1.

— Вовка, ты? Он улыбается во все тридцать два — баб Нюра, ее соседка, трогательно всплеснув руками, замерла на выходе из подъезда. — Я! Алсушка дома? — Дома-дома, видела, как она с института приехала. Тебя-то и не узнать совсем! Весь в орденах! Он вдруг рукой приобнял удивленную дряблую старуху из тридцать шестой, уже начавшую жалобно причитать о его незавидной судьбе: — Да какие же это ордена, баб Нюр? Так, медальки… Резво, со сноровкой человека, служившего в разведроте, он протиснулся в дверь — и был таков. Один лестничный пролет — двадцать ступеней, еще двадцать, еще. Тяжелые солдатские берцы мерно отбивают свой ритм. Взгляд вдруг цепляется за кривовато вырезанную на расходящейся паутинкой трещин зеленоватой краске надпись: «УКК» — где-то между третьим и четвертым. Года четыре назад вырезали с Кащеем перочинным ножиком, деля одну сигаретку на двоих, ждали Алсу с подружкой, собирались на дискотеку в ДК. Вова усмехается себе в усы — вот он и на месте. Озябшие на холоде пальцы вдавливают кнопку звонка — противная трель порождает движение за дверью. Сначала в щелку он видит родные черные глаза, потом — слышит, как в спешке дверная цепочка выдирается из засова, и наконец его руки блуждают по спине, талии, волосам — в попытке прижать, притянуть к себе посильнее, поближе. И все-таки, как это сладко, как это радостно — возвращаться. — Җанкисәгем , — она шепчет ему на ухо, оставляя мягкими губами поцелуй где-то в уголке губ, и этот шепот и это слово обволакивает его сердце в нежные-нежные тиски. Он мечтал об этом: о ней, о том, как окажется в этом моменте, бесконечно счастливом. Мечтал особо страшными ночами, когда казалось: еще немного и все, конец, его, Володи Суворова, жизни. — Сушка моя, дождалась, — и вдруг для них двоих мир сужается лишь до тридцать седьмой квартиры на четвертом этаже. *** На плите громко скворчит масло — Алсу поставила вторую партию баурсаков. Один тазик, с горкой наполненный лакомством, уже стоял на столе и Вова, пару минут назад беззастенчиво стащивший папироску из оставленной ее отцом пачки «Беломорканала», за обе щеки уплетал стряпню, макая в мед. Алсу, вертящаяся по всей кухне, сетовала на то, что Вова не предупредил ее о скором прибытии — и она не успела собрать хороший стол и теперь тот вынужден был давиться сухомяткой. — Ну какой еще стол, а? Посрать на стол этот. Я сюрпризом же хотел. С поезда сразу к тебе. Вова довольным взглядом облизывает девичье плечо, выглядывающее из-под съехавшего халата, красноречиво сверкающее следом от его зубов. Хорошо, что родители на смене, ей-богу. — И что, не к пацанам сначала? Ко мне? — она зыркает на него через плечо, прищуром этим своим, плутовским, лисьим. Как же он скучал. — А что, не заметила, как я к тебе спешил? — он подскакивает с табуретки, без труда ловит ее в кольцо своих рук, на крошечной кухне все равно не развернуться, — Наглядно продемонстрировать? — Отставить, Суворов, мне хватило твоих демонстраций, — Алсу выворачивается из крепких объятий и вдруг пальчиками находит наколку на предплечье, — Д.Р.А…Вов, а им там без вас теперь совсем плохо будет? Умная, все-то она понимала. — Да, нехорошо будет. Но ты, Сушка, этим голову себе не забивай. — Сама решу, чем забивать, а чем нет! Она ловко поддевает шумовкой подоспевшие баурсаки и зазевавшийся Суворов в панике отскакивает от стрельнувшего в его сторону масла — потом его заставляют одеваться — он обратно натягивает телогрейку, шапку, тяжелый бушлат и закидывает на плечи вещмешок, до этого брошенный прямо в дверях. Все равно там из ценного только стопка ее писем, которые он бережно хранил целых два года. В руки ему неожиданно вручают таз щедро посыпанных сахарной пудрой баурсаков. — А куда мне столько? — Да не тебе, Вова! Пацанам. Все равно к ним пойдешь, скорлупа на коробке, мяч гоняют, сборов ждут. Угостишь. Я Маратику обещала: баурсаки сделаю. Вова хмурится слегка, чтобы подразнить. Выпаливает, будто оскорбленно: — А ниче не слипнется, у скорлупы-то, от таких запросов? — Не ревнуй. Заслужили, два года меня из института вечерами встречали, как ты и просил. Потом вдруг льнет к его плечу лбом, плутовка, снова шепчет, нежно, как умеет только она: — Җанкисәгем, я так тебя ждала, так ждала. Лисьи черные глаза сверкают в темноте коридора. Вова больше всего на свете хочет остаться в этой темноте навечно и глядеть в ее глаза. — И снова подожду. Иди, потом расскажешь, как Маратка кипятком от счастья обоссался. *** До универсамовской коробки идти минут пять, если чуть срезать через дворы. Он аккуратно накрывает плотной салфеткой тазик — надо было ускорятся, кормить скорлупу холодным он точно не собирался. Обернулся лишь на секунду, почувствовав взгляд. В окне на четвертом этаже вдруг мелькнула девичья голова с копной темных волос. Вова тепло улыбнулся — на своих губах он все еще ощущал теплоту и мягкость ее — и продолжил свой путь. Он точно знал, что впереди их с ненаглядной Сушкой поджидало много хорошего.