6. Джинни

      Первым, с кем Джинни встретилась глазами, отряхнув мантию, был Рон. И одного этого взгляда брату хватило, чтобы понять — что-то не так. Когда-то пристальный взгляд Рона или его нахмуренный вид Джинни считала следствием хронического раздражения, которое он испытывал при виде сестры. Но повзрослев, поняла, что этот взгляд он позаимствовал у матери. Молли так же смотрела на своих детей и мужа, когда волновалась за них, или когда чувствовала, что они скрывают что-то плохое в неловкой попытке избавить ее от тревог. В тот момент это стало своего рода открытием: Рон действительно тревожится за нее, не из чувства долга, не потому, что так принято — заботиться о членах своей семьи, а потому что ему искренне небезразлична она сама. Но если тогда это ее тронуло, то сейчас вызвало лишь новый приступ глухого раздражения. Очередной опекун! Как будто их было мало…       — Добро пожаловать! Джинни, дорогая, — мама уже обнимала ее и с интересом поглядывала на Мерлина. — Я думала, вы будете чуть позже. Ну, ничего, зато ты мне поможешь, пока мальчики и… — она замялась, поскольку не знала имени спутника дочери — во время короткой встречи в Косой аллее Джинни слишком торопилась сбежать от повышенного родительского внимания.       — Мерлин, — подсказала Джинни.       — Что? — мама растерялась и обернулась на Артура, который тоже подошел поприветствовать их.       — Его зовут Мерлин, — повторила Джинни, надеясь, что ехидца в ее голосе звучит не слишком явно.       — Очень приятно снова вас видеть, — вступил он сам, галантно целуя матери руку и протягивая свою отцу для рукопожатия.       — Какое интересное имя, — заметил Артур, — ваши родители смелые люди.       Рон за его спиной закашлялся.       — Так и есть, — просто ответил Мерлин, и на этот раз Джинни почувствовала укол совести.       Мерлин рассказал ей о родителях, в первую очередь — о маме, и хотя прошло более тысячи лет с тех пор, как ее не стало, Джинни все равно слышала печаль в его голосе.       — Вот и познакомились, — пытаясь подвести черту под неловкой сценой, сказала Джинни, пока Мерлин здоровался с Роном и Чарли. Сама она едва кивнула братьям, хотя скучала по Чарли и еще этим утром предвкушала встречу. — Пойдем на кухню? — скинув мантию, повернулась она к матери.       — Давай лучше я? — предложил Мерлин. — Думаю, мне это доставит чуть больше удовольствия.       На секунду Джинни показалось, что у нее сейчас повалит пар из ушей, но она нашла в себе силы небрежно пожать плечами и процедить приторно-вежливое:       — Как пожелаешь.       — О, вы готовите? — оживилась Молли, подхватывая Мерлина под руку и уводя с собой на кухню. — Это же прекрасно! Из всех моих мальчиков только Билл проявляет хоть какой-то интерес к готовке. Да вот еще Гарри — хотя, боюсь, это не моя заслуга. Я уж не говорю про Артура или Джинни…       — Каждый должен заниматься тем, что ему нравится и удается, — повторил свою излюбленную фразу Мерлин.       — Может быть, вы и правы, — сказала Молли. — Хотя я считаю, что никогда не поздно учиться чему-то новому. А насчет Джинни, вы не волнуйтесь, — приглушив голос, прибавила она, — она у нас вспыльчивая, но отходчивая. Вся в меня.       — И такая же красавица, — прибавил Мерлин, заставляя Молли Уизли слегка порозоветь от смущения и удовольствия.       Джинни закатила глаза и отошла к братьям, которые очень вовремя разливали грог.       — И мне, — мрачно попросила она и с удовольствием сделала большой глоток из отданного ей Роном стакана.       — Все в порядке? — спросил он, глядя на нее тем же хмуро-озадаченным взглядом.       Джинни хотела было огрызнуться, но сдержалась.       — Потом, — сухо сказала она, и Рон кивнул.       Чарли перевел взгляд с сестры на брата и обратно.       — Опять что-то мутите? — спросил он с легким смешком, но взгляд его оставался внимательным.       Рон пожал плечами и отвернулся, делая вид, что здесь нет и не может быть ничего такого, — по мнению Джинни, не слишком убедительно.       — Хотела провести один спокойный вечер, — мрачно сказала она. — Но не всем желаниям суждено сбываться.       — Ладно тебе, сестренка. Сегодня же Рождество, — Чарли притянул ее к себе за плечи и чмокнул в макушку. — Ты у нас тоже не подарочек. Верно, Ронни?       — Как и все мы, — подтвердил Рон, поднимая стакан повыше, так что Джинни не оставалось ничего иного, как чокнуться с ними.       Да и чего она собственно ожидала? Что семья безоговорочно примет ее сторону? Конечно, когда речь шла об угрозе жизни или безопасности, она всегда могла на них рассчитывать. Но психическое здоровье в эту категорию не входило, не говоря уж о том, что само это словосочетание она впервые услышала от Гермионы.       С другой стороны, она ведь и сама хотела, чтобы Мерлин им понравился. Довольно глупо будет портить впечатление о нем из-за ссоры, которая никого не касалась, кроме них двоих.       — Не обращайте внимания, — махнула она рукой. — Нервы перед чемпионатом ни к черту.       А ведь и правда, мельком подумала Джинни, скоро чемпионат. Как же мало места он теперь занимал в ее мыслях.       — Все будет хорошо. Ты же настоящий дракон с метлой, — сказал Чарли, в устах которого это звучало наивысшей похвалой. — Ладно, раз уж тебя не взяли на кухню, поможешь накрыть на стол. Надо бы пошевеливаться, скоро и остальные подтянутся.       — Тебя что, мама покусала? — буркнул Рон, который предпочел бы уже сидеть за столом, а не накрывать его.       Он то и дело оборачивался в сторону доносившихся с кухни ароматов и шумно втягивал носом воздух.       — Он прав, — вздохнула Джинни, вспомнив, что занятые руки лучшее лекарство от бардака в голове — так, по крайней мере, говорил папа. — Мама очень ждала этот день, три или четыре совы прислала с уточнением времени и всякими дурацкими вопросами. Давайте не будем ее расстраивать.       — Взрослеешь, малышка, — улыбнулся Чарли, и Джинни не захотелось с ним спорить. — И еще… если вам понадобится какая-то помощь, в чем угодно — можете на меня рассчитывать.       Джинни и Рон переглянулись, синхронно кивнули и занялись делом.              — Пытаешься заставить своего дружка ревновать? — спросил Джордж, склонившись к ее уху, и одновременно бухая ей на тарелку очередную ложку салата.       Джинни вздрогнула, моргнула и недоуменно посмотрела на брата. И лишь тогда поняла, что последние минут пять пялится на Гарри, слишком глубоко погрузившись в свои мысли, чтобы это замечать. В какой-то момент ей показалось, что между ним и Гермионой тоже прошмыгнул книззл, и она исподволь наблюдала за ними, чтобы подтвердить или опровергнуть собственную догадку.       — Не говори ерунды, — фыркнула она, берясь за ложку, но так и не отправив ее в рот.       Вообще-то еда была вкусной, разговор оживленным, атмосфера уютной и теплой. Несколько раз Джинни вступала в беседу или принималась смеяться над чьей-то шуткой, но невидимые нити в груди тут же напоминали о себе, стягиваясь в пульсирующий узел тревоги.       — У тебя вообще как, все в порядке? — продолжил свой неожиданный допрос Джордж, которому последние несколько лет непросто давалось участие к другим людям по той простой причине, что он их едва замечал. — Если хочешь, вышвырнем этого парня камином без указания точного адреса, и Мерлин с ним, — он усмехнулся получившемуся каламбуру. — Если он тебе так не нравится…       — Нравится, — прервала его Джинни громким шепотом и, помолчав, чтобы убедиться, что никто их не слушает, прибавила: — Очень.       Джордж пристально посмотрел на нее и кивнул.       — Тогда мой тебе совет: не нагнетай. Ничто не длится вечно, — с этими словами он шумно отодвинулся от стола и поднялся. — А сейчас наша традиционная рождественская забава: фейерверк близнецов Уизли. Если позволите, я не стану менять название.       На мгновение в комнате воцарилась тишина. Мама, обсуждавшая с Мерлином нюансы приготовления гуся на открытом огне, замолчала на полуслове, Рон перестал жевать, а папа медленно поставил бокал на стол.       — Конечно, сынок, — сказал он и поднялся.       И тут же все зашевелились, заговорили, торопясь и едва не натыкаясь друг на друга, и ручейком потянулись вслед за Джорджом на традиционный фейерверк, которого Нора не видела несколько лет.       Джинни вышла из дома последней, но не присоединилась к остальным, а опустилась на вычищенные братьями ступеньки и замерла в ожидании маленького чуда. Отсюда она могла видеть лишь силуэты: полоска света из приоткрытой двери не дотягивалась до лужайки, но без труда различала каждого и в особенности того, кто то и дело взглядывал на нее с нежностью и тревогой, с немой просьбой простить его, принять то, что он не мог поступить иначе.       «Мог, — отрезала она, когда они были еще дома. — Ты мог поступить иначе. Как минимум, ты мог поставить меня в известность!»       «И ты бы послушала? Ты бы осталась дома?»       «Проблема не в этом, — выдохнула она, дрожа от обиды и злости, — а в том, что я и не должна была оставаться! Я должна была пойти с тобой».       Он промолчал. Но и не согласился с ней, она это прекрасно видела. А значит, в следующий раз он поступит так же.       Джинни отвела взгляд от Мерлина. С поляны донеслось шипение и треск, воздух задрожал, и в звездное небо со свистом отправился первый залп…              — Привет, — Гарри подошел так тихо, что она чуть вздрогнула, когда он опустился на ступеньку рядом. — Что у вас стряслось?       Устроенное Джорджом огненное шоу подошло к концу, но никто и не думал расходиться.       Джинни закатила глаза, шумно вздохнула, но все же ответила:       — Завтра ты все узнаешь.       — Ладно, — сказал Гарри и посмотрел туда, где в воздух по-прежнему взлетали разноцветные искры, но теперь уже пущенные из палочек.       До них доносились обрывки разговоров и смех.       — Вау, — сказал Гарри, и Джинни невольно подняла голову.       Она успела заметить лишь тень изящной женской фигуры в воздухе, прежде чем та скинула мантию, укрыв ею зачарованных зрителей, словно серебристой вуалью, и взмыла вверх, рассыпавшись в сине-лиловой темноте искрящимся фонтаном.       — Показушник, — буркнула она, но в глазах ее мелькнула тревога.       — Тут все свои, — напомнил Гарри. — И потом, скорее это Мерлин должен тебя защищать…       — О, он прекрасно осведомлен о своей миссии, — ядовито прошипела Джинни и передернула плечами на удивленный взгляд Гарри. — Он снова был на Острове Блаженных, без нас, — отчеканила она. — Но подробности нам поведают только завтра, чтобы «не портить праздник», — передразнила она.       — Я знаю, — отозвался Гарри.       — Знаешь?       — Не подробности. А то, что он был там.       — Прекрасно, просто прекрасно, — процедила Джинни, чувствуя, что вот-вот сама взорвется, как фейерверк. — Теперь я еще и узнаю все последней.       — Почему? Есть же еще Рон, — философски заметил Гарри.       — Скажи, а на тебя когда-нибудь накладывали летучемышиный сглаз, а, Поттер?       Не сдержавшись, оба прыснули.       — Я узнал случайно. Вот так же сидел на ступеньках, только на Гриммо, и слушал, как Мерлин рассказывает об этом Гермионе. Я не расслышал всего. Понял только, что хорошими новости не назовешь.       — Подслушиваешь в собственном доме? — усмехнулась Джинни, стараясь не подавать виду, как сильно ее задел тот факт, что Мерлин сначала отправился с этим к Грейнджер.       Гарри хмыкнул и взглянул на нее слишком уж понимающе.       — Я не знаю, — вздохнула Джинни после долгого молчания.       — Чего именно?       — Где она проходит — эта грань между свободой другого человека и наплевательским отношением к нему? С самого детства я привыкла справляться сама. Братья занимались своими делами. Конечно, они спешили на помощь, если что-то случалось, но им было недосуг вникать в мои проблемы и тем более: посвящать меня в свои. Я привыкла к этому, правда. Но иногда, знаешь… я чувствовала себя лишней. Глупо, правда? Долгожданная девочка четы Уизли, — она грустно улыбнулась. — Порой мне казалось, что по-настоящему меня замечает только папа. Ну, и время от времени Рон. Чаще, чтобы выставить за дверь, но все же я не была для него ни просто хорошенькой малышкой, ни сбывшейся мечтой — это уж точно! Я была его занозой, его конкурентом, иногда товарищем по проказам. Я была той, кто слишком рано отнял у него внимание мамы, которого и так на всех не хватало. Поэтому в каком-то смысле он и знает меня лучше других... Я не жалуюсь, ты не думай. У меня прекрасная семья. Но я все еще не знаю, как правильно. Как проявлять заботу и беспокойство, не навязываясь?       — Сообщи, если разберешься, — сказал Гарри, и Джинни улыбнулась в ответ.       Действительно, Гарри был не лучшим советчиком в этом деле. Хотя она прекрасно видела, что к Гермионе он относится иначе, чем когда-то относился к ней. Раньше это ранило, а сейчас, кажется, она начала понимать.       — Я действительно была без ума от тебя, — тихо сказала Джинни. — И мне было сложно отпускать тебя, сложно поступать правильно, но у меня откуда-то находились на это силы. А сейчас… сейчас словно кто-то лишил меня этих сил. Одна мысль о том, что его не будет рядом, что он… — он замолчала, уставившись пустым взглядом в темноту.       — Говорят, любовь — это, прежде всего, свобода, — тихо произнес Гарри, которому запомнились эти как-то произнесенные Гермионой слова.       Хотя он не был уверен, что до конца понимает их смысл.       — Кто говорит? — скептически фыркнула Джинни. — Выходит тогда, что высшее ее проявление — одиночество?       — Все это слишком сложно для меня, — покачал головой Гарри. — Не забывай, что говоришь с простым аврором.       — Наверное, у Гермионы и Мерлина нашелся бы ответ, — со вздохом сказала Джинни и склонила голову к его плечу.       — Наверное. Хотя всех ответов не знают даже они.       — Если честно, сейчас я испытываю по этому поводу толику злобной радости.       Гарри хмыкнул и погладил ее по руке.       — Это и делает тебя такой сильной.       — То, что в глубине души я та еще стерва? — развеселилась Джинни.       — То, что ты не лжешь себе о себе самой.       — Слишком сложно для простого игрока в квиддич.       Гарри тихонько рассмеялся.       — Секретничаете? — спросила Гермиона, перешагивая границу света.       Шум на поляне понемногу стихал, и все потянулись к дому.       — Самую малость, — сказала Джинни и протянула руку подошедшему следом Мерлину.              — Ты все еще злишься, — сказал Мерлин, едва они очутились дома.       — Ты очень проницательный, — устало заметила Джинни и отстранилась.       Она позволила ему перенести их домой, потому что знала, как Мерлин не любит путешествия каминами, но вести серьезный разговор в кольце его рук было решительно невозможно.       — Прости, — сказал он, — мне, правда, жаль.       Джинни покачала головой.       — Нет, не жаль.       — Мне жаль, что я огорчил тебя. Что мой страх потерять тебя или невольно причинить тебе вред становится между нами, но…       — Я понимаю, — Джинни взмахнула рукой, прерывая его, — правда понимаю. Потому что испытываю такой же страх и понятия не имею, что с этим делать, — она опустилась на диван. — Я говорила сегодня Гарри: когда-то я очень боялась его потерять. До тошноты, до ужаса, сплющивающего внутренности в липкий комок. Но я как-то справлялась. Снова и снова, день за днем, месяц за месяцем. А с тобой… я не справляюсь, Мерлин, понимаешь? — она уперлась локтями в колени и опустила голову на сцепленные в замок руки. — Не знаю, может какая-то часть меня просто не верит, что все это действительно происходит. Что я не грежу наяву, что ты здесь, со мной… Вдруг я отвернусь на минутку, и тебя просто не станет? — она пытливо взглянула на него снизу вверх. — Что мне тогда делать, Мерлин?       — Но я не собираюсь исчезать, — он сел рядом и взял Джинни за руку. — Я здесь, с тобой. Видишь?       Она пристально посмотрела ему в глаза.       — В самом деле?       — Слово Мерлина.       Она слабо улыбнулась и позволила ему обнять себя.       — Поцелуй меня, — прошептала она, шумно выдохнув, и его не пришлось просить дважды.              — Мы так и не обменялись подарками, — заметила Джинни, прижимаясь к теплому боку Мерлина.       Разомлев от поцелуев и ласк, она едва помнила, что злилась на него.       — Я первая, — сказала она, садясь, прежде чем он успел ответить.       Взмахнув палочкой, она приманила с полки над камином небольшую праздничную коробку. Еще пару взмахов, заклинание — и комната наполнилась возмущенным курлыканьем рассерженной совы.       — Знаю, ты не любишь трансформацию живого в неживое, — сказала Джинни, — но мне некуда было ее спрятать. Надеюсь, со временем она сумеет простить меня, —сказала она, протягивая руку к птице. – Ай!       Болезненный щипок явственно намекал, чтобы она не обнадеживалась.       — Это та самая! — вспомнил Мерлин, радостно улыбнувшись. — Которую мы видели в Косой аллее, еще до того, как…       — Она, — подтвердила Джинни и сама потянулась поцеловать его, потому что Мерлин был слишком увлечен своим подарком, воркуя на одном ему ведомом языке.       Сове это, как ни странно, нравилось. Она почти перестала ерошиться и щелкать клювом, склонив голову набок и разглядывая нового хозяина, пока тот разглядывал ее.       Джинни погладила Мерлина по плечу тыльной стороны ладони и нежно улыбнулась. Сердце защемило — одновременно тревожно и сладко. Как же она любила его вот в такие моменты, когда прожитые им столетия словно бы растворялись в дымке, и перед ней был просто молодой мужчина, почти сверстник, смешливый и искренний, любящий и заботливый, родной, свой.       — Как ты ее назовешь? — тихо спросила она.       — Rufus pulchritude, — сказал Мерлин и лукаво взглянул на нее. — Или просто Руф.       — Ты как будто на что-то намекаешь, — фыркнула Джинни. — Ну, по крайней мере, теперь мы уверены, что других пяти у тебя нет.       Мерлин рассеянно улыбнулся и открыл клетку. Сова перебралась ему на руку и недобро покосилась на Джинни.       — Руф… Тебе нравится это имя? Что скажешь? — спросил Мерлин у совы, и та благосклонно ухнула, коротко потершись клювом о руку с угощением.       — Кажется, я купила себе соперницу, — со вздохом сказала Джинни, понаблюдав за ними некоторое время.       — У тебя их нет и быть не может, — возразил Мерлин, приоткрывая окно и выпуская сову на охоту.       — Кстати, а почему у тебя не было совы? — спросила Джинни, которую приятно взволновала будничность его ответа. Срочно захотелось забраться обратно под одеяло.       Мерлин пожал плечами.       — Не было необходимости, наверное. Волшебники приручили сов около восьми столетий назад — тогда старая религия в Великобритании окончательно, как я тогда думал, изжила себя, а вместе с ней и обычай передавать послания с воронами. Честно говоря, мне это казалось глупостью, ворон — умная птица. Но в сознании многих она была слишком тесно связана с темной магией, так что волшебникам потребовался новый почтальон. Кстати говоря, в некоторых землях, в основном северных, вороны по-прежнему делают свою работу. Но многие отошли от традиции, заменив их на голубей, на соколов, других птиц и зверей, даже на летучих мышей, а мы вот — на сов.       — И лекцию на этом можно считать оконченной.       — Да, извини, — Мерлин улыбнулся и приманил откуда-то небольшую коробочку, так что посторонние мысли вылетели у Джинни из головы. — Раньше у меня были совы и даже своя небольшая совятня, но последние пару сотен лет я нечасто кому-то писал, и она опустела. А с Алисой, ты знаешь, мы пользуемся другими средствами связи.       При упоминании маггловской приятельницы Мерлина как всегда слегка кольнуло внутри, но сейчас Джинни была слишком сосредоточена на другом.       — А можно мне уже мой подарок? — спросила она, не скрывая нетерпения.       — Уверена?       — Мерлин!       Он рассмеялся и сел рядом, открывая коробочку. На молочном бархате расположились две малахитовые подвески в форме крупных капель, оправленных в ажурное серебро — тонкие ветви и листья переплетались в причудливый узор, на одной из сторон которого замерла миниатюрная ящерка.       — Как красиво, — выдохнула Джинни, прикасаясь к украшениям кончиками пальцев.       Мерлин достал один из кулонов и надел ей на шею. А второй застегнул на своей.       — Я смотрю, ты и себя не обделил, — со смешком сказала Джинни и снова коснулась подвески: — Она теплая…       — Это значит, что все хорошо. Пока она не холодит и не обжигает, ты будешь знать, что со мной все в порядке.       — Твой тоже так работает?       Мерлин кивнул. Джинни молча обняла его, устраивая голову на плече.       — Я люблю тебя, — сказала она, не в силах сдерживаться. — И очень боюсь тебя потерять.       — Не потеряешь, — пообещал он. — И я тоже люблю тебя, моя Rufus pulchritude.       — Прекрасно, просто прекрасно, теперь ты зовешь меня ее именем, — ворчливо заметила Джинни, но на глаза ее навернулись слезы, и она подумала, что, кажется, никогда еще не была так счастлива.