эта чертова херь долгое время мешала ему полноценно дышать – наверняка так оно и было даже в то время, когда физически ошейник не перекрывал дыхательные пути. А затем замечает Сатору и это. Следы на тонкой детской шее, чертовым ошейником оставленные. Ярость заново вскипает, лижет изнанку. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Нет, Сатору не может сейчас сорваться и унестись, чтобы прикончить за это ответственных. Да, у Сатору сейчас есть дела поважнее – позаботиться о замершем перед ним, настороженном малыше. Ощущая соль в горле, Сатору ласково сжимает крохотную ладонь в своей руке и спрашивает отчего-то севшим голосом: – Можно, я возьму тебя на руки, малыш? И снова это «малыш». И снова звучит даже мягче, чем в прошлый раз. Черт. Спустя пару секунд колебания, ребенок кивает быстро и едва уловимо – и Сатору вновь тихо-тихо выдыхает. Осторожно притягивает его к себе, давая возможность отстраниться, если передумает. Обхватывает поперек спины и, надежно удерживая, поднимает. Поражаясь – и ужасаясь тому, насколько ребенок легкий. Стараясь быть максимально бережным и оставляя на первом плане в голове, что запрещено поддаваться все еще кипящей внутри ярости, что нужно контролировать свою силу. Что нельзя случайно сжать слишком сильно. Ощущая, как хрупкая детская фигура напряжена в его руках – Сатору понимает, насколько от этого, сука, больно. – Скажи, если что-то будет не так, – тихо говорит он, пытаясь успокаивающе поглаживать стальную детскую спину под своими руками – но затем вспоминает, что до сих пор ребенок еще не сказал ему ни слова, и исправляется. – Ну, или просто стукни. Так до меня даже лучше доходит. Сатору не уверен, мерещится ли ему прилетающий куда-то в плечо, невеселый хмык, и мерещится ли ему то, что спина под собственными ладонями становится на сотую долю менее стальной. Но он все равно засчитывает себе еще одну крохотную победу. *** И, конечно же, Сатору тут же идет искать Сугуру, чтобы свалить уже наконец из этой гребаной дыры – и ребенка отсюда унести. И вот он видит в одном из коридоров знакомый силуэт. Видит, как Сугуру к нему с ухмылкой оборачивается… И эта ухмылка тут же гаснет, как только он замечает на руках Сатору ребенка. И в его темных, завораживающих глазах сначала загорается понимание, но тут же, следом – Сатору видит вспышку тех же ужаса и ярости, которые ощущает он сам. – Это… – начинает Сугуру – но Сатору и так понимает, что он хочет сказать, поэтому в ответ на все незаданные вопросы сразу обрывает его коротким: – Да. Да, этот ребенок отсюда. Да, на нем тоже ставили эксперименты. Да, вот настолько они, сука, отбитые мрази. И тут же добавляет, пытаясь выдержать интонации спокойными – только бы не напугать все еще напряженный комок в своих руках, только бы ребенок не решил, будто ярость Сатору направлена на него. – И нам нужно убираться отсюда. Пока я кого-нибудь не… …прикончил, – проглатывает Сатору, чуть тычась носом в детскую темноволосую макушку и заставляя себе дышать. Спокойно, Годжо. Спокойно, мать твою. Тонкие губы Сугуру поджимаются и в его глазах ярость перекрывается знакомой решимостью и готовностью действовать – им лишние слова в таких ситуациях никогда не были нужны, чтобы друг друга понимать. И Сатору еще никогда не был ему настолько благодарен. *** А потом следует вихрь событий из отправления обратно в школу, из последовавших по прибытии вопросов-отчетов, хотя все, чего на самом деле Сатору хочется – это свалиться на койку и проспать следующую, может быть, вечность. Он ощущает себя таким пиздецки выжатым – не физически, ментально, – каким, кажется, не ощущал вообще никогда. Но еще ему хочется, чтобы где-то совсем-совсем рядом, желательно под боком – лежал знакомый комок. Хочется увидеть, как хоть немного расслабится напряженное детское тело во сне, как сгладится эта совсем не детская, хмурая складка между бровей; хочется убедиться в том, что ребенок, черт возьми, наконец отдохнет от всех ужасов – хотя бы во сне отдохнет. И сидеть рядом, этот сон охраняя – тоже хочется, и абсолютно плевать, если ради этого нужно будет собственным сном пожертвовать. Вообще не проблема. И Сатору не понимает, откуда берутся эти чувства – он знает ребенка, вроде как, всего-то несколько часов. Но пока они возвращались в школу, чем дальше и дальше оказывались от той гребаной дыры – тем яснее ему казалось, что детская спина под ладонями начинала ощущаться чуть менее жесткой и стальной, и от этого внутри что-то тоже будто ощущалось чуть менее тяжелым. Он не стал рисковать, используя для возвращения технику – чтобы не напугать; одно дело, просто подняться над полом на десяток сантиментов. Другое – сделать что-то куда более серьезное и масштабное. Еще Сатору заметил, что ребенок напрягается тем сильнее, чем больше людей рядом – даже присутствия одного лишь Сугуру слишком близко оказалось достаточно, чтобы малыш застывал совсем неподвижно, начиная напоминать камень. Так что Сатору не стал пользоваться и общественным транспортом, вызвав машину. И ни на секунду не выпустил ребенка из рук, не переставал поглаживать спину, и это почему-то не казалось чем-то сложным и обременительным, и где-то по пути сгладилась паника, которую он ощутил, когда только понял, что придется иметь дело с ребенком – ее вытеснило вот этим, страшным, которое в грудной клетке растекается и нежность напоминает. Вот только, стоило им попасть в школу, стоило оказаться в окружении других людей – и лишь немного схлынувшее напряжение малыша тут же вернулись. С лихвой помножилось. А Сатору, стоило кому-нибудь руки свои загребущие потянуть и попытаться ребенка у него забрать – тут же окутывал их обоих бесконечностью, не позволяя приблизиться и едва удерживаясь от того, чтобы самому разъяренно зарычать. Совсем, как загнанный в угол малыш там, в его персональной тюрьме. Почему-то Сатору не смог отдать его на руки даже Сугуру – не потому, что не доверяет ему, конечно же; доверяет едва ли не больше, чем самому себе. Но стоило только представить, как ребенка тут же окончательно закует в напряжение, как он попытается вырваться, как опять попробует прикрыть прилив страха – злостью и рычанием, как начнет защищаться… И в горле – тошнота. И все внутри – сопротивлением. Но в конце концов Сатору все же пришлось малыша отдать – лучше всего сработали рациональные доводы Секо о том, что его нужно обследовать и проверить состояние его здоровья. Чертова Секо с ее чертовой рациональностью! И ребенок, вопреки ожиданиям Сатору – вырываться все же не стал после осторожных объяснений о том, что это нужно, что ему не причинят вреда, что все будет хорошо, хорошо, хорошо… Но тут же превратился в совсем уж абсолютную каменную статую, как только Сатору объяснять начал. Но, когда его уносили – бросил напоследок такой взгляд на Сатору. Что тот тут же ощутил себя так, будто совершил величайшее ебаное предательство в жизни. А ведь и без того было пиздецки сложно заставить себя передать его Секо – второму из двух человек после Сугуру, кому Сатору в принципе отдать мог бы. Пиздецки сложно было согласиться, чтобы она отнесла малыша на обследование. Часть Сатору хотел настоять и отправиться следом – но… Блядь. Да с чего бы вообще? Да кто он ребенку в принципе такой? Да какое у него есть гребаное право на то, чтобы требовать присутствовать при его обследовании? Здравые мысли промелькнули в голове – и заставили Сатору остановиться; вот только всем его инстинктам, тут же ощерившимся и на дыбы вставшим, они нихуя здравыми не показались. В целом, Сатору понимает, что рано или поздно должен был так поступить. Что он вообще собирался с ребенком делать? Да он вообще нихуя о детях не знает! Он в гребаной школе учится! Он сам еще ребенок! Но стоило тяжести исчезнуть с рук, стоило ребенку исчезнуть из поля зрения – и Сатору почувствовал себя так, будто от него кусок оторвали. Наживую. И с того момента каждая секунда продолжает ощущаться так, будто он влез в чужую кожу. Будто совершил что-то ужасно неправильное. Будто какой-то важной части самого себя стало недоставать. И ему что-то говорят, что-то то ли просто рассказывают, то ли объясняют – а он только кивает, вполуха слушает, и даже на месте не может усидеть, мельтеша из стороны в сторону. А вдруг что-то пойдет не так? А вдруг они ребенку как-либо навредят? А вдруг, оказавшись в окружении незнакомцев – он испугается и опять к стене прилипнет? А вдруг все же в угол забьется теперь, когда не помешает гребаный ошейник? А вдруг… Блядь! И даже успокаивающе-ровный, хладнокровный голос Сугуру не действует… ну, успокаивающе, как оно бывает обычно. Не заставляет бурю внутри Сатору хоть сколько-то притихнуть. Тем не менее, среди всего, что ему говорят – и что по большей части проходит фоном, – кое-какие крохи информации ему все же удается выхватить. Например, то, что они уже установили личность ребенка. Фушигуро Мегуми. Мегуми. Мегуми. На заднем плане говорят что-то еще – кажется, что-то о том, что Фушигуро то ли не настоящая, то ли не единственная его фамилия. Но Сатору уже отключается от происходящего. Сатору уже похер. В голове продолжает речитативом отбиваться имя. Мегуми. Мегуми. Мегуми… девчачье же имя, нет? – наконец, удается выхватить отрешенную мысль. Но ребенок – точно ж мальчишка… Мальчишка же? На секунду Сатору все же притормаживает и решает спросить: – Это же мальчик? Краем сознания он понимает, что ему, кажется, так и продолжали что-то говорить – да хуй знает, что именно, – но после вопроса повисает гробовая тишина. Может, ему что-то важное рассказывали? Похер вообще. Тишина длиться секунду. Вторую. Сатору уже хочет забить и продолжить из стороны в сторону мельтешить, но наконец, кто-то ему все же ему отвечает – он не считывает, кто именно. Это неважно. – Да, мальчик. Кивнув, Сатору вновь принимается бродить по кабинету, измерять его шагами. Это в любом случае абсолютно ужасно, будь ребенок хоть мальчиком, хоть девочкой – так что в любом случае абсолютно ничего не изменилось бы. Но по краю сознания мелькает мысль, что, кто бы ребенку – кто бы Мегуми – ни давал имя, он явно был ебланом, которому похуй, мальчик у него или девочка. Впрочем, знать, как его теперь можно называть мысленно – странно приятно. Не просто как-то безымянный ребенок. А Мегуми. Ме-гу-ми. Сатору хочется пойти к нему и проверить, отзовется ли, откликнется ли в Мегуми как-то его собственное имя – как долго его держали у себя эти мрази? Как долго его мучили? Он вообще свое имя помнит? Блядь. Блядь. Блядь. Ему хочется закидать Секо кучей вопросов – но Секо нет, но Сатору знает, что Мегуми еще не до конца обследовали и надо подождать. Ждать. Ждать. Ждать. *** Ебаное ожидание. Бесит. *** Вот только… А что будет по итогу этого ожидания? – наконец мелькает в голове Сатору отрешенное, заставляющее его остановиться. Заставляющее его на секунду-другую перестать из угла в угол мельтешить. Что ему делать после? Что делать с этим малышом? Нужно ли Сатору вообще вновь его видеть – или лучше прямо сейчас… уйти? Сбежать? Просто оставить других со всем этим разбираться? И часть его хочет эгоцентрично, ублюдочно испытать облегчение от этой мысли – не готов Сатору к такой ответственности. Не в состоянии на себя ее взять. Для малыша так будет лучше – с кем-то другим, с кем-то, к ответственности готовым. И, технически, обещания свои он выполнил. Из ада малыша вытащил, защитил, боли ему больше не причинят… Ведь не причинят же, да? Но. Но. Но. Но. Но. Гребаное, чтоб его, но. В голове – тонна вопросов, с состоянием и здоровьем ребенка связанных. За ребрами – беспокойство, сгущающееся в панику и отчаяние из-за того, что ребенка нет перед глазами. В костях – все те обещания, которые Сатору дал ему, уговаривая малыша уйти вместе с ним. В руках – пустота и отчаянно не хватает успокаивающей тяжести детского тела. *** …когда именно за последние несколько часов эта тяжесть стала успокаивающей? *** Блядь. *** Наконец, Секо возвращается – и Сатору тут же забрасывает ее своими вопросами. Да, Мегуми очень истощен. Да, он немного старше, чем выглядит – ему четыре. Нет, его не пичкали наркотиками, в отличие от остальных – видимо, считали, что ребенка смогут контролировать и так. Нет, из-за гематом на шее не будет никаких серьезных последствий – хотя они должны быть довольно болезненными. А следы на руках – вероятно, от всех тех раз, когда у него брали анализы и образцы. И делали это часто. Очень. Сатору тошнит. Наверное, он должен испытать облегчение хотя бы от того, что обошлось без наркоты, или от того, что ему ошейником не повредило голосовые связки, например, и молчит он не из-за этого – облегчение испытать нихуя не получается. Но потом Сатору еще и замечает это. Виноватый взгляд Секо. Но потом Сатору еще и слышит это. В дело вмешались старейшины. Они забрали Мегуми к себе – сказали, он ценен; сказали, он много знает. Сказали, за ним присмотрят и о нем позаботятся. С ним все будет в порядке. В порядке… И никакие протесты Секо никто не слушал. Ни на какие ее вопросы никто отвечать не стал. Просто поставили перед ебаным фактом, лишь бросив несколько слов, в общем-то, ни о чем. Конечно же, блядь. Конечно же. Сатору тошнит сильнее. Он не помнит, когда успевает выбежать, как оказывается на улице – только судорожно воздух глотает, глотает, глотает. Ему нельзя было оставлять Мегуми одного. Ему нужно отправиться вместе с Секо. Он должен был. Должен был… Должен был понять, чем это закончится, как только малыша отдал. Как только в голове промелькнула мысль о том, чтобы сбежать; чтобы отдать ебучую ответственность кому-то другому. А чего еще Сатору ждал? Кто, по его мнению, эту ответственность на себя взял бы? Кто-то идеальный, появившийся из ниоткуда – или те, кому пригодится измученный малыш, который, видите ли, ценен, который, видите ли, много знает? Блядь! Еще недавно Сатору задумывался о том, чтобы сбежать – сейчас он задумывается о том, чтобы в ближайшей луже утопиться. Мир ощущается каким-то нереальным – ощущается таковым с той самой секунды, как Сатору увидел крохотного ребенка-волчонка, прилипшего к стене и на него рычащего. Потому что не может в их мире существовать такого. Потому что кажется, что он оказался где-то в зазеркалье – еще более уродливом, страшном, чем мир реальный. А ведь Сатору всегда считал, что у него нет никаких иллюзий насчет реального мира, что он принимает его таким, каким тот есть. Со всей гнилью и всей грязью. Но – крошечный ребенок-волчонок с руками-веточками, где теснятся синюшные следы от игл и чужих страхов-амбиций-моральных-уродств. И мир. Вдребезги. Даже не оборачиваясь, Сатору, запрокидывающий голову к небу и глубоко дышащий – понимает, кто приближается и останавливается позади него. Еще пару секунд он молчит. А затем глубоко вдыхает… – Я не доверяю им, – вырывается из Сатору хрипом. – Никогда не доверял. Что, если я освободил его от одного ада – только чтобы доставить в другой? А ведь я обещал ему, Сугуру. Я обещал, что защищу его от всего. Обещал, что ему больше не сделают больно. Обещал, понимаешь? И Сатору будто со стороны слышит, как ближе к последним фразам голос начинает срываться в отчаяние, в глухую ярость – то ли направленную на всех, кто причинил Мегуми боль; то ли направленную на самого себя за то, что данные ему обещания уже, так скоро, спустя считанные часы проебывает. Выполнил он свои обещания, да? Охеренно, конечно, исполнил. Блядь! Их старейшины… Знает Сатору этих стариков – всегда преследуют только свои интересы, свою выгоду, прикрываясь общим благом. Иногда благо и впрямь общее. И пожертвовать ради него одним мальчишкой – разве ж цена, а? Сатору с силой сглатывает и едва не сгибается пополам, когда понимает, что еще чуть-чуть – его и впрямь вырвет. – Тогда сдержи свои обещания, – слышится уверенный, спокойный голос – и Сатору резко оборачивается. Глаза Сугуру – темные, непоколебимые, стойкие. Эти глаза столько раз поддерживали Сатору, столько раз спорили с ним, столько раз противостояли ему – и неизменно, в каждом из этих случаев, были ему опорой. Были опорой, даже давая ментальную оплеуху за то, что Сатору – еблан. – А если я не прав? – сдавленно хрипит он. – А если я сделаю хуже? Он же ребенок, Сугуру. Ребенок. Что я знаю о детях, кроме того, что сам ребенок? Я… – Ты не один, – твердо прерывает его Сугуру. – И с этим тоже не будешь один, – а потом он добавляет чуть мягче, чуть осторожнее: – Но сможешь ли ты сегодня спокойно уснуть, зная, что так и не выполнил обещания, которые этому ребенку дал? Блядь. Вспоминается крохотная детская ладонь в собственной большой взрослой руке. Вспоминается хрупкая – и парадоксально стальная детская спина, медленно-медленно, почти неуловимо теряющая часть своей стали под осторожными поглаживаниями. Вспоминается хрупкое, настороженное доверие, незаслуженно ему в руки отданное – доверие, которое отчаянно хочется сберечь и оправдать. Сатору не привык сомневаться. Сатору привык действовать. И… И Сугуру всегда знает, куда именно ему нужно въебнуть. Знает, как именно это нужно сделать – яростным спором или мягким пинком в нужном направлении. Вот и сейчас попадает, куда надо. Прицельно. Точечно. И направление задает – страшное, но единственно верное. Прикрыв глаза, Сатору позволяет себе всего один дрожащий выдох – а когда открывает их, то криво ухмыляется, вновь на Сугуру глядя. Но глядя теперь твердо. С осознанием принятого решения. – Как же ты меня иногда бесишь. – Это моя реплика, – хмыкает в ответ Сугуру, закатывая глаза – но там, в его темных радужках, уже разливается знакомое понимание. То самое, которое у них – на уровне инстинктов. Понимание того, какое решение Сатору принял. Понимание – и готовность следовать плечом к плечу с ним до самого конца. Хоть в жерло вулкана. Грудную клетку перетягивает эластичным бинтом, затапливает болезненным теплом. А в следующую секунду… – Ну что за жевание соплей, – из тени вдруг выходит Секо, закатывая глаза еще сильнее, чем Сугуру – как бы они так в черепушку к ней не закатились, отстраненно думает Сатору, ощущая, как тепло становится интенсивнее. Но затем, когда она подходит ближе и их взгляды пересекаются – выражение ее лица становится серьезнее. На донышке глаз опять появляется осадок вины. – Мне жаль, – тихо добавляет Секо, поджимая губы и сводя брови к переносице. – Мне нужно было что-то придумать, а не позволять им так просто его забрать. Вообще не нужно уговаривать тебя его отдать. Но Сатору лишь качает головой – он ни в чем ее не винит. Она делала то, что считала лучшим. Она не знала, к чему это приведет. И уж тем более нельзя ждать, что Секо смогла бы в одиночку противостоять этим стариканам – и всем, кто еще там присутствовал. И кому, вероятно, было все равно. Да и… откуда она в принципе могла знать, что нужно Мегуми от старейшин защищать? Что Сатору не собирается отдавать его этим ублюдкам – да, кажется, не собирается отдавать никому в принципе? Проебался и виноват только сам Сатору. Это ведь он здесь тот, кто совсем недавно задумывался о варианте «сбежать» – но сейчас ни о каком ебаном «сбежать» речи больше не идет. Сейчас, когда все нутро требует Мегуми отыскать и никогда больше не отпускать – Сатору вообще не представляет себе, как этот вариант рассматривал. Хотя… Не так уж и рассматривал. Всего лишь трусливо пытался к нему примериться – но все равно нихрена не вышло. Ведь никуда же он так и не сбежал, ну – даже не дернулся в этом направлении. Малыш, кажется, уже слишком глубоко за ребра Сатору забрался, чтобы вышло от него просто сбежать. Но это мысли не для здесь и сейчас. Это паника не для здесь и сейчас. Здесь и сейчас есть более насущное и серьезное – для начала Мегуми нужно отыскать и вытащить, а со всем остальным можно разобраться потом. Так что Сатору просто тянется взъерошить Секо макушку – и дергает уголком губ. – Не будь такой вежливой. Это странно. И пугает. Они смотрят друг на друга – и между ними проскальзывает то же понимание, что и до этого с Сугуру. А затем с раздраженным фырканьем Секо уворачивается от его ладони и привстает на носочки, закидывая им обоим руки на плечи. После чего тянет их в центр, едва не заставляя столкнуться лбами. Ухмыляется, на Сатору глядя. – Ну так что, мы идем спасать твоего ребенка или как? – уже куда громче и живее интересуется Секо. – Это не мой ребенок, – автоматически ворчит Сатору, и Секо с Сугуру опять закатывают глаза – в этот раз синхронно. И вот, с кем Сатору приходится иметь дело! Но он лишь ухмыляется шире – ощущается болезненно, совсем невесело. Но вместе с тем искренне – для двух людей перед ним; но вместе с тем зубасто и угрожающе – для тех, кто их ждет впереди. И получает Сатору две такие же зубастые ухмылки в ответ. *** Я не один, – напоминает себе Сатору. Не один. *** Вот только оказывается не так-то просто сразу узнать, где именно Мегуми находится. На это требуется время. И хотя впустую они не тратят ни секунды – Сатору все равно кажется, что эти долбаные секунды утекают слишком быстро, а он бездарно их проебывает, когда должен уже Мегуми на руках держать. Сон, конечно же, откладывается – но кого он, нахрен, сейчас волнует? Сатору, у которого все инстинкты на максимум выкручиваются – в принципе забывает, что еще недавно его практически вырубало. Но в конечном счете им все же удается узнать, где нужно Мегуми искать – и все трое тут же в указанном направлении срываются. Синхронизируясь без каких-либо слов. И вот они заваливаются в нужное место, как к себе домой. И в этот раз Сатору сразу использует технику на максимуме, чтобы как можно быстрее отыскать нужную ему проклятую энергию – хотя в принадлежащем шаманам доме выходит все равно не так быстро, как хотелось бы. И наконец Сатору врывается в нужное помещение… И у него внутренности морскими узлами завязываются, когда он видит, что здесь Мегуми держат в комнате, почти идентичной той, где его держали не-шаманы. За исключением того, что эта еще и выглядит, как какое-то средневековое дерьмо. Средневековое дерьмо, у которого, тем не менее, стены и двери такие, что рассчитаны выдержать и взрослого шамана. Ну, среднестатистического взрослого шамана – для Сатору-то это нихера не помеха. Глубоко внутри него вновь просыпается ярость и жажда крови – разве что теперь уже шаманской. Ну и чем шаманы лучше не-шаманов, спрашивается, а? Наличием проклятой энергии? Силы? Будто сила делает их хоть сколько-то людьми. Только в этот раз на Мегуми все же нет ошейника – хоть, блядь, что-то, – так что он тут же юркает в дальний угол, как только кто-то посторонний врывается в его пространство. И вновь видеть, как он становится в защитную стойку, как в глазах его за яростью скрывается страх, как изо рта начинает вырываться рычание… Больно до пиздеца. Но потом Сатору вспоминает, что этому невероятно сильному малышу должно быть во многие, многие разы больнее – и приходит понимание, что собственная боль перед этим стоит одно абсолютное нихрена. Совершенно несложно вытерпеть. Задвинув ярость и жажду крови куда-то на задворки – это сейчас совершенно неважно; сейчас ничто не важно, только Мегуми, – Сатору проходит вглубь комнаты. Вновь снимает очки и поднимает руки, как и в первый раз. А затем их взгляды пересекаются. И в настороженных, испуганно-яростных глазах Мегуми тут же загорается узнавание, а его рычание затихает раньше, чем успевает по-настоящему разгореться. Но, тем не менее, из своего угла он не спешит выбираться. Напряженность в теле и настороженность в глазах никуда не уходят. Блядь. Сатору сглатывает приступ горечи. Топит очередной, мощный приступ боли. Будет ли со второго раза в разы сложнее завоевать доверие этого ребенка? Справедливо, если да. Но без него Сатору никуда не уйдет. Во втором потенциальном аду ни за что его не оставит. Сделает ради доверия этого малыша все. Буквально все. Но в результате все, на что его хватает – это беспомощное, сиплое: – Прости меня… – и он тут же мысленно материт себя за эту беспомощность, тут же начинает судорожно перебирать в голове, что сказать или сделать дальше, как все исправить… …но этого оказывается достаточно. Потому что Мегуми уже срывается с места – и ошарашенный Сатору успевает лишь наклониться, чтобы его подхватить. Совершенно сраженный тем, как крохотные руки обвиваются вокруг его шеи. Как этот ребенок доверительно к нему льнет. Ох. Сердцу – больно. Сердцу – хорошо. За ребрами – нежности столько-столько-столько, что заполнять бы ею моря и океаны. Столько, что она почти перекрывает вину. Почти. – Прости меня, – снова хрипит Сатору – теперь уже в темноволосую детскую макушку, ощущая, как соленый ком в горле отзывается жжением в глазах. – Прости меня. Прости. Прости… И как только можно было привязаться к кому-то так сильно меньше, чем за сутки? Какой же пиздец. Немного отстранив от себя Мегуми, Сатору судорожно оглядывает его с головы до ног – проверяя на наличие новых травм, ушибов, гематом. Внутри что-то вскидывается и рычит, когда он замечает немного крови на нижней губе и подбородке – и Сатору медленно выдыхает. Глубоко вдыхает. Осторожно кровь вытирает – вроде бы, ран нет и неясно, откуда она, но черт возьми. Челюсть сжимается так, что почти крошатся зубы, пока Сатору опять сдерживает желание кого-нибудь прикончить. Вместо лишь он бережным, уже знакомым жестом прижимает Мегуми ближе, поднимаясь вместе с ним – и немного разбиваясь от этого, как ребенок с готовностью за него держится, даже не пытаясь оттолкнуть. Сугуру и Секо встречают их за дверьми. У Секо – дерзкая ухмылка, у Сугуру – мягкость в глазах. Когда их пытаются задержать, когда говорят, что Сатору не имеет права ребенка забирать – он только расплывается в зубастом, угрожающем оскале. Призывает технику, окружая себя и Мегуми бесконечностью, и обманчиво-сладко спрашивает: – А кто здесь сможет меня остановить? Молчание. Молчание. Из Сатору вырывается хмыканье – ага, да, как следовало ожидать. Он уже хочет развернуться и уйти… – Этот ребенок – бешеный! Его нужно изолировать! Сатору медленно оборачивается. Моргает. Смотрит на этого раздражающего, истерично орущего старикана… А затем замечает его окровавленную, явно наскоро перевязанную чем-то ладонь – вдруг вспоминается кровь на губе и подбородке Мегуми. В голове щелкает. Пазл складывается. Чуть отстранив от себя Мегуми, Сатору внимательно на него смотрит. Интересуется, вскидывая бровь: – Малыш… Его прокушенная ладонь – твоя работа? Мегуми едва уловимо, совсем чуть-чуть морщится – и, приняв эту реакцию за подтверждение, Сатору попросту не может удержаться. Запрокидывает голову и смеется – и впрямь волчонок, а! Ну кто бы мог подумать? Но он быстро заставляет себя приглушить свой смех, больше похожий на гогот радостной гиены – боясь испугать Мегуми. Хотя, вновь взглянув на него – обнаруживает, что тот совсем не выглядит испуганным. Так что Сатору растягивает губы в широкой ухмылке и довольно ему говорит: – Я чертовски тобой горжусь. Потому что действительно чертовски гордится – даже если не имеет права. Они знакомы меньше суток. То, что Мегуми с каждым разом показывает себя, как все более замечательный, упрямый и сильный ребенок, не сдающийся так просто перед всякими мудаками – совершенно не заслуга Сатору. Но он все равно гордится, черт возьми. Этот малыш и впрямь умеет за себя постоять – внутри что-то больно и страшно царапается, когда в голове мелькает мысль о том, что ему этому научиться пришлось. На фоне опять начинают разгораться вопли – Сатору морщится, ощущая, как ухмылка стекает с губ. Утомительно. Бросив всего один взгляд, который тут же все вопли затыкает – Сатору напоследок произносит обманчиво-равнодушным голосом: – Советую вам не проверять, что будет, если кто-то здесь скажет еще хоть одно оскорбительное слово в адрес этого ребенка или хотя бы пальцем попытается к нему притронуться. Спойлер, – и он расплывается акульим оскалом. – Будет больно. Очень. После чего Сатору надевает очки, перехватывает Мегуми понадежнее. Разворачивается. И они вчетвером оттуда уходят. *** Тяжесть детского тела в руках Сатору – знакомая. Успокаивающая. Привычная. Будто на самом деле он знаком с этим малышом не меньше суток – а куда, куда дольше. Иррациональное, не поддающееся объяснению ощущение. Тем не менее, впервые с тех пор, как Секо сказала, что Мегуми забрали старейшины – Сатору удается сделать полноценный глубокий вдох. Но часть его остается напряжена, пока они отдаляются все сильнее; остается в состоянии готовности – после всех событий последних суток его инстинкты все еще ощерены, оскалены и выискивают опасность. Вот только по бокам от Сатору, на небольшом отдалении, чтобы не пугать Мегуми. Сугуру и Секо. Этого достаточно, чтобы напряжение не перетекло в руки и не приходилось ежесекундно напоминать себе не сжимать малыша слишком сильно. Малыша, который доверительно к нему прижимается, позволяет себя держать – что-то за ребрами болезненно щемит. Так, как до Мегуми не щемило никогда. От этого пиздецки страшно. *** Но Сатору ловит себя на мысли о том. Что все равно это чувство ни на что не променял бы. *** Но Сатору ловит себя на мысли о том. Что гораздо страшнее – опять этой тяжести в своих руках лишиться. *** И Сатору ловит себя на мысли о том. Что если этот ребенок сейчас из его рук вдруг исчезнет, если этого ребенка из его рук сейчас отберут – весь мир обрушиться в бездну. Ну, или же Сатору сам его в бездну обрушит. Не суть. *** Блядь. *** А когда они вновь оказываются в школе, когда идут по тем же коридорам, что и в прошлый раз, первая реакция Мегуми – застыть каменной статуей в руках Сатору и сильнее вцепиться своими крохотными пальцами ему в плечи. Малыш явно помнит, из какого именно места его забрали старейшины. Блядь. Боль царапает изнанку по касательной. И Сатору принимается осторожно его успокаивать, поглаживая стальную детскую спину. Говорит ему – обещает ему, – что такого больше не повторится, что он будет рядом и защитит, что никому и ни за что не позволит его забрать. Снова. Черт. И, как бы парадоксально это ни было – но Мегуми, этот настороженный волчонок, кажется, и впрямь Сатору верит. Потому что он пусть не расслабляется полностью – такого Сатору и не ждет, – но постепенно его хватка становится не такой судорожной, а немного рваное дыхание становится глубже и ровнее. Кажется, Сатору начинает отлавливать признаки, по которым можно сказать, что малыш хоть немного, хоть на тысячную долю – но успокаивается. И Сатору тихо-тихо выдыхает. И Сатору клянется себе, что уж эти свои чертовы обещания выполнит. Выполнит… Вот только теперь, когда они вновь оказываются здесь, в безопасности стен школы, куда никакие безумные не-шаманы не сунутся, а не менее безумные старейшины предупреждены не соваться и Мегуми не трогать. Сатору наконец по-настоящему останавливается. Физически. Ментально. И наконец натянутое внутри него струной напряжение – отпускает. И наконец притихает готовность броситься с оскалом на любого, кто слишком близко сунется – кроме Сугуру и Секо. И наконец сейчас. Когда работавшее на износ последние сутки тело начинает расслабляться; когда начинает расслабляться работавший на износ мозг. Сатору. Наконец. По-настоящему. Накрывает осознанием того, что произошло. Наконец по-настоящему накрывает осознанием того, какую огромную ответственность он на себя взял – да еще и добровольно. Сатору смотрит на ребенка. Ребенок смотрит на Сатору. Пиздец? Пиздец. Пиздецпиздецпиздец. Но затем до ушей, словно сквозь плотный слой ваты – доносится голос Сугуру: – Я пойду, поищу, есть ли у нас чем накормить ребенка. Он наверняка ужасно голодный. Но затем до ушей, словно сквозь шум морских волн – доносится голос Секо: – А я найду, во что его переодеть. От этой ужасной больнично-тюремной робы определенно нужно избавиться. И Сатору дышит. Дышит. Дышит. *** Я не один. *** Паника немного отступает. Сатору, черт возьми, дышит. *** Вся реакция директора, которого Сатору перехватывает по пути, весело заявляя ему, что в их школе теперь будет жить четырехлетний ребенок – это короткий взгляд на Мегуми и невозмутимое: – То есть, второй после тебя? Демонстративно ноющий Сатору никогда еще так сильно его не обожал. *** Но стоит им добраться до комнаты Сатору – и тут же, следом за притихнувшей паникой приходит… усталость. Оглушающая, абсолютная, непрошибаемая усталость. Чертов тотальный заеб. Судя по тому, как Мегуми немного обмякает в его руках и начинает медленно, чуть заторможенно моргать – его усталостью накрывает тоже, хотя малыш и явно пытается все еще держаться настороженно и не дать себе расслабиться окончательно. У Сатору сердце щемит одновременно от умиления и боли. Последние сутки разъебали даже его – насколько же тяжелыми они должны были стать для этого крохотного комка? Поэтому Сатору решает, что все остальные вопросы можно оставить на завтра. А сейчас перед сном остается разве что все же Мегуми переодеть – потому что, ну правда, гребаная больнично-тюремная роба, – и еще накормить. Малыш вообще за последние сутки хоть немного ел и спал? Черт. И хотя Сатору очень надеется, что все это пройдет без проблем и очень скоро им удастся наконец уже отрубиться – но в то же время он ждет. Ждет чего-нибудь. Ждет взрыва. До сих пор Мегуми был невероятно послушным, тихим и спокойным – ни разу на Сугуру и Секо, даже на директора не нарычал, хоть и напрягался сильнее, когда они оказывались слишком близко. Но в остальном он просто сидел на руках Сатору и позволял нести себя туда, неизвестно куда. И насколько это вообще нормально? Насколько нормально, что малыш до сих пор ни разу не заплакал, не закатил истерику, не закапризничал, не затребовал чего-нибудь? Не то чтобы Сатору хочет истерик и слез – у него от одной мысли паника опять вскинуться пытается, приходится силой ее вглубь заталкивать! И все же… Разве не будет лучше, если Мегуми все наружу выплеснет? Где вообще в такой крохе может копиться та куча переживаний, которые он наверняка испытал за последние сутки? Да, черт, за все то время, когда гребаные не-шаманы его у себя держали! Но, тем не менее. Мегуми безропотно соглашается и переодеться, и поесть. Оказывается несколько сложнее, чем ожидалось, заставить себя выпустить его из рук – но, как только Сатору это делает, у малыша тут же включается режим Предельной Самостоятельности. Так что переодевается он исключительно сам, отказываясь принимать даже помощь Сатору – в его самую маленькую футболку, которая только нашлась и которая, тем не менее, оказывается все равно гигантской для ребенка. Но Секо решила, что раз Мегуми сильнее всего именно к Сатору привязан и лишь ему хоть немного доверяет – то лучше не рисковать и его одежду дать, пока не купят новую. На всякий случай. Может, ребенку так будет уютнее. Все-таки, Сатору ее обожает. В процессе переодевания Мегуми немного запутывается – но, тем не менее, умудряется все равно справиться сам. Умилительно серьезный и сосредоточенный просто до невозможности. Когда дело доходит до еды – Мегуми тоже не капризничает. Ну, за исключением того, что немного расслабляется и рискует поесть только тогда, когда еду ему дает Сатору. И с этим тоже упрямо справляется в одиночку, хоть и моргает все более сонно – все равно не сдается. А потом сам целеустремленно топает в туалет, с первого раза запомнив, где что находится – хотя Сатору ведь даже не понимал, зачем вообще совсем еще малышу, да еще и полусонному, короткую экскурсию устроил. Но оказывается, смысл-то был. И позабавленный Сатору с дергающимися уголками губ наблюдает за тем, как застывший посреди ванной Мегуми хмурится, понимая, что сам дотянуться и сделать все свои дела не сможет. Что помощь ему все же принять придется. И Мегуми все еще – не капризничает, не плачет, даже страха перед новым местом не выказывает помимо той, первой своей реакции. Только от Сугуру и Секо – единственных взрослых поблизости кроме самого Сатору, – предпочитает держаться на расстоянии, а вот самого Сатору наоборот, кажется, пытается в поле зрения держать. То и дело оборачивается, вокруг себя оглядывается, будто пытаясь убедиться, что он – рядом. Ну, последнее у них взаимно. Сатору сам из поля зрения не выпускает Мегуми ни на секунду, вообще дальше нескольких футов не отходит и ежесекундно борется с желанием подхватить его на руки и к себе прижать. А еще – ежесекундно борется с беспокойством, все нарастающим внутри. Наверное, радоваться бы, что малыш такой спокойный и напрочь отказывается хоть какие-то проблемы создавать – только радоваться как-то нихуя не выходит. Не выходит радоваться и тому, что до сих пор он так и не сказал ни слова. Ладно. Об этой излишней самостоятельности, излишнем спокойствии; об этом молчании Сатору подумает завтра. Сейчас его мозг едва ли в состоянии функционировать и понимать, что вообще, нахрен, к чему. Сейчас ему достаточно самого этого знания – Мегуми рядом, в безопасности, и ни на что большее Сатору попросту не хватает. Может, малыш тоже всего лишь слишком выжат – вот и не находится у него сил на всякие слезы-истерики. А вот завтра… Ну, завтра будет завтра. И когда с переодеваниями-едой-туалетами покончено – Сатору наконец вновь подхватывает Мегуми на руки; и с облегчением выдыхает, когда тот не сопротивляется, даже не напрягается сильнее – только устало опускает свою крохотную голову Сатору на плечо и вжимается пальцами в его футболку, явно уже готовый уснуть. И пока Сатору смотрит на него с щемлением в сердце, к которому, кажется, придется как-то привыкнуть – то отлавливает на них двоих слишком уж понимающий взгляд Сугуру и демонстративно-умилительный – Секо. Что такого отражается на его лице, Сатору не уверен – он сейчас не особенно в состоянии свои реакции отлавливать и контролировать. Так что просто раздраженно на них зыркает – но ничего не говорит, чтобы Мегуми не потревожить. От чего их взгляды становятся только еще ярче. Вот же, а! Беззвучно фыркнув, он демонстративно отворачивается. И вместе с Мегуми направляется в свою комнату. *** Бесят эти двое все-таки. Безусловно, Сатору ни на кого и никогда их не променял бы – о чем говорить уж точно не собирается. Но все равно бесят. *** А за то короткое время, пока они в комнату добираются – малыш почти окончательно вырубается в руках Сатору. Кажется, все эти рутинные действия, переодеться-поесть-в-туалет-сходить, – окончательно его вымотали. На пару секунд Сатору зависает, просто на него глядя и боясь шевельнуться, чтобы не потревожить. Но шевельнуться все равно придется – теоретически он, конечно, может выстоять несколько часов, пока Мегуми выспится. Но бля. Даже сам малыш вряд ли в таких условиях полноценный сон получит. Взгляд падает на одну из двух кроватей, которой еще недавно здесь не было – пока Сатору следил за Мегуми и проходил с ним через все те рутинные действия, ее перетащили сюда Сугуру и Секо, выбрав самую маленькую, которая только в школе нашлась. Выделять для ребенка отдельную комнату вот так сразу, в первый же день, после всего произошедшего дерьма – показалось им всем херовой идеей. Но так-то уже и отдельная кровать кажется Сатору идеей херовой. Еще тогда, позволив Секо унести Мегуми в медицинский отсек и ожидая результатов его обследования – он уже думал о том, что уснуть предпочел бы с комком у себя под боком. Это было меньше суток назад – а кажется, успело пройти парочку веков. И устал Сатору за это время тоже на парочку веков. Но, в целом, желание уснуть с этим теплым, дышащим комком под боком почти не изменилось – за исключением того, что сейчас Сатору в принципе не уверен, а сможет ли уснуть без него даже с учетом всей этой ебаной усталости. Что сможет уснуть без физического подтверждения, что вот он, Мегуми, совсем рядом и в абсолютной безопасности, под защитой шестиглазого и сильнейшего, где его не достанут ни безумные не-шаманы, ни безумные старейшины, ни кто-либо еще. Тоже безумный. Вот только, в то же время – Мегуми уже показал себя, как невероятно самостоятельный, он с высокой вероятностью захочет спать отдельно, а Сатору совершенно определенно не собирается ни к чему его принуждать и лишать выбора. Малыша и так слишком долго выбора лишали. Так что Сатору делает осторожный шаг по направлению ко второй кровати. Еще один. Останавливается рядом и бросает на нее критичный взгляд. Может, и самая маленькая, которая нашлась в школе – кровать все еще гигантская для такой крохи. Да Мегуми же в ней утонет! Может, этот вариант и получше того, что Сатору видел в обеих комнатах, где его держали – но с таким ебучим сравнением почти что угодно будет лучше, блядь! Все внутри сопротивляется идее того, чтобы оставлять Мегуми спать одного, ощетинивается в этом сопротивлении – но… Дать ему выбор, верно? – Хэй, малыш, – сняв очки и отложив их на стол, осторожно зовет Сатору. Немного отстранившись от Сатору, Мегуми вяло моргает, явно пытаясь сфокусироваться и сосредоточиться. А затем… Затем вдруг чуть запрокидывает голову и зевает, демонстрируя свои крохотные клычки. Ну сущий волчонок! А ведь Сатору до последних суток даже не подозревал, что у него, оказывается, совсем уж слабое сердце – но сейчас оно вот едва вывозит, грозится разбиться на много-много маленьких Сатору, каждый из которых будет разрываться между умилением и болью. Какой кошмар. После этого малыш смотрит уже чуть более осознанным взглядом. В явной готовности слушать, что там глупый болтливый взрослый хочет ему сказать. – У тебя есть сейчас два варианта, малыш, – осторожно принимается объяснять ему Сатору. – Ты можешь либо спать здесь, один, – и он указывает на кровать перед ними. – Либо вон там, вместе со мной, – кивок в сторону, где стоит вторая кровать. Часть Сатору хочет добавить что-нибудь еще – что-нибудь, что даст Мегуми больше причин выбрать второй вариант. Например, что-нибудь о том, что Сатору жутко боится спать один. Или о том, что Мегуми будет охранять его, трусишку такого, от подкроватных монстров. Или… У Сатору много подобной ерунды сейчас в голове появляется, если уж честно – но он прикусывает язык. Это уже будет каким-то манипулированием – нет уж, пусть малыш сам решает, чего хочет. А у Мегуми в это время появляется какое-то очень сложное, недетское выражение на лице. Часть сонливости из него уходит, и он несколько раз переводит взгляд с одной кровати на другую, будто пытается решить какое-то особо сложное уравнение. Пока, наконец, его взгляд не останавливается на Сатору. Моська становится еще сосредоточеннее и серьезнее. В конце концов… Мегуми указывает на ту кровать, перед которой они стоят – а Сатору очень старательно не выказывает своего разочарования. И, конечно же, подчиняется. Наконец, он присаживается на корточки перед кроватью, где под одеялом уже умостился Мегуми. Дергает уголком губ, в этот раз все же улыбаясь – но настолько максимально искренне, насколько может. Даже если это значит, что улыбка отдает грустью. – Хэй. Я здесь, рядом, ладно? – мягко говорит Сатору, на Мегуми глядя. – Если что-нибудь случится – можешь просто позва… можешь швырнуть в меня чем-нибудь, например. Я в любом случае заслужил, чтобы в меня чем-нибудь швырнули, – легкомысленно бросает он, вспомнив, что малыш так ни слова и не сказал. И отказываясь пока что из-за этого паниковать. Пока что. На шутку Сатору – которая, вообще-то, совсем не шутка, а вполне серьезное предложение чем-то швырнуть в него, – Мегуми не реагирует ни смехом, ни улыбкой. Ожидаемо. Конечно же, Сатору еще ни его смеха не слышал, ни улыбок не видел – но было бы попросту по-мудацки рассчитывать, что малыш будет смеяться и улыбаться, когда считанные часы назад он еще находился в собственном аду. Ребенок пока что даже не говорит – какие, к чертям, улыбки и смех? Тем не менее, один из первых пунктов в плане Сатору – как раз улыбку малыша заслужить. Это если, конечно, предположить, что у Сатору есть хоть какой-то ебаный план. Что он не придумал его существование, вроде как, секунды три назад. Что все это – не одна долбаная импровизация, которая вполне может привести к ебучей катастрофе. О чем, конечно же, Сатору не будет сейчас думать. Не будет сейчас об этом паниковать. Но все же в серьезных, таких болезненно-взрослых глазах Мегуми что-то смягчается в ответ на слова Сатору; да и сам он теперь, когда они остались только вдвоем, кажется чуть более расслабленным, чем за все предыдущее время. Чем в присутствии Сугуру и Секо. Возможно, конечно, сказывается его усталость и потребность в полноценном сне – и все же… Глупое сердце Сатору болит – он понятия не имеет, чем доверие малыша заслужил. Понятия не имеет, как сделать все, лишь бы это доверие не предать. Но для начала он решает притащить Мегуми все небольшие подушки, которые только найдет – чтобы было, чем швырять, и чтобы швырять было не тяжело. Хотя так-то Сатору уверен, что он все равно делать этого не станет, и планирует сам всю ночь за малышом приглядывать. И все же. Ему жутко хочется напоследок притянуть Мегуми к себе в объятия – но Сатору не уверен, не будет ли это слишком; ребенок явно – не фанат прикосновений, и хотя к касаниям Сатору относится куда более… лояльно, он все же не хочет случайно испугать, не хочет случайно сделать что-то, что заставит ребенка хуже себя чувствовать. Вот только, когда Сатору уже начинает подниматься с показательным кряхтением, чтобы с недовольством и без особого желания все же отправиться к себе на кровать. Мегуми вдруг дергается, будто хочет потянуться к нему… но тут же останавливается. Замирает. А Сатору совсем не уверен, не показалось ли ему – так что попытаться обнять все же не рискует. И просто уходит к себе, игнорируя то, как внутри все неприятно сжимается от вида слишком крохотного Мегуми на слишком большой для него кровати. Выключив свет, Сатору погружает пространство в темноту – которая, впрочем, не мешает ему все видеть лучше, чем обычные люди при свете дня. Очень быстро приходит понимание – уснуть все равно не удастся. Да, Сатору пиздецки устал, да, у него глаза сухие и веки едва поднимаются-опускаются, да, у него в голове гудит так, что мыслей собственных почти не слышно – хотя эти мысли все равно вялые и бессвязные, кому они нужны вообще. Но – нет. Уснуть он не сможет. Только не тогда, когда Мегуми где-то там, на расстоянии тысяч и тысяч миль… ну, ладно, на самом деле – на расстоянии считанных футов, но ощущается как тысячи и тысячи миль. Не то чтобы Сатору спать планировал, на самом деле. Точно не с того момента, когда понял, что комка под боком не будет. Эту ночь он предпочтет провести, следя за тем, в порядке ли Мегуми, удалось ли ему нормально уснуть, не нуждается ли он в чем-то, не пропадет ли он, стоит только отвести взгляд. А сон? Пф-ф. Да кому нужен этот сон? Но скоро становится понятно и то, что даже улечься нормально – и то едва ли у Сатору получится. Он все елозит по кровати, ворочается с боку на бок – то и дело останавливая себя, как только это замечает. Только бы Мегуми шумом не побеспокоить. Но ему настойчиво не хватает чего-то под боком. Какого-то теплого, дышащего клубка, присутствие которого рядом убеждало бы, что с ним все в порядке, что он точно никуда не делся, что он в безопасности, в безопасности, в гребаной безопасности… Можно было бы притвориться, что Сатору сам не понимает, чего же ему не хватает, о чем именно он думает – но бля. Не хватает у него сейчас резерва для притворства такого масштаба. Впрочем, очень быстро собственное неудобство перестает быть важным. Потому что все это время краем глаза Сатору продолжает следить за Мегуми, пока наконец окончательно не осознает – что-то не так. Первые минут пятнадцать он немного отвлечен на то, чтобы улечься – но большая часть внимания остается сосредоточена на Мегуми. Так что Сатору все равно понимает, замечает, что тот не спит – и хотя ожидалось, что малыш отрубится тут же, как только голова коснется подушки, он все же списывает это и на новое место, и на тяжелые сутки, и просто на тот факт, что ребенок слишком многое пережил, вот и не выходит так сразу уснуть. Но потом Сатору начинает улавливать мелочи. То, что дрожь Мегуми, в начале легкая и едва уловимая – все усиливается. То, что его крохотные ладони в какой-то момент стиснулись в кулаки, прижавшись к груди. То, что его дыхание, равномерное и спокойное, когда они говорили – все сильнее сбивается с каждой минутой. То, как крепко зажмуриваются его глаза. Спустя минут пятнадцать это уже невозможно списывать на случайности или на попытки уснуть в незнакомом месте – спустя минут пятнадцать это уже напоминает откровенную паническую атаку. Сглатывая беспокойство, пузырящееся в гортани, Сатору выскальзывает из кровати. Версия того, что Мегуми приснился кошмар, отметается сразу – он уверен, что малышу так и не удалось уснуть. А значит… Ну, самой вероятной остается одна версия. Вот черт. – Хэй, Мегуми, – тихо и осторожно говорит Сатору, чтобы не испугать – но Мегуми все равно пугается, от неожиданности дергается. Бля. – Я включу свет, ладно? – все же предупреждает Сатору прежде, чем щелкнуть выключателем. И как только свет загорается – у Мегуми открываются глаза. Он несколько раз часто моргает, пытаясь привыкнуть – но все равно снова не зажмуривается, напротив, широко глаза распахивает. И хотя Мегуми продолжает лежать, съежившись в клубок – дыхание его становится чуть-чуть ровнее, а клубок, в который он свернулся, перестает казаться настолько напряженным. Да. Малыш боится темноты. Уже знакомая жажда крови мажет по изнанке – через что Мегуми заставили пройти, если он вот так на темноту реагирует? Через что Мегуми заставили пройти, если он просто продолжал молчаливо терпеть вместо того, чтобы все же в Сатору чем-то швырнуть?! И он представляет себе этого малыша в его тюрьме-комнате, где ему черт знает, сколько времени пришлось провести. Представляет его себе в темноте ночи, крохотного и уязвимого. Одинокого. Где не было никого, кто на его кошмары откликнулся бы. Где ему попросту пришлось научиться справляться с ними самому – свернувшись клубком, дрожа, прижимая крохотные кулаки к грудной клетке. Но продолжая терпеть. Продолжая молчать. Блядь. Сатору напоминает себе вдохнуть-выдохнуть. Напоминает себе не срываться – не тогда, когда свидетелем срыва станет ребенок, который ни в чем, черт возьми, не виноват. Вновь присев перед кроватью Мегуми, Сатору замечает, что тот следит за ним своими слишком взрослыми глазищами, на дне которых плещется страх. Замечает, как малыш отшатывается, стоит Сатору оказаться слишком близко – хотя с того момента, как впервые доверительно протянул ему свою крохотную ладонь, не отшатывался еще ни разу. Замечает, как глаза его распахиваются шире, а страх в них становится гуще, несмотря на воцарившийся свет – но и оттенок у этого страха несколько иной. Это выглядит так, будто… Будто Мегуми ждет, что его сейчас отчитают за слабость. Как минимум – отчитают. Блядь. Сатору дышит. Сатору спокоен. Сатору не собирается сейчас идти и отрывать чьи-то головы. Но оставлять все так решительно невозможно. Даже с включенным светом малыш все еще выглядит слишком крохотным, слишком уязвимым, слишком потерянным… Слишком. Перебрав в голове доступные варианты, Сатору осторожно говорит: – Послушай, малыш. Это, вообще-то, тайна – так что никому ни слова, ладно? Но я, вообще-то, жутко боюсь темноты. И был бы очень благодарен, если бы ты поспал вместе со мной на кровати. Как тебе такая идея, а? Да, выходит все же чуточку манипулирование. Но во благо же, а? Так что не считается! Сатору просто хочет, чтобы малыш не чувствовал, будто делает что-то неправильное, чуточку своей невероятной самостоятельности отпуская. Чтобы не чувствовал, будто он сам – неправильный или с ним что-то не так, если темноты боится; если одному спать ему пока что сложно. Бороться со своими страхами – это, конечно, хорошо. Но иногда для начала им нужно немного уступить – чтобы сил для борьбы набраться. Кажется, этот малыш слишком привык быть сильным, и теперь не может позволить себе слабость, лишь терпит, сцепив свои крохотные кулаки. Хотя Сатору совсем не думает, что такое – слабость. Но как объяснишь? И если ради себя у Мегуми не выходит это сделать, не выходит позволить себе побыть просто испуганным ребенком – может, выйдет уступить своим страхам ради кого-то другого? Вот, большой глупый взрослый тоже боится. Вот, большой глупый взрослый сам – испуганный ребенок. Поэтому – нет причин закрываться. Поэтому – все в порядке. Наверное, какой-то другой ребенок и повелся бы – может, повелся бы и кто-то из взрослых, особенно если сделать глаза пожалобнее. Вот только Мегуми лишь смотрит на него недоверчиво. Серьезно. Ну, теперь неважно, пытался Сатору манипулировать или нет – все равно ни черта не вышло. Хах. Кажется, этот ребенок слишком умный для своих лет. А может – и не только для своих лет. Но постепенно, когда Мегуми, кажется, понимает, что его не собираются отчитывать, ругать или еще что – он немного расслабляется; часть страха из глаз уходит – та часть, которая отвечает за страх темноты, остается. Да и настороженность остается тоже. Может, Мегуми и доверяет Сатору чуть больше, чем остальным – но все ж не доверяет полностью. И, что ж, ладно. Это более, чем понятно. Но, тем не менее, Сатору продолжает ждать, давая Мегуми вновь выбрать – свет выключать он в любом случае больше не собирается, конечно же. Но и оставлять его спать одного, когда в голове свежо воспоминание о крохотном дрожащем клубке, когда Мегуми все еще немного дрожит и лежит, свернувшись калачиком, с прижатыми к груди крохотными кулаками… Да, Сатору совсем не хочется оставлять его на кровати одного – но если Мегуми все еще не захочет идти с ним, не станет настаивать. Хотя определенно продолжит за ним наблюдать, и если малыш опять начнет на что-то плохо реагировать – ну, что ж, тогда придется придумывать что-то другое. Может, Сатору просто уляжется на пол рядом с ним, как верный щенок – чтобы быть поближе. У них ведь должны быть где-то футоны?.. Впрочем, он может и безо всяких футонов. Проходит еще с десяток секунд напряженной, душной тишины. А затем Мегуми наконец осторожно, медленно кивает. Сатору размеренно выдыхает. Мягко спрашивает: – Можно? – потянувшись вперед. И когда Мегуми тянется в ответ, приподнимаясь; когда обхватывает Сатору за шею, как в тот, первый раз, свое доверие ему вручая – глупое сердце щемит и разбивается. Но совсем не в плохом смысле. Поднимаясь вместе с Мегуми, Сатору осознает, что его тяжесть в собственных руках окончательно становится привычной, знакомой и правильной – как будто что-то важное возвращается на свое место. И каким образом все вообще вот так обернулось-то, а?! Но еще он в очередной раз задается вопросом – какого ж черта этот ребенок настолько легкий-то? И не тяжесть ведь никакая, на самом-то деле – легче, чем пушинка. Определенно нужно его откормить! Хотя это – отложить на мысленную полку для обдумать завтра. А сегодня Сатору уже вновь укладывается на свою кровать – теперь с теплым, дышащим клубком под боком. Первые пару минут Мегуми рядом с ним кажется настороженным, напряженным каждой клеткой тела – а Сатору держится от него на расстоянии, давая малышу время привыкнуть и пытаясь понять, не хочет ли он все же вернуться. Но затем Мегуми начинает постепенно расслабляться. Его крохотные кулаки разжимаются, дрожь из его тела окончательно уходит. Огромные глазищи начинают медленнее закрываться и открываться, как будто малышу вновь все сложнее бороться с сонливостью – и, ну что ж за пиздец-то, как сердце Сатору вообще такое должно выдержать? А потом уже полусонный Мегуми вдруг придвигается ближе. Вдруг прижимается к грудной клетке Сатору и тихо-тихо выдыхает – и лишь когда не дышащий Сатору наконец накрывает его рукой, мягко и бережно обнимая, малыш наконец отрубается. Сердце Сатору – вдребезги. Это ужасает до невозможности – но одновременно в совсем, совсем не плохом смысле. Но теперь, когда этот теплый, дышащий клубок наконец оказывается у него под боком, точно в безопасности, точно там, где с ним ничего не случится – Сатору ощущает, как растворяется тяжесть за ребрами, которой он и не замечал, пока та не исчезла. И сам проваливается в сон. *** Чтобы очень скоро, кажется, стоит только глазам закрыться – хотя проходит наверняка несколько часов – уже вновь проснуться. Пытаясь проморгаться в темноте, Сатору даже не сразу понимает, что именно его разбудило. Мегуми – здесь, в его руках, свернулся калачиком под боком; каким-то образом, даже несмотря на дезориентацию после сна, Сатору в первую очередь вспоминает о нем – и выдыхает, когда понимает, что малыш здесь, рядом. Все в порядке. В порядке. За исключением того нихрена не в порядке. На первый взгляд кажется, что с Мегуми и правда все нормально – он не кричит, не мечется. Но это только на первый взгляд. Очень быстро Сатору начинает улавливать отличия. Улавливать то, как успевшее немного расслабиться во сне детское тело напряглось еще сильнее обычного; улавливать легкую, пробегающую по нему дрожь; улавливать совсем-совсем тихий, приглушенный детский скулеж. Если бы они спали на разных кроватях и Сатору все же уснул – с высокой вероятностью он бы ни черта не заметил. А так его чуткий сон, кажется, все же смог эти отличия выхватить. Похоже, что в этот раз Мегуми действительно снится кошмар. И он вновь выглядит совершенно уязвимым, еще более крохотным, чем прежде – сердце Сатору, претерпевшее уйму испытаний за последние сутки, разбивается в ебаный тысячный раз. Он пытается разбудить Мегуми как можно осторожнее…. Осторожно нихрена не получается, у малыша наконец распахнувшиеся глаза все равно залиты ужасом – черт. Но уже спустя секунду-другую Мегуми, кажется, узнав его – и вновь придвигается ближе, вновь прижимается к грудной клетке Сатору; весь будто зарывается в него. И Сатору тут же без сомнений притягивает Мегуми ближе, обнимает бережно и гладит по спине до тех пор, пока дрожь малыша наконец не начинает сходить на нет. Пока его загнанное дыхание не становится ровным и размеренным. Пока малыш наконец не засыпает вновь. *** За ребрами болит так, как не болело никогда. *** – Заботиться о четырехлетнем ребенке… сложно? – осторожно и тихо интересуется Сатору следующим утром, стараясь звучать максимально легкомысленно и наблюдая за тем, как Мегуми ест свой завтрак с несвойственной четырехлеткам сосредоточенностью. Остаток ночи прошел без происшествий – вот только уснуть Сатору больше так и не удалось. Слишком боялся, что, как только уснет – Мегуми вновь присниться кошмар. Но в этот раз чуткий сон Сатору не уловит изменений – и малыш останется со своим кошмаром один на один. Он и сейчас едва не вздрагивает от одной только этой мысли. А хлынувшие в окно лучи рассветного солнца, казалось бы, должны были разогнать страхи, разогнать панику, разогнать темноту… вот только как-то нихуя. Ночью Сатору даже в то время, когда не спал – хотя бы был сосредоточен на кошмарах Мегуми и на том, чтобы их признаков не пропустить. Да и размеренное дыхание спящего малыша странным образом успокаивало – почти так же, как и тяжесть его тела на руках. Утро же принесло с собой… ну, все остальное. Например, с новой силой всколыхнувшуюся панику при мысли о том, что Сатору взял на себя ответственность за ребенка – тогда как сам еще своего внутреннего ребенка ни черта не перерос! И не уверен, что перерастет. Но Сатору пытается не подать вида. Пытается притвориться, что в его вопросе не заключена вся ебаная паника мира. Вот только очень уж внимательный взгляд Сугуру сверлит ему кости. Он слишком хорошо знает Сатору. Его слишком сложно провести. Если уж честно – то большую часть времени Сатору совсем не против этого. Но сейчас… Черт. Возможно, он не против и сейчас. – Не сложнее, чем о тебе, – в конце концов, лишь абсолютно ровно бросает Сугуру в ответ. А Сатору очень по-взрослому показывает ему язык. *** Но давление внутри почему-то становится не таким сильным. Но дышать почему-то становится немного легче. *** Сугуру всегда знает, что нужно Сатору сказать. Когда поспорить с ним, когда мягко пнуть его, а когда… Притвориться, будто его паники не заметил – и пошутить в ответ. Бесит. *** Бесит то, что совсем не бесит. *** В тот же день выясняется, что шутка была не такой уж шуткой и это действительно не сложнее, чем заботиться о Сатору – определенно легче, на самом деле. Он почти ждал от Мегуми каких-нибудь звериных повадок – учитывая все это рычание, когда малыш испуган и пытается защищаться, да еще и гребаный ошейник. Кто знает, что именно и как именно эти отбитые ублюдки ребенку внушали? Нет, Сатору легко осознал, что это никаким образом его не пугает и никакой неприязни не вызывает – только очередной прилив боли за этого малыша, которому пришлось через лютый пиздец пройти. А еще судорожные попытки понять, как с таким справляться, чтобы ментально не навредить ребенку еще сильнее. Вот только справляться оказывается не с чем. На самом деле быстро становится понятно, что поведение Мегуми в первый день, совсем не было следствием усталости – он действительно невероятно тихий, послушный, спокойный ребенок. А рычание из него вырывается только, кажется, если он чувствует опасность из-за кого-то чужого. Возможно, предполагает Сатору, малыш в какой-то момент выяснил, что такая реакция некоторых взрослых отпугивает – вот и стал ее использовать. Пиздец, конечно, что он в принципе был в ситуациях, когда подобное выясняется. Но это бы кое-что объяснило. В теории такое поведение Мегуми очень многое должно упрощать – вот только на деле оно продолжает все лишь сильнее усложнять. Потому что он все еще не плачет. Не закатывает истерик. Не капризничает. Никаким хоть сколько-то осознанным образом не высказывает того, какой ужас пережил. Если бы Сатору не знал точно, если бы собственными, блядь, глазами не видел – то на первый взгляд решил бы, что Мегуми самый обычный малыш. Ну, почти обычный. Потому что он все еще остается невероятно самостоятельным. Потому что Сатору и так уже понял, что малыш очень сообразительный – но теперь убеждается, что у него не только взгляд слишком взрослый. Что, хоть и выглядит Мегуми младше своих лет – ведет он себя гораздо, гораздо старше. На следующий день Сатору выясняет, что на свое имя он вполне отзывается – значит, либо не-шаманы называли его по имени, что вряд ли, либо Мегуми пробыл с ними не настолько долго, чтобы свое имя забыть. Лучше бы оба варианта, конечно – но Сатору все же очень надеется на второй. Также Мегуми продолжает безропотно есть все, что ему дают – правда, только если дает Сатору. Продолжает сам переодеваться, все еще не давая даже Сатору себе помочь. В принципе все, что только может такая кроха самостоятельно сделать – Мегуми делает, а о помощи никогда, никаким образом не просит. Но Сатору в любом случае всегда рядом, чтобы помочь, когда это нужно. Когда Мегуми позволяет. Ну, и когда у него попросту не остается выбора. В конце концов, на второй день ему приходится смириться с тем, что придется искупаться. А Сатору, может быть – только может быть; кто знает? – перед этим бросает паникующий взгляд на Сугуру и Секо. Но этого никто не докажет. А они, только коротко фыркнув, все же объясняют ему, как не проебаться и случайно ребенка не утопить. Но еще обещают, что будут рядом, прямо за дверью. Сатору-то, может, и шестиглазый, и сильнейший… Но бля. Вот только от всего этого – болит. Болит от этой слишком взрослой самостоятельности Мегуми, от уровня его замкнутости. Болит там, за ребрами, болит так, как не должно бы болеть из-за ребенка, которого Сатору совсем недолго знает. Но – болит. Потому что не должны четырехлетние дети так себя вести. Потому что не должен вести себя так четырехлетний ребенок, прошедший через вполне буквальный ад – может, Сатору и не знает подробностей этого ада, но в самом его факте не сомневается. И хотя он все еще в ужасе при мысли о слезах малыша – но все сильнее ему кажется, что это попросту необходимо. Очень немногие взрослые такой выдержкой похвастать могут. А тут – четырехлетний ребенок! И то, что такая кроха себе подобного не позволяет… Какого хера?! Оно же отравит его изнутри, если не выплеснуть, если… Тем не менее, Мегуми – взрослый в теле малыша – продолжает вести себя так, будто он в абсолютном порядке. Будто он вполне может справиться со всем сам. Будто. Потому что, как бы Мегуми старательно не скрывал свои страхи и свою боль – они все равно проецируются на реальность сами собой. Например, в том, что он шарахается ото всех, кто не Сатору, и никому, кроме него, не дает себя касаться. Или в том, как он дергается от любых посторонних звуков – даже не очень громких. Или в том, как он тут же отскакивает, забивается в ближайший угол и вновь начинает рычать, стоит кому-то неожиданно рядом с ним появиться, а уж тем более, появиться у него за спиной. Или в том, что Мегуми в принципе невероятно насторожен; в том, что он смотрит очень взрослыми, препарирующими глазами, будто пытаясь понять, из какого угла может выскочить опасность; в том, что его крохотный, хрупкий силуэт ни на секунду не расслабляется, а осанка остается такой страшно, страшно, страшно стальной. В том, что, пусть кроме рычания звериных повадок за ним не замечено – малыш все равно напоминает осторожного, ментально изломанного волчонка, в любой момент готового начать обороняться. А еще – в том. Что до сих пор Мегуми так и не сказал ни слова. Хотя последнее Сатору считает самой маленькой из проблем – было бы неплохо, конечно, если бы он мог объяснить, рассказать, чего хочет, чего боится, что для него лучше. Но что-то подсказывает – Мегуми бы все равно этого не сделал. Так что Сатору думает – не проблема подождать, пока малыш сам будет готов заговорить. Не проблема подождать, пока малыш сам будет готов свои эмоции наконец выплеснуть. Не проблема. Наверное. Он надеется. *** Черт. *** И весь этот день Сатору от Мегуми ни на шаг не отходит. Тут же ощущает тяжесть за ребрами и вспышку паники, стоит хотя бы на секунду выпустить малыша из поля зрения. Потому что перед глазами моментально – вид обеих его тюрем. Потому что в голове моментально – мысли о том, что его вновь кто-то забрал. Потому что по венам моментально – обжигающей яростью и желанием прикончить каждого, кто заставит хоть волосок с головы этого ребенка упасть. Но затем Мегуми вновь появляется в его поле зрения. И Сатору выдыхает. Выдыхает. Выдыхает. Впрочем, сам Мегуми, кажется, тоже предпочитает из поля зрения Сатору не выпускать – это кое-что упрощает. И каким бы он ни был самостоятельным – Сатору всегда маячит рядом. Всегда приглядывает. Всегда. Приглядывать-то приглядывает, конечно – но все равно умудряется чуть очень серьезно не проебаться. Настолько серьезно, что начинает казаться – возможно, безопасность Мегуми на самом-то деле как раз вдали от Сатору. Потому что один раз он чуть малыша не роняет. И лишь благодаря технике успевает вовремя подхватить. Вот так выясняется, что Сатору, оказывается, до сих пор о панике ничего и не знал – он там чуть на месте не обрушивается, пока прижимает малыша к грудной клетке, в которое бешено колотящееся сердце, кажется, решило ребра проломить. Блядь. Бля-я-ядь. Ну молодец, Годжо. Ну охуеть, конечно, ответственность взял. Впрочем, когда Сатору заглядывает Мегуми в глаза – то выясняет, что тот не выглядит хоть сколько-то испуганным. Зато когда из горла Сатору вырывается непроизвольный, насквозь фальшивый смех – призванный, кажется, его панику скрыть – детское, невозмутимое лицо тут же искажается. Этот смех вызывает у Мегуми, кажется, куда больше непринятия, чем тот факт, что с легкой руки – ха, охуеть смешно, блядь – Сатору он чуть не проехался носом по полу. Так Сатору убеждается в том, что малыш и впрямь невероятно проницательный. Что пытаться обмануть его фальшивым смехом и улыбками – действительно заведомо провальная идея. Смех гаснет. Губы тянет в кривой, болезненной ухмылке. В голове опять мелькает трусливое о том, что малышу лучше будет с кем-нибудь другим; что Сатору зря его с собой забрал; что нужно найти ему того, кто сможет позаботиться об этом ребенке так, как он того заслуживает, а не будет в секунде от того, чтобы его, черт возьми, уронить… Сатору лишь успевает заметить, как между бровей Мегуми пролегает болезненно-взрослая, хмурая складка – а в следующую секунду он уже тянется вперед. Уже обхватывает шею Сатору своими крохотными руками. Уже принимается… неуклюже поглаживать его по спине, будто уловил, что глупый взрослый испугался только что куда сильнее, чем он сам. Что глупый взрослый нуждается в утешении. Ох. Ох, блядь. Кажется, этот малыш еще проницательнее, чем представлялось. Кажется, он видит во многие разы больше, чем подчас взрослые. Особенно глупые, как Сатору. Мягко прижав Мегуми к себе, он зарывается носом в темноволосую макушку – и заталкивает поглубже все мысли обо всяких отдать. И думает о том, что, наверное, все же нужно побольше спать – чтобы зрение туманом не застилало и самое ценное из рук не выскальзывало. …самое ценное? Черт! Нет, Сатору не будет сейчас об этом думать. Не будет. Он вдыхает. Он выдыхает. Кажется, ему теперь слишком часто приходится за своим дыханием следить. *** Чем больше Сатору узнает Мегуми – тем сильнее ему хочется перебить и всех не-шаманов, которые когда-либо причиняли ему боль, и всех гребаных старшейшин. И самого себя, если когда-нибудь боль ему причинит. *** А потом наступает новый день. И день за ним. И еще один. И постепенно это становится рутиной – присутствие этого малыша в их школе; его присутствие в жизни Сатору. И Мегуми продолжает оставаться, кажется, самым спокойным, самым тихим, самым невозможно самостоятельным ребенком в мире. И он все еще не плачет, истерик не закатывает – а Сатору все сложнее из-за этого не переживать. И он все так же ни о чем не просит, совершенно не капризничает – а Сатору все сложнее из-за этого не скулить жалобно. Ну хоть бы что-то попросил! Ну хоть бы разочек покапризничал! У Сатору вот уйма денег, которые совершенно некуда тратить, между прочим – даже он утомляется тратить все вечно на одного лишь прекрасного себя. Мегуми бы сделал ему величайшее одолжение, если бы покапризничал и чего-то потребовал! Но – нет. Совсем нет. Впрочем, это не мешает Сатору все равно деньги на этого малыша тратить. И дело в том, что Мегуми – почти не выходит из комнаты, продолжает шарахаться ото всех, кроме Сатору, и абсолютно ничем не дает понять, если ему что-то не нравится, если ему больно, если ему плохо или страшно. Так что Сатору не рискует отправиться по магазинам с ним – в толпу людей. И оставить одного – тем более не рискует. Он в принципе временно отказывается от любых заданий, хотя так-то никогда не любил сидеть на месте – но Сугуру и Секо совсем не против его подменять. Так что и за покупками тоже отправляются они. Одежда-еда-игрушки. Вот это все. И Мегуми так и продолжает молчать во второй день, и в следующий, следующий – но Сатору уж точно не собирается на него давить и пытаться заставить силой. Он думает – карапузу нужно время. Он думает – у карапуза будет столько времени, сколько понадобится. Так что Сатору занимается более насущными делами – например, пытается выяснить, что Мегуми нравится есть. Тот напрочь отказывается хоть как-то указывать на свои предпочтения и просто ест все, что дают, поэтому Сатору приходится выкручиваться. И эмпирическим путем выяснять, на что малыш чуть морщится – а что принимается есть с чуть большим аппетитом. Сладкому – явно нет, что абсолютно ужасно, но Сатору может с этим смириться. Зато всякие скучные полезные овощи Мегуми ест немного охотнее, чем обычно. Еще раз – ужасно. Сатору что, попался самый замечательный и обязательный ребенок в мире?! Да он же этого не переживет! На это Сугуру похлопывает его по плечу с притворным сочувствием: – Зато тебе больше сладкого достанется. Сатору сияет. Сугуру бурчит что-то о том, кто здесь еще ребенок. Но Мегуми продолжает тихо выполнять все, что ему говорят – а Сатору ощущает, как нарастающее внутри беспокойство становится все сильнее и сильнее, отзывается все более горько и болезненно с каждым днем. И выясняется, что к игрушкам он почти совершенно равнодушен – даже когда с ними демонстративно играет Сатору. И делает он это, безусловно, только чтобы показать всю их прелесть Мегуми, а вовсе не потому, что самому интересно, пф-ф, и вообще цыц, Сугуру, конечно же, Сатору прекрасно помнит, для кого эти игрушки покупались, о чем речь вообще! Но Мегуми заинтересовать возможно разве что чем-то развивающим и логическим. А еще – поездами. Сатору в абсолютном восторге, когда выясняется, что они могут вдвоем возиться с поездами! И он игнорирует многозначительные взгляды Секо и Сугуру, так и вопящие ребенок, особенно, когда и они тоже к ним присоединяются – а Мегуми сильнее напрягается, но все же не спешит уходить. И это – как первый шаг. Тот самый, после которого он начинает постепенно подпускать к себе Сугуру и Секо чуточку ближе. И, вообще-то, это хороший знак – Сатору рад, правда. Это здорово, если Мегуми начнет доверять и этим двоим тоже. Вот только… От странного, неприятного чувства за ребрами все равно не удается избавиться. Но Сатору предпочитает пока что на нем не зацикливаться. Пока что. Первое время так и наполнено рутиной. Купить малышу еды, вещей, все тех игрушек, – Сатору не оставляет попыток! А еще Мегуми оказывается явно неравнодушен к книгам и даже кое-как умеет читать, что совершенно поразительно. И он в принципе с каждым днем показывает себя, как все более умный ребенок, все схватывает на лету, быстро соображает и учится, с готовностью поглощает новые знания. Только все еще не говорит. Но Сатору все еще отказывается из-за этого паниковать. *** Уловить это удается не сразу – потому что Сатору в принципе отказывается надолго выпускать Мегуми из поля зрения и пытается быть с ним рядом. То есть, нет, он, конечно, замечал, что и малыш тоже к нему тянется, взглядом его ищет, далеко от него не отходит. Но, наверное, не особенно акцентировал на этом внимание. Или считал это совпадением, потому что сам не мог далеко от себя Мегуми отпустить, не срываясь одновременно в панику. Первой на это обращает внимание Секо. – Он запечатлелся на тебя, как утенок, – хихикает она, когда, стоит Сатору с Мегуми оказаться на каком-то отдалении друг от друга – и малыш тут же устремляется за ним следом. Но чуть позже Секо бросает критичный взгляд уже на Сатору, который, как только замечает, что Мегуми отошел от него – тут же отправляется убедиться, что все в порядке. – Ну, или же это ты на него запечатлелся, как утенок, – задумчиво тянет она. Сугуру гогочет. Сатору показывает обоим средний палец – но так, чтобы Мегуми не заметил. *** А сам сглатывает легкую тошноту, когда в голове появляется мысль, от которой не выходит так просто отмахнуться. Мысль о том, что было бы, если бы тогда в комнату Мегуми зашел кто-то другой. Если бы кто-то другой проявил к нему доброту… Он бы точно так же привязался, начал доверять другому человеку – а Сатору для него был бы ничего не значащим незнакомцем? Но Сатору отмахивается. *** Это неважно. *** Неважно. *** Неважно. *** Суть в том, что для Сатору-то этот малыш – тот, кто смог вручить ему в руки свое хрупкое доверие после черт знает, каких ужасов. Суть в том, что Сатору-то все равно к нему привязался накрепко. *** Вот черт. *** Спустя неделю после того, как Мегуми начинает жить с ними – дело наконец доходит до подходящей ему по размеру кровати, о которой позаботились Сугуру и Секо. А вместе с ней – и до нескольких книжных полок для уже полюбившихся Мегуми книг. Эти полки они сами и собирают, отказываясь подпускать Сатору. – Может, ты шестиглазый и сильнейший – но я не хочу слушать твое нытье, когда ты себе все пальцы поотбиваешь, – флегматично заявляет Секо. Что Сатору делает в ответ на это? Естественно, ноет. А вечером они с Мегуми замирают перед обустроенным для него место для сна – и Сатору критично смотрит на теперь уже маленькую кровать, сглатывая тошноту. Смотрит на Мегуми. Смотрит на кровать. – Знаешь, малыш, – говорит, взвешивая каждое слово. – Если для этого еще рано… Можешь продолжать спать со мной. Я не против. Из тебя выходит отличная плюшевая игрушка, которую можно обнимать во сне. Мегуми бросает на него выразительный, очень мегумятинский взгляд – и Сатору хихикает. Он уже учится отличать оттенки взглядов Мегуми. Отголоски мимики Мегуми. Большую часть времени тот выглядит невозмутимым и спокойным, его взрослые глаза ничего не выражают – но по тому, как он поджимает губы, или чуть щурит глаза, или хмурится можно многое понять. Вот эта невозмутимая моська, которую Мегуми корчит сейчас – это моська номер девять, может-я-и-хочу-согласиться-но-я-слишком-упрямый-и-слишком-боюсь-показаться-капризным-так-что-сделаю-по-своему. Ну, или как-то так. После чего Мегуми упрямо отправляется в свою новую кровать – ага, что и следовало ожидать. И всю прошедшую неделю малыш так и продолжал спать у Сатору под боком – и он уже привык к теплому клубку рядом с собой; и он наловчился просыпаться от любых признаков его кошмаров, из-за чего перестал намеренно бодрствовать; и свет они так и оставляют каждую ночь включенным. Вот совершенно не проблема. Лишь бы Мегуми было уютно, лишь бы ему удавалось поспать, отдохнуть. И, теоретически, Сатору должен был бы немного успокоиться за эту неделю, его паника должна была бы притихнуть, ему должно было бы стать проще отпустить Мегуми спать на другую кровать. Вот только как-то нихуя. На практике Сатору пиздецки не по себе. Пиздецки не по себе и от отсутствия тепла под боком, и от мысли о том, что если Мегуми опять приснится кошмар – его не будет рядом, он не сможет укутать малыша в себя и успокаивающе гладить по спине, пока тот не уснет. Это все ощущается… хуево. Очень и очень хуево. Конечно же, этой ночью свет у них тоже остается включен – так что Сатору и без техники видит, что и Мегуми тоже уснуть не может; видит, что ему неуютно, что у него – хмурая складка между бровей и поджатые губы, пусть при наличии разбивающего ночь света он и не выглядит таким ужасающе испуганным, как в ту, первую ночь. Сатору вздыхает. И сдается первым. Идет к кровати Мегуми – и воплощает тот смутный запасной план, который отдаленно мелькнул в голове еще в первую ночь. Так что, опустившись на пол, Сатору сворачивается прямо на нем калачиком – как верный щенок, ага; ну, или щенок надоедливый – тут с какой стороны посмотреть. Не суть. Суть в том, что он говорит: – Может, Мегуми и хорошо спиться без меня – а вот мне без Мегуми совсем страшно и одиноко. Эх, все меня, бедного, бросили. Придется вот так, на полу… Ну да. Наглая, бессовестная манипуляция – которую Мегуми все равно запросто распознает. Именно так и происходит. В темноте он бросает на Сатору взгляд номер четырнадцать – хмурые брови, поджатые губы, – ты-меня-радражаешь-но-даже-если-бы-я-разговаривал-все-равно-бы-этого-не-сказал-потому-что-слишком-вежливый. Пара секунд непроницаемой тишины, которая наконец разбивается приглушенным вздохом Мегуми. После чего он соскальзывает на пол и топает к кровати Сатору с недовольным и решительным видом – Сатору чертовски гордится тем, что малыш начинает хоть как-то свое недовольство выказывать. Хотя сейчас оно и явно наигранное – это понятно по тому, что его силуэт выглядит куда более расслабленным, чем еще минуту назад. Ну вот и чудно. Кажется, Сатору уже выходит привить этому ребенку зачатки самого важного, бесценного искусства – искусства драмы. Он злорадно хихикает – ага, именно этого и добивался. Все в порядке, если бы не мог уснуть только сам Сатору – но то, что и Мегуми вот уже полночи не спит, его совершенно не устраивает. Не удивительно, что у малыша с этим проблемы – а Сатору не видит ничего ужасного, если Мегуми понадобится больше времени, чтобы суметь спать самому. Не после ужасов, с которыми ему пришлось столкнуться. *** Как только оказывается под боком у Сатору – малыш почти моментально проваливается в сон. А Сатору, наконец выдохнув; наконец ощутив, как разжимает свои ржавые зубья капкан на его внутренностях. Проваливается в сон за ним следом. *** И вторым после Сатору, кого Мегуми начинает подпускать к себе – становится Сугуру. Ничего удивительного. Ничего неожиданного. Это начинается с мелочей. Первая подобная мелочь – конечно, игра в поезда, когда Мегуми не уходит, а соглашается играть с Сугуру и Секо. Но следом приходят и другие такие же мелочи. Сначала Мегуми перестает дергаться, когда Сугуру оказывается рядом. Потом перестает от него отходить. Затем, однажды, когда Сугуру случайно задевает его плечо рукой – Мегуми вздрагивает, но все же не отшатывается. Наконец, в один из дней – он сам хватает Сугуру за рукав и тянет его вниз, чтобы что-то показать. Когда Сугуру, послушно за рукой Мегуми следующий – бросает на Сатору испуганно-восторженный взгляд, тот отвечает ему широкой улыбкой и поднятыми вверх большими пальцами. А параллельно сглатывает появившуюся в горле горечь. Нет, это хорошо. Это правда, правда, правда очень хорошо, что Мегуми начинает подпускать к себе кого-то еще; тем более, если этот кто-то другой – Сугуру, которому Сатору доверяет, как себе. Но просто… Сатору наблюдает за этими изменениями одновременно счастливо – и каким-то с странным, тяжелым чувством внутри. Чувством, которое все сложнее игнорировать. Чувством, которое он не сразу распознает, понимает – а когда понимает… …что, если Сугуру понравится Мегуми сильнее, стоит им только немного друг к другу подступиться? Что, если к нему малыш привяжется больше, станет больше ему доверять? Мысли эгоцентричные, мудацкие – Сатору осознает. Но стоит их только подумать. И раздумать уже нихрена не выходит. Безусловно, Сатору крут, он шестиглазый, и сильнейший, и вот это все – но как человек Сугуру лучше, это невозможно оспорить. И для ребенка вроде Мегуми он будет лучшей компанией, больше подходящей на роль того, кого можно воспринимать, как наставника, как пример для подражания, как родительскую фигур… На последней мысли Сатору резко себя останавливает. Что за хуйня вообще? И тут же ее подальше от себя отпихивает. Чтобы игнорировать, игнорировать, игнорировать. Но очень скоро становится понятно, что все его опасения были напрасными – все легче подпуская к Сугуру, постепенно привыкая и к Секо тоже, даже начиная более расслабленно чувствовать себя в их компании, Мегуми никогда не забывает о Сатору. И только к нему так сильно тянется. За ребрами что-то разбивается. *** Но постепенно, каким бы замкнутым ни был Мегуми, как бы ни скрывал свои беспокойства – и другие его страхи начинают выползать наружу сами собой. Например, неприязнь к иглам. Как только Мегуми более-менее привыкает к Секо, та настойчиво заявляет, что им нужно обследовать ребенка полноценно и убедиться, что с ним все в порядке. По крайней мере, физически. В конце концов, то, первое обследование, с которого его забрали старейшины – едва ли можно полноценным считать. Они уже обсуждали то, что Мегуми не помешал бы и психолог – но… Секо рассказывала, как малыш реагировал, когда его обследовали тогда, сразу после освобождения от не-шаманов. Нет, он не капризничал, не упирался, стиснул зубы и терпел – но Секо говорила и про сжатые, побелевшие детские кулаки, и про ужас в глазах, и про то, как он дергался, когда кто-то к нему прикасался. С каждым ее словом Сатору ненавидел себя сильнее. И за то, что отпустил тогда Мегуми. И за то, что пообещал ему – все будет хорошо, хорошо, хорошо, не понимая, что уже просто оказаться в окружении незнакомцев для Мегуми нихуя не хорошо. Не зная, что дальше он попадает к старейшинам – и для него начнется новый виток ада. Так что сталкивать его с еще одним незнакомцем сейчас ни одному из них не кажется хорошей идеей – тем более с кем-то, кого не будут хорошо знать даже они сами. Поэтому остается полагаться на Секо. В целом, ничего нового они не узнают. Малыш все еще слишком мал для своего возраста – но постепенно набирает вес; следы от ошейника уже сошли; со следами от взятия анализов сложнее – но и они уже выглядят не так жутко, если не считать того, что сам факт их наличия ужасен и вызывает тошноту. И все же – никаких ранее неизвестных им, катастрофических последствий пребывания у не-шаманов или у старейшин. По крайней мере, физически. И они еще раз убеждаются, что молчание Мегуми – не следствие физической травмы. Здесь остается только ждать. Как Сатору и думал. Но также Секо говорит, что ребенку нужно сделать несколько уколов – Сатору не особенно вникает, что, к чему и зачем, полностью ей доверяя. Вот только именно так выясняется его страх перед иглами. Взгляд Сатору обращается ко все еще виднеющимся следам на предплечьях и внутренней стороне локтей – и он сглатывает злость. Можно было бы, блядь, и догадаться. Поэтому он сидит рядом, держит Мегуми за руку и старательно отвлекает, пока Секо наполняет шприц. И у малыша – его детская челюсть сжата совсем не по-детски, и у Сатору болит от того, что даже сейчас он ведет себя максимально сдержанно, что максимально подавляет ужас, плещущийся на самом донышке глаз. И только то, как Мегуми явно неконтролируемо дернулся, когда только иглу увидел… Сатору принимается сыпать потоком слов. – Знаешь, а я вот тоже жутко боюсь иголок. Я вообще тот еще трусишка, Секо вот тебе радостно это подтвердит и уйму постыдных историй обо мне расскажет. – Обязательно расскажу. – А ну цыц. Суть в том, что я вот шестиглазый и сильнейший – а тоже чего-то боюсь. В этом нет ничего ужасного, понимаешь? И если ты станешь нам об этом рассказывать… Или как-то показывать, если не можешь рассказать – то мы будем только рады. Когда Секо наконец делает укол – Мегуми только вдыхает тяжелее нужного и его ладошка сжимается на большом пальце Сатору. Больше он ничем. Ничем. Ничем. Себя не выдает. И от этого – больно. И Сатору притягивает Мегуми к себе, в осторожные, крепкие, утешительные объятия – и от того, как малыш прижимается к нему в ответ, что-то внутри разбивается. Сердце, ага. Щемит. Сжимается. И как только функционирует еще? *** Сатору вряд ли когда-нибудь к этому чувству щемления привыкнет. И вряд ли когда-нибудь станет меньше им дорожить. *** И постепенно сыплются и другие осколки ментальных разломов Мегуми. Помимо громких звуков в принципе – он плохо реагирует на крики, при этом не обязательно направленные на него. На Мегуми никто и никогда не кричит – попросту нет причин; а если бы и были, Сатору пришиб бы любого, кто попытался бы. А еще. Кроме темноты. Мегуми боится теней. Это сложно заметить – особенно учитывая, что малыш норовит забиться в угол и зарычать из него при неожиданном появлении кого-либо постороннего. Из-за этого кажется, что он, наоборот, скрываться в тенях любит… Вот только на самом деле нет. И Сатору замечает, что в остальное время, когда не вынуждает его в угол отступать – на самом деле Мегуми теней избегает. Дергается, когда видит затененный силуэт на полу – и если есть такая возможность, тут же отступает. Нет, он может терпеть, в тени находясь – но малыш в принципе отличается огромной выдержкой. Большинство взрослых позавидовало бы. И в какой-то момент становится очевидно, что на деле ему пребывание в тенях совершенно не нравится. Что на деле это как минимум его пугает – но Сатору кажется, есть что-то еще. Что-то большее, чем страх. Что-то, чего он пока что не может понять. *** И однажды ночью, прижимая к себе Мегуми после очередного кошмара – Сатору успокаивающе шепчет ему в макушку: – В конце ночи восходит солнце. И солнце восходит. И Сатору хочет сделать все, чтобы оно не переставало светить для этого чудесного малыша – но такое попросту невозможно. Темнота и тени есть всегда. И куда ценнее было бы научить Мегуми их не бояться. Не бояться ночи. Сделать так, чтобы малыш с ними подружился. Потому что солнце. Всегда взойдет. *** И они все трое пытались не заводить слишком рано разговор о проклятой энергии и технике с Мегуми. Других шаманов, над которыми проводились эксперименты, и тех не-шаманов, которых Сатору и Сугуру захватили тогда, давно подробно расспросили. Никто из них многого не знал об исключительном ребенке, с которым мало кто пересекался – но и того, что Сатору узнал, достаточно, чтобы скрипеть зубами, сжимать кулаки и уже привычно сдерживать желание кого-то убить. Ничего удивительного, что малышу каждую ночь снятся кошмары, заставляя его сжиматься в крохотный комок и дрожать, пока объятия и присутствие Сатору наконец не начинают помогать. Ничего удивительного, что он боится темноты, теней, иголок, громких звуков, людей в целом. И кто знает, чего еще, о чем не рассказывает и никак не показывает. Ничего удивительного, что первое же проявление доброты к себе поразило этого очень взрослого, очень самостоятельного, очень умного ребенка – поразило настолько, что заставило довериться; что заставляет продолжать доверять. Что запечатлело его на Сатору, как утенка – словами Секо. Поэтому Сатору старается быть осторожным. Но, помня о том, что Мегуми нормально к этому отнесся, когда он показал ему свою технику в тот, первый день – Сатору постепенно показывает ему другие мелочи, делая их все более эффектными и масштабными. Постепенно к нему подключаются Секо и Сугуру. И к этому Мегуми относится вполне нормально, он не дергается, не отшатывается; даже его обычно невозмутимый взгляд едва уловимо загорается, когда Сатору показывает что-то, что особенно его впечатляет. Это внушает Сатору надежду. Это подталкивает его попробовать. Но стоит только попытаться заговорить с Мегуми о той силе, которая у него есть, о том, чтобы эту силу освоить, приручить?.. Мегуми закрывается моментально. Моментально напрягается. Моментально в себя уходит. И Сатору не знает, что эти сволочи с ним делали, что они ему говорили – но желание перебить их всех никуда не уходит. Становится только сильнее. *** – Мне кажется, его техника как-то связана с тенями, – говорит однажды Сатору в присутствии Сугуру, задумчиво почесывая подбородок. Вспоминая и мощную, темную проклятую энергию Мегуми. Вспоминая и колеблющиеся тени, которые заметил еще тогда, в самый первый день, когда прижавшийся к стене Мегуми рычал на него. И то, как несколько раз замечал подобные колебания после. И этот чертов страх Мегуми перед темнотой. Перед тенями… – Я думал про технику десятки теней, – продолжает Сатору. – Но… – Да, конечно. Это она, – совершенно неожиданно вклинивается Сугуру, неоправданно легко догадку подтверждая. Это вынуждает Сатору резко к нему обернуться. Ошарашенно моргнуть. – С чего ты взял? – непонимающе переспрашивает он, а совершенно невозмутимый Сугуру смеет так же непонимающе моргнуть в ответ. – Э… Ну, потому что он Зенин? – полувопросительно произносит Сугуру с поднятой бровью, как что-то совершенно очевидное и само собой разумеющееся. И Сатору окончательно зависает. – Он Зенин? – Он Зенин. Тишина. Тишина… – Сатору, – говорит Сугуру обманчиво спокойным голосом, который прямо-таки вопит, что он начинает закипать. – Я тебе об этом говорил еще в самый первый день, когда все и выяснилось. – Э-э-э, – тянет Сатору. Ну да, он тогда нихуя не слушал. Только смутно припоминает что-то о том, что Фушигуро – не настоящая фамилия или как-то так… То самое, которое совершенно пропустил мимо ушей, ага. Слишком уж его топило в беспокойстве за малыша, чтобы, ну, слушать. А, видимо, стоило. Сугуру обреченно стонет. Сатору расплывается в кривой ухмылке. Зенин, значит, да? А Фушигуро – фамилия матери, как рассказывает Сугуру дальше? Уж теперь-то Сатору слушает! Ну н-а-адо же… Что за ебаная ирония, блядь. В какой-то другой вселенной Сатору, возможно, воспользовался бы случаем и заполучил себе в руки такой козырь, как зениновский отпрыск, узнав о его существовании – потому что, ну, он умеет быть расчетливым мудаком. Но в этой вселенной… В этой вселенной он забрал Мегуми просто потому, что Мегуми – это Мегуми. И никаких других причин не было нужно. Тем более их не нужно сейчас. Потому что сейчас уже даже не отмажешься такой удобной причиной, блядь. Не притворишься, что дело совсем не в какой-то привязанности – а исключительно в потенциальной выгоде от такого козыря где-то рядом. Да и хочется ли притворяться? *** Все-таки жизнь – ироничная сука. Ну да и черт с ней. *** Зенин или нет – Мегуми остается Мегуми. И это все, что Сатору волнует. *** А затем, однажды. Наконец случается то, чего Сатору так долго ждал. И тот момент, который обязан был стать прекрасным – становится абсолютно ужасающим. И портят его все те же мрази, которые покалечили этому малышу психику. Случается все в тот раз, когда Сатору вновь пытается осторожно заговорить с Мегуми о его технике – о его силе, говорит он малышу упрощенно, пока что не вдаваясь в детали. Сатору попросту не может оставить все, как есть. Самому же Мегуми будет лучше, когда он научится своей техникой управлять – и если постепенно, осторожно его к этому подвести… Но в этот раз Мегуми, обычно уходивший от разговоров, поджимавший губы, отворачивающийся, закрывавшийся – вдруг съеживается весь и утыкается взглядом в пол; вдруг начинает выглядеть по-детски уязвимым, потерянным, будто больше не может. Будто не в состоянии и дальше просто отворачиваться. Будто его невероятная, совсем не детская выдержка – наконец обрушивается за свой край. И Сатору тут же впадает в панику, тут же мысленно себя материт и ненавидит, ненавидит – ну вот нахуя он продолжал эту тему поднимать, а? Ну вот нахуй он продолжал давить, а? Да, хотел, как лучше… А вышло очень по-саторовски – то есть, лютая хуйня. Он уже хочет откатить, переиграть, извиниться, пообещать, что больше никогда, никогда, никогда об этом не заговорит – что угодно пообещать, только пусть Мегуми перестанет выглядеть таким расстроенным, таким разбитым… – Я ненормальный, – вдруг доносится до ушей совсем-совсем тихий, сиплый шепот – и мысли Сатору тут же замирают в голове, перестав хаотично носиться. В воцарившемся там вакууме проносится лишь одна – что губы у продолжающего упрямо смотреть себе под ноги Мегуми шевелятся. А значит… – Больной, – продолжает Мегуми все тем же едва слышным шепотом – и… Ох. Так вот, в чем дело. У Сатору в голове будто щелкает. Вот та самая деталь, за которую он никак не мог ухватиться. Мегуми не просто боится теней – Мегуми их ненавидит, как часть самого себя. Блядь. Ох, блядь. Первые чертовы слова, которые малыш ему произносит; первый раз, когда Сатору его голос слышит – и потенциально самый прекрасный момент оборачивается ужасающим. И вместо счастья Сатору ощущает, как его ментально разносит на куски. Как его сердце превращается в миллионы гребаных щепок, занозами впивающихся во внутренности. Но Сатору приходится сглотнуть это чувство. Приходится сглотнуть вскипевшую внутри жажду крови. Он нужен здесь и сейчас – нужен этому ребенку, и не имеет права ни на собственный внутренний разлом, когда малыш перед ним разломан в разы сильнее, ни на удовольствие от чьего-нибудь убийства. – Хэй, малыш. Посмотри на меня, пожалуйста, – мягко произносит Сатору, опускаясь на колени перед Мегуми и пытаясь перехватить его взгляд. Совсем не свойственно ребенку тяжело вздохнув – малыш наконец все же голову поднимает. Наконец все же на Сатору смотрит. А тот, бережно обхватив крохотные ладони – и с облегчением понимая, что Мегуми не только не пытается вырываться, но и не дергается в принципе – принимается осторожно подбирать слова. – Послушай меня. В тебе нет абсолютно ничего ненормального или больного. В твоей силе нет ничего ненормального или больного. Она – такая же часть тебя, как умение слышать или видеть. Ты ведь не назовешь никого ненормальным за то, что он умеет видеть? Когда Сатору замолкает, давая понять, что он вполне серьезно задает этот вопрос – Мегуми хмурится и качает головой. – А меня ты считаешь ненормальным за то, что я могу видеть… немного больше, чем остальные? – продолжает после этого Сатору – и на это Мегуми хмурится сильнее, принимаясь тут же еще интенсивнее качать головой. Блядь. Если этому ребенку месяцами внушали, что его проклятая энергия, его техника делают его ненормальным и больным – то как так вышло, что он не считает ненормальными и больными других таких же, как он сам? Насколько огромным должно быть сердце этого малыша, чтобы не ненавидел других за то же самое, за что, кажется, ненавидит себя? Разлетевшееся в щепки сердце – благодаря Мегуми вновь целое и болит. А Сатору ощущает, как губы разъезжаются в грустной улыбке. – Ну вот. Если ты не считаешь ненормальным меня – то почему считаешь себя? – еще мягче продолжает он. – Это несправедливо, не находишь? А я знаю тебя, Мегуми, и могу точно сказать, что ненормальные лишь те, кто внушили тебе эту мысль. Ты же замечательный, невероятно восхитительный малыш. Ты очень умный, храбрый и сильный. Большинство взрослых не выдержало бы того, что выдержал ты. Я вот не уверен, что сумел бы. Но ты смог. Ты сейчас здесь, передо мной – и это, кажется, самый большой подарок, который я только получал в жизни. И твоя сила также прекрасна, как и ты – но мне очень, очень жаль, малыш, если я давил на тебя. Не хочешь пока что с этим разбираться? Хорошо. Пусть так. Вообще никогда не захочешь? Тоже хорошо. Мы придумаем что-нибудь еще. Это – твое решение, и я не имею права принимать его за тебя. Но ты должен знать, что я здесь, если ты все же решишь, что хочешь со своей силой подружится. И я тебе в этом помогу. Отдаленно Сатору понимает, как чертовски много сейчас наговорил. Отдаленно Сатору понимает, как много среди этих слов, среди их искренности, среди ребер, из-за которых они вырываются – того, что должно пугать его самого. И пугает. Но об этом он не будет сейчас думать. Не будет сейчас проваливаться в рефлексию из-за этого – только не сейчас. Только не когда он нужен ребенку напротив себя. Да, каждое из его слов – абсолютно честное и искреннее. Но все, о чем Сатору может думать, все, чего ему так отчаянно хочется – это чтобы малыш ему поверил. Чтобы тоже лучшее в себе увидел. Чтобы понял – в нем нет абсолютно ничего, что можно ненавидеть. Но Сатору не совсем идиот. Он осознает, что всего одним разговором, всего несколькими словами такого не решить, такие внутренние разломы не исцелить. И все же Сатору готов потратить столько времени, столько слов, столько сил, сколько понадобится, чтобы Мегуми поверил. Чтобы в самого себя поверил. – И еще одно, – добавляет Сатору склоняя голову набок. Заговорщически продолжает, чуть понизив голос: – Если ты продолжишь считать себя ненормальным – тогда считай ненормальным и меня. И мы будет ненормальными вместе. Как тебе такая идея, а? Потому что – а почему бы и да? Потому что так будет справедливо. Потому что пусть малыш знает – он такой не один, у него рядом есть кто-то такой же. Потому что, может быть, так ему будет хотя бы чуточку проще нести тот груз, который какие-то сволочи взвалили ему на плечи. Потому что. Ну. Сатору, вообще-то, на звание нормального никогда и не претендовал. А выражение лица Мегуми к концу его речи становится совсем разбитым, уязвимым. А глаза его – по-взрослому отчаянные, по-взрослому болезненные. В них – что-то скулит и кровью истекает. Что-то скулит и кровью истекает ответно внутри Сатору. Но также, с каждым сказанным словом – в радужках Мегуми едва уловимо разгорается и что-то светлое, спрятанное за всем отчаянным, болезненным и разбитым. В конце концов, малыш просто коротко кивает, ничего больше не говоря. А затем тянется вперед – и Сатору с готовностью подхватывает его, отвечая на объятия. Прижимая к себе так крепко, как может, не причиняя при этом боли. И тихо-тихо выдыхает. *** Сатору понимает – это совсем не исцеление для невероятно сильного малыша в его руках. Но это начало. *** – Я чуть не прикончил их всех, – едва слышным шелестом признает Сатору той же ночью, впервые выдыхая эти слова в непроницаемую темноту. В ушах его все еще звенит сиплый детский голос с совсем не детскими интонациями. …ненормальный. …больной. Перед глазами все еще стоит разбитый, совсем не детский взгляд ребенка. Под закрытыми веками продолжает вспыхивать образ малыша в слишком большой для него больничной рубашке, жмущегося к стене, рычащего, с тонкими руками-веточками, на которых осели страшные, оставленные чужим уродством следы. И может быть, зря всего лишь чуть. Может быть… – В тот день, когда мы нашли Мегуми. Я был так к этому близок, – хрипом выдыхает, заканчивает Сатору. Тишина. Тишина. Тишина. А затем Сугуру ровным, спокойным голосом отвечает: – Я бы на твоем месте прикончил. *** И есть что-то в интонациях Сугуру, в атмосфере между ними, в самом воздухе, что вопит Сатору – это действительно так. Рациональный, сдержанный, всегда говоривший о защите слабых Сугуру, вправлявший на эту тему мозги Сатору, возомнившему себя богом. Действительно прикончил бы. Прикончил бы, если бы слабые, которых он всегда защищал – калечили бы еще более слабых, калечили бы детей из-за этой слабости, из-за жалкой трусости перед тем, чего не понимают. Прикончил бы. Если бы все то, на чем держалась картина его мира – в один миг оказалось разрушено и некому было остановить его от того, чтобы начать рушить в ответ. *** И Сатору эта, незнакомая сторона Сугуру – не пугает. И Сатору эту, незнакомую сторону Сугуру – понимает. *** И Сатору вспоминает огромные, испуганно-яростные глазищи Мегуми там, в предоставленной ему не-шаманами комнате-тюрьме. И Сатору вспоминает, как увидел почти то же самое, найдя Мегуми у старейшин. И Сатору спрашивает себя. Так чем тогда одни лучше других? И Сатору спрашивает себя. Чем бы это помогло Мегуми, если бы он прикончил их всех? Чем бы это помогло малышу, считающему себя ненормальным и больным? Как бы это его исцелило? Каким образом это Мегуми спасло бы, если бы он вдруг случайно увидел то. Что Сатору. Мог. Тогда. Сделать? *** Малыш с сердцем таким огромным, что не ненавидит Сатору за то, за что ненавидит самого себя. Малыш с сердцем таким огромным, что неясно, как оно помещается в его крохотной грудной клетке. Как бы он отнесся к тому, что Сатору чуть не сделал? На самом деле, Сатору не стал бы его винить, если бы Мегуми спросил, почему не сделал. Но что-то подсказывает ему. *** …этот упрямый, сильный малыш никогда такого не одобрил бы. *** И Сатору обещает себе, что если однажды Сугуру подберется к своей черте. Он будет рядом, чтобы остановить. *** И после того их разговора Сатору больше не заговаривает с Мегуми о проклятой энергии, о его силе – но малыш приходит к нему сам. Он ничего не говорит – в принципе ничего больше не говорил кроме тех, нескольких слов. Просто берет Сатору за руку. Глубоко вдыхает. Крепче сжимает челюсть, будто решаясь. На пару секунд застывает – Сатору ему не мешает, затаив дыхание, ожидая, пусть и сам не знает, чего. Но затем Мегуми прикрывает глаза. Явно сосредотачивается. И тени вокруг них начинают колебаться. От счастья и гордости Сатору хочется то ли рыдать, то ли вопить, то ли скулить – но он ограничивается улыбкой, от которой ноют скулы, и крепким, но осторожным объятием, смаргивая жжение в глазах. Конечно же, страх Мегуми никуда так просто не уходит. Конечно же, ненависть Мегуми к этой части себя никуда так просто не уходит. Конечно же, вся эта херня про ненормального и больного, внушенная Мегуми какими-то отбитыми уродами – так просто никуда, чтоб ее, не уходит. Но, как и во всем остальном – в этом Мегуми тоже оказывается невероятно способным. А еще – невероятно упрямым. И даже собственные страхи не мешает ему в том, чтобы продвигаться вперед, если уж цель намечена. Так что, несмотря на все «но», Мегуми не требуется много времени, чтобы вызвать гончих – единственных шикигами, которых ему не нужно приручать. Сатору гордо приосанивается – не может удержаться. И вот так он впервые видит, как в невыносимо взрослых, разбитых глазах Мегуми, обращенных на двух игривых щенков – загорается лучистый свет. Впервые видит, как его губы расползаются в короткой и кривоватой – но настоящей, искренней улыбке. Впервые слышит его детский, приглушенный, тихий – и самый восхитительный смех, пока Мегуми с этими щенками возится. В горле – ком. Сердце – в дребезги. – Видишь, – беспомощно хрипит Сатору. – Разве может быть плохой сила, которая помогает тебе вызывать таких очаровах? Но после этих слов смех Мегуми вдруг гаснет – и Сатору тут же себя проклинает. И Сатору тут же начинает по этому смеху скучать. Что он сказал не так? Где он уже проебался?! Взгляд Мегуми обращается к нему. Его рот открывается. Закрывается. Открывается. А затем… – Спасибо… – вырывается из Мегуми сиплое, тихое, больше мираж, чем слово – но Сатору абсолютно уверен в том, что услышал, и его могло бы тотально размазать уже одним только этим, но Мегуми еще не заканчивает: – …Тору. Ох. Ох. Правда, малыш тут же недовольно морщится – он явно хотел сказать имя полностью, правильно, и, вероятно, сбился просто от того, что слишком давно не разговаривал. Но Сатору этим «Тору» абсолютно очарован. Он в восторге. Он в ужасе. Он вдребезги. Вот оно, то разрушительное счастье, которого Сатору ждал от первых слов Мегуми – только стократно мощнее, чем то, чего ждал. И даже если эти слова все же технически не первые… Это абсолютно ничего не меняет. Пару секунд Сатору тупит, застывший и ошарашенный – но потом жжение в собственных глазах приводит его в себя и заставляет вскочить на ноги, и метнуться к Мегуми, и утянуть его в объятия. – Мне нравится, как звучит, – хрипит он сбивчиво, Мегуми в макушку. – Так и называй меня, если захочешь. Будет только твое, персональное имя для меня. А тебе не за что благодарить меня, Мегуми. Но я так рад и так благодарен, что ты это сделал. И эти слова Мегуми значат так много. Так пиздецки много. И внутри Сатору – так пиздецки много всего, от ужаса до восторга, от печали до нежности, от неба до края. И жжение все-таки проливается солью на черноволосую макушку Мегуми. И Сатору просто… Просто… *** И Сатору вспоминает все то, что сказал Мегуми в тот день, пытаясь объяснить ему, что он никакой не ненормальной и не больной. И Сатору думает обо всем том непостижимом, необъятном, страшном – но прекрасном, что ощущает сейчас. И Сатору… Сатору понимает. *** Ох, блядь. *** И Сатору накрывает вечером, в разговоре с Сугуру. Потому что не мог позволить себе, чтобы накрыло рядом с Мегуми – не мог так малыша напугать. Потому что раньше предпочитал не думать, избегать, отрицать – а теперь не думать, избегать, отрицать нихуя не выходит. Потому что – господи, как же он так вляпался-то, а? И за последние месяцы – вляпался окончательно. И он уже в этом чудесном малыше – по уши. И не выбраться. И… – Это я что же теперь, что-то типа отца? – с ужасом спрашивает он Сугуру, слыша легкий оттенок истерики в собственном голосе, пока медленно приходит к осознанию. А тот бросает на него непроницаемый взгляд. – Без «что-то типа», – ровно говорит Сугуру, и Сатору хлопает глазами. И затем Сатору срывается. – Но я… Я не готов! – начинает частить он, теперь уже совсем неприкрыто проваливаясь в истерику; с каждым словом звуча даже в собственных ушах все истеричнее, все отчаяннее, все испуганнее. – Я не могу! Мне восемнадцать! Я сам ребенок! Что я могу Мегуми дать?! Как я могу его воспитывать? Меня самого кто воспитал бы! Ему нужен кто-то другой! Кто-то получше! Поответственней! – И ты так легко отдашь Мегуми кому-то другому? – Да ни за что на свете! – с ужасом тут же выпаливает Сатору в ответ на невозмутимый вопрос вклинившегося в его монолог Сугуру – и тот тут же расплывается в ехидной ухмылке. Вот же сволочь, а! – Ты не понимаешь! – сильнее распаляется Сатору, у которого к истерике и ужасу теперь еще примешивается злость. – Это же не тебе на голову в восемнадцать лет свалилось чертово отцовство и ребенок, которого ты нихрена не просил! Сатору не сразу понимает, что лицо Сугуру вдруг становится абсолютно каменным, лишается красок и цвета. А когда понимает, когда осознает – и замолкает, уже поздно. К тому моменту, когда Сугуру безжизненно говорит: – Обернись. …уже поздно. Сатору уже знает, что увидит. Вся его истерика, вся злость, весь ужас – все тут же отходит на второй, третий, бесконечно неважный план. С силой сглотнув и ощущая, как все внутри переворачивается самым ужасающим, катастрофическим образом – Сатору медленно оборачивается. Мегуми смотрит огромными глазищами, в которых разбиваются вселенные. Блядь. Блядь. Блядьблядьблядь. Тут же хочется откатить, переиграть. Хочется вернуться во времени – и самому себе дать по роже, лишь бы заткнуть. Лишь бы не позволить все это произнести… Но откатить нельзя. Остается только справляться с последствиями. – Мегуми… – хрипит беспомощно Сатору, делая шаг вперед – Мегуми делает шаг назад. – Пожалуйста, Мегуми, я не… Я говорю много чуши, понимаешь? И как это исправить? Как объяснить? Как донести до ребенка, что стоящий перед ним взрослый – на самом деле просто еблан, не следящий за своим языком?! – Я тебе не нужен, – шепчет Мегуми сдавленно, разломано. Так, как не должны шептать дети. И вдруг Сатору понимает, что такое настоящий ужас – вот он, здесь и сейчас. Это не осознать, что в восемнадцать гребаных лет умудрился стать отцом даже без залета, за просто так заполучив самого замечательного, умного, сильного ребенка. Это осознать, что можешь этого ребенка потерять. Это осознать, что прямо сейчас разбиваешь этому ребенку сердце, потому что – тупой еблан. – Нет. Нет, Мегуми. Нет-нет-нет. Ты мне очень нужен, малыш, – лихорадочно шепчет Сатору, сокращая расстояние и бухаясь на колени перед Мегуми. – Ты такой прекрасный ребенок, Мегуми. Ты самый умный, смелый и невообразимым образом добрый, несмотря на все, что с тобой произошло. С таким непостижимо огромным сердцем. А я просто трусливый дурак, который закатил истерику из-за ничего и несет всякую чушь. Я в принципе много чуши несу, большую часть всего, что я говорю, вообще всерьез нельзя воспринимать – спроси Сугуру, он тебе все в подробностях об этом расскажет. И я испугался. Но только сейчас понял, чего нужно бояться на самом деле. Это не страшно, что ты у меня есть, ребенок. Это страшно если тебя не станет, понимаешь? И Сатору отчаянно в Мегуми вглядывается, и надеется, что этот замечательный, невероятно умный и проницательный ребенок поймет, что этот тупой взрослый пытается до него донести. И Мегуми понимает. Конечно же, понимает. И его глаза – все еще по-взрослому, невыносимо грустные, потерянные, но уже не такие разбитые, и боли в них чуточку меньше, и света в них – чуточку больше. И вместо того, чтобы отвечать словами – этот маленький комок действия, а не слов – бросается к Сатору и обнимает его своими крохотными ладонями за шею так, как всегда сердцеразбивательно для Сатору. И Сатору длинно выдыхает с облегчением. И понимает, что выдох его звучит свистящим шмыганьем носа. Черт. И он зарывается лицом Мегуми в макушку, прижимает его к себе крепко и бережно, и уже полноценно шмыгаем носом ему в волосы – и слышит, что Мегуми тоже тихо-тихо, глухо шмыгает ему куда-то в плечо. И. Господи. Этот ребенок до сих пор не плакал ни разу. Ни там, в этих гребаных лабораториях мудаков не-шаманов, ни у ублюдков старейшин, ни после своих кошмаров. Никогда. А Сатору вот – умудрился его довести. И он прижимает малыша к себе еще крепче, понимая, что вернуть все назад и переиграть не может – зато может хотя бы попытаться не проебываться так в будущем. Не закатывать идиотских истерик из-за очевидного. Конечно же, этот ребенок ему важен. Был важен с первой их встречи. Стал еще важнее за прошедшие месяцы. Будет важен всегда. Данность. Истина. Страшно? Безусловно. Но в куда большей степени – прекрасно. Когда Сатору поднимает взгляд – то встречается с теплыми глазами Сугуру и его доброй улыбкой; не одной из тех, которыми он улыбается прежде, чем начать ломать хребты. А одной из тех, которые он дарит только близким людям. И, может, Сатору восемнадцать, может, он бестолковый и безответственный, может, Мегуми заслуживает кого-то получше, может, ему было бы лучше, если бы тогда, в тот день, его нашел не Сатору. Если бы не Сатору был тем первым человеком, которому он стал доверять. Но Сатору, эгоистично и по-мудацки – не хотел бы ничего менять. Вот только ужас – он все еще там, копошиться внутри. Ужас проебаться. Ужас от размера ответственности, рушащейся ему на плечи прямо сейчас, вместе с объятиями самого чудесного ребенка на свете. И Сатору произносит одними губами, на Сугуру глядя: «Я не справлюсь один». Но Сугуру знакомо спокойно, знакомо уверенно, так же одними губами произносит в ответ: «Ты не один». И Сатору дышит. Дышит. Дышит. Дышит, ощущая уверенное присутствие Сугуру рядом. Утыкается носом в макушку своего ребенка. И дышит. *** Сатору не один. И теперь его не один – также ребенок у него в руках, за которого он в ответе. И это ужасно. И это прекрасно. *** И после этого Мегуми начинает говорить чаще. Вначале – просто отрывистыми словами, затем короткими фразами, все еще сжато и только по делу, но Сатору кажется, это уже больше о характере Мегуми, чем о том, что ему сложно говорить. Он и впрямь принимается называть Сатору – Тору, от чего у того каждый раз глупое сердце щемит. И Сатору так пиздецки гордится ребенком за то, какой огромный путь он проходит. Как все больше своей индивидуальности показывает; как все открытее выказывает, что ему больше нравится, что совершенно мимо него; как все ярче показывает свои эмоции – все еще сдержанный, но все меньше пытающийся быть совсем тихим и неприметным, как тень. Тень, которых он боится все меньше. Которых все меньше избегает. Которых все меньше, кажется, ненавидит. И все чаще Мегуми добровольно идет к Секо или Сугуру – что, безусловно, очень здорово. Но у Сатору все равно чуть-чуть по-мудацки щемит сердце от страха, что однажды Мегуми поймет – никакой Сатору ему на самом деле не нужен. Но этого так и не происходит. Мегуми все равно продолжает выбирать его. Мегуми все равно всегда возвращается к нему. И вновь вспоминаются шутки о том, что Мегуми запечатлелся на Сатору, как утенок – увидел первое проявление доброты к себе, вот и привязался. И Сатору боялся, что так и есть. Что как только Мегуми освоится… Но Мегуми осваивается, Мегуми привыкает к новой реальности, где у него есть выбор, есть жизнь. И Сатору тоже – осваивается. Он вновь начинает ходить на задания – и поначалу это сложно, находиться далеко от Мегуми, и отчетливо видно, что для малыша это тоже сложно, хоть он и пытается не подавать виду. Но рядом с ним всегда остаются Сугуру и Секо – и хотя поначалу все равно грызет эгоистичный страх, что вот так Сатору своего ребенка и потеряет… Сатору его не теряет. Они постепенно привыкают быть в отдалении друг от друга – но, кажется, привязанность от этого становится только сильнее, совершенно не уменьшаясь. Но, кажется, из-за этого Сатору только сильнее начинает ценить, что этот малыш есть в его жизни. И когда Мегуми обнимает его, возвращающегося домой. Это ощущается, как самая лучшая награда. И они говорят о возможности посещения психолога – и Мегуми не отмахивается от этой идеи категорично, пусть пока что он и не готов. Сатору думает – однажды будет. Если кто-то на его месте и смог бы однажды быть готовым – то точно этот невозможный, упрямый, чудесный ребенок. Также Мегуми все чаще спит в своей кровати – они оба постепенно привыкают и к этому. Хотя все равно остаются плохие ночи, когда Сатору или Мегуми либо просыпаются от кошмаров, либо попросту не могут уснуть. Либо Сатору вдруг накрывает беспричинной паникой, что вот если Мегуми не будет рядом, то с ним обязательно что-нибудь случится… Тогда малыш все еще сворачивается клубком у него под боком – и становится тепло, уютно и безопасно. Сатору думает – может, такие плохие ночи будут всегда. Сатору думает – может, это нормально, потому что есть шрамы, которые никогда полностью не исцелятся. Но Мегуми все меньше боится ночей, все меньше боится темноты, все меньше боится теней. Хоть они и продолжают спать с включенным светом – пока что попытки его выключать все еще приводят к панике Мегуми. И это ничего. Это не страшно. В конце каждой ночи восходит солнце – а Мегуми, кажется, все легче его дожидаться. Кажется, сами ночи постепенно перестают быть для него лишь ожиданием этого солнца. Кажется, ночи перестают быть для него лишь непроглядной темнотой, в конце которой ничто не ждет. Конца которой нет. Потому что на самом деле в конце – всегда солнце, всегда свет, но не всегда и не всем удается до него добраться, его дождаться. А Сатору готов на все, чтобы для Мегуми тьма никогда не была абсолютной. Готов быть с ним в этой тьме – готов ждать по другую ее сторону, если это будет тем, чего Мегуми захочет. Тем, в чем Мегуми нуждается. Главное, о чем Сатору собирается позаботиться – чтобы этот сильный, замечательный ребенок никогда больше не был один. Чтобы ему никогда больше не приходилось со всем справляться в одиночку. В голове в очередной – сотый, тысячный – раз всплывает образ малыша в его комнате-тюрьме, свернувшегося клубком в темноте ночи. И Сатору пойдет на все, чтобы подобное никогда больше не стало реальностью. Чтобы быть тем, на кого Мегуми сможет опереться, если это понадобится. Чтобы быть тем, кто его подхватит, если это понадобится. Да, изменения не происходят быстро – лишь медленно, постепенно. Но Мегуми ведь совсем малыш и у него есть все нужное время, чтобы какие-то свои страхи преодолеть, чтобы с какими-то своими страхами научиться сосуществовать, чтобы с какими-то своими страхами подружиться. Подружиться со своей тьмой, своими тенями, своей ночью. Чтобы осознать, по-настоящему принять мысль о том, что в нем нет абсолютно ничего, заслуживающего ненависти. А Сатору все еще готов потратить столько времени, столько слов, столько сил, сколько понадобится, чтобы Мегуми однажды это осознал и по-настоящему принял. Готов сильнее, чем когда-либо прежде. Готов все нужное ему время дать – и готов сделать все ради того, чтобы у Мегуми это время было. А еще – чтобы он наконец позволил себе просто ребенком быть. Сатору так сильно этого хочет. Чтобы этот взрослый в теле ребенка, который вынужден был слишком рано повзрослеть – отпустил себя хоть немного и хоть иногда был. Просто. Ребенком. Хочет стать ему достаточно крепкой опорой, рядом с которой малыш наконец себе это позволит. Хоть немного. Хоть иногда. Вот только сам Мегуми слишком уж многого от себя требует – а Сатору не знает, как объяснить, что ему не нужно так стараться, что не нужно всегда таким стойким оставаться. А Сатору не перестает поражаться тому, какой же он сильный. Не перестает поражаться тому, как он все лучше осваивается со своей техникой. Как все лучше ее принимает. *** И однажды Сатору все же спрашивает у Мегуми мягко: – Ты бы хотел… чтобы они поплатились за то, что сделали с тобой? Он не уточняет, кто такие «они» – знает, этот невероятно умный ребенок все поймет. Здесь нет правильного ответа, нет ответа, за который Сатору стал бы Мегуми осуждать – уж точно не он, который так близок был к тому, чтобы прикончить всех мразей еще тогда, в день их знакомства. На самом деле, большинство жаждало бы их смерти на месте Мегуми. Большинство озлобилось бы. Так что – Сатору в любом случае поймет. А если малыш ответ дать пока что не готов или не захочет его давать – это тоже нормально. Но Мегуми, кажется, абсолютно серьезно задумывается, пару секунд он молчит, глядя своими слишком взрослыми глазами куда-то в пространство перед собой – а затем задумчиво, без тени злости или ненависти произносит: – Они боялись. Я понимаю. Но пусть никому не будет больно и плохо из-за их страха. Черт возьми. Догадывался ведь, что получит в ответ совсем не злость и не жажду мести – потому что речь идет о Мегуми, хоть Сатору и не стал бы за них осуждать. Но это… Зачастую Мегуми в принципе говорит совсем, не как ребенок, и редко говорит так много. И все же даже для него это настолько взросло. И настолько осознанно. И… Не мстить – но думать о том, чтобы никто больше не пострадал из-за чужого страха. И это восхитительно – и это страшно, ужасно. Потому что Сатору так сильно хочется, чтобы Мегуми научился думать хоть немного о себе – пока что он, кажется, думает обо всех, кроме себя. Потянувшись, Сатору сгребает малыша в охапку, бережно укутывает в объятия. И клянется, что любым способом его огромное сердце сбережет. *** И теперь Мегуми все меньше ходит за Сатору утенком, будто боится, что если потеряет его из виду – то потеряет совсем; хотя, справедливости ради, чаще Сатору сам его на руках таскал по той же причине – после всего страшно было, что стоит только упустить из виду… Но постепенно все перестает быть настолько… обостренным, болезненным. Постепенно все превращается в более-менее размеренную реальность. И в эту реальность встраиваются новые детали. Встраиваются прогулки за пределами территории школы – вначале по совсем безлюдным улочкам, затем по малолюдным, затем, постепенно, походы в небольшие кафешки, и в местные магазинчики, и дальше, и больше. Встраиваются ночи кино, когда они все вчетвером заваливаются на огромный диван и смотрят глупые фильмы, реагируя на них так, будто среди них трое детей, и только Мегуми – за взрослого. Встраивается уйма мелочей, крохотных, вроде бы, несущественных. Но – бесконечно важных. И среди этих мелочей. Мегуми все равно выбирает Сатору. Теперь уже, кажется – куда более осознанно. И Мегуми, совсем не тактильный – только Сатору позволяет обнимать себя, только к Сатору иногда тянется за объятиями сам, терпит глупые шутки Сатору, глупые сладости Сатору, глупого Сатору в целом. Кажется, Мегуми по какой-то причине считает, что этот глупый взрослый Сатору – не так уж плох. Ну, или все-таки плох, потому что Мегуми ведь не по годам умный ребенок и не может не видеть очевидного – просто он не против. Не против, если его наставником, его примером для подражания, его… родительской фигурой – какие страшные, страшные, страшные, нужные слова – будет Годжо Сатору. Что, на самом деле, еще ценнее. И Сатору… Сатору задумывается об этом всерьез. Думает о старейшинах, о Зенинах, о биологическом отце Мегуми, который где-то там, возможно, все еще жив – обо всех людях, которые могут попытаться отобрать у него Мегуми. И принимает решение. Кажется, первое свое не импульсивное, а абсолютно взрослое, взвешенное, рациональное решение. О котором не может заставить себя пожалеть. *** Не хочет жалеть. *** Для начала он говорит обо всем с Секо и Сугуру, сглатывая нервный ком в горле – и ждет осуждения, ждет, что его назовут импульсивным придурком, ждет, что его осадят и скажут, что он пытается взять на себя ответственность, которую не способен вывезти. Ждет всего того, что нашептывает его внутренний голос. Но вместо этого Секо выглядит впечатленной, а Сугуру смотрит с гордостью – но одновременно так, будто всегда чего-то подобного ждал. Ох. – Если ты уверен… – начинает Секо, без осуждения, просто будто желая убедиться – и Сатору кивает со всей твердостью, на которую только способен. – Я уверен. – Тогда мы с тобой, – крепко сжимает его плечо Сугуру, пока Секо с готовностью, согласно кивает. И Сатору может дышать. *** Сатору не один. Не один. Не один. Самые близкие, самые ценные люди – рядом. И он. Не один. *** Но гораздо страшнее – перспектива обсудить все с Мегуми. Да, наверное, перекладывать такое решение на плечи ребенка – так себе идея, но у него и без того слишком долго отбирали выбор, отбирали возможность жить так, как хочется. А он ведь – не по годам умный ребенок. Сатору уверен – он знает, чего хочет. И однажды, присев на корточки перед Мегуми – Сатору глубоко вдыхает-выдыхает, дышит-дышит-дышит, сглатывая панику и тошноту, и, взглянув в эти слишком взрослые глаза, заставляет себя сказать. – Послушай, Мегуми. Я долго об этом думал, пытался понять, как будет лучше для тебя – но у меня так и нет ответа. Есть только ответ на вопрос, чего хочу я сам. А я хочу, чтобы никто не мог тебя у меня отобрать, Мегуми. Чтобы никто не мог прийти и сказать, что я должен тебя отдать. Я хочу, чтобы это все было официально. Я, как твой опекун, как твой… родитель. Последнее слово царапает глотку, такое страшное и огромное, и Сатору, шестиглазый и сильнейший, никогда не ощущал себя таким крохотным и беспомощным, как перед этим словом – но он все равно отказывается отступать, отказывается трусить, отказывается из-за страха важное терять. Вдыхает-выдыхает – и продолжает. – И ты, как мой ребенок. Да, мне только восемнадцать, но у меня есть деньги, есть связи, так что это не будет проблемой. Ты очень важен для меня, Мегуми. Очень. И я… Я понимаю, что я – не самый идеальный вариант. Что ты заслуживаешь кого-нибудь получше, более ответственного, менее бестолкового. Но я все равно этого хочу. Хочу попытаться стать тебе таким хорошим родителем, каким смогу. Вопрос только в том, чего хочешь ты. Слова, которые Сатору собирается сказать дальше – болью продирают себе путь через глотку, но он знает, что должен их выдохнуть. Знает, что обязан дать внимательно смотрящему на него своими огромными, взрослыми глазами Мегуми вот это. Выбор. – И если ты не хочешь – я понимаю, – больно-больно-больно. – Все в порядке. Тогда мы придумаем что-нибудь другое. Я в любом случае тебя не оставлю, пока ты сам не прогонишь – ни я, ни Сугуру и Секо. Так что, чтобы ты ни выбрал – все в порядке. Сатору не лжет. Он собирается сдержать слово. Ничего не изменится, даже если Мегуми не захочет… делать все это официальным, не захочет официально становиться ребенком Сатору, не захочет, чтобы Сатору официально стал его родителем. Все в порядке. Сатору все равно его не оставит, пока… Пока не придется, пока для Мегуми не найдется родитель, наставник, опекун получше – а собственную боль сглотнет, примет собственный разлом и пойдет дальше. Вот такой, разломанный – и пойдет. Зная, что склеить обратно уже не выйдет – но это ничего. Значение имеет лишь то, как будет лучше для его ребенка. …его ребенка. Мегуми и правда его ребенок, верно? Но теперь уже поздновато из-за этого паниковать. Сейчас повод для паники другой – а захочет ли сам Мегуми его ребенком быть? Захочет ли принять Сатору, как своего… Своего родителя. Пару секунд Мегуми молчит и только внимательно на Сатору смотрит – а у того за эти секунды все внутри обрывается. Но затем этот малыш вдруг говорит предельно серьезно: – Глупый, – и не успевает Сатору ошарашенно моргнуть – как он уже продолжает: – Не нужен мне другой родитель, – и с недетской уверенностью, твердостью припечатывает: – Ты. Я давно выбрал тебя. Ох. О-о-ох. Еще пару секунд Сатору пребывает в ступоре, просто пораженно на Мегуми глядя, пытаясь убедиться, что не послышалось, не почудилось… А затем дергается вперед и, рухнув на колени, сгребает Мегуми в охапку. – Спасибо, – сипло шепчет ему в макушку, ощущая такую смесь облегчения и счастья, что больно, но всегда бы так болело. – Спасибо, Мегуми. Спасибо за доверие. Спасибо, что выбрал меня. Спасибо. Я и правда очень, очень глупый. И я тоже выбрал и выбираю тебя. Когда Сатору чуть отстраняется от Мегуми, когда бережно берет его лицо в ладони, чтобы заглянуть ему в глаза – то видит, что они у него чуть покраснели, наполнились влагой, и тут же ощущает, как влага стекает по собственным щекам. И вдруг, здесь и сейчас, пока они смотрят друг на друга, Сатору думает – это не совпадение и не случайность, что именно он зашел тогда в ту комнату, где находился Мегуми. Что, даже если бы не зашел – Сатору все равно нашел бы его. Раньше. Позже. Иначе. Сейчас кажется – они всегда будут друг друга находить, в этой реальности, в другой, в другом измерении и времени. Потому что вот так бывает, когда родитель и ребенок друг другу не предназначены – не кровью, а чем-то большим. Когда ребенок учит родителя быть родителем – а родитель учит ребенка быть ребенком. Может, Сатору становится совсем сентиментальным дураком – но он не против. Он обнимает своего ребенка, прижимает к себе крепко-бережно, ощущая, как тот со всей своей детской силой сжимает поперек спины в ответ. И ощущает себя именно там, где и должен быть.