Часть 1

Астры распускаются осенью, а любовь расцветает с весной. Астры – его любимые цветы, и чувства его проснулись в середине сентября. Они связали свою жизнь фантомными проводами, по которым вместо тока льются чувства. Он питает ее счастьем и теплом, дарит ощущение искренней радости и заставляет улыбаться по утрам самой солнечной улыбкой, а она успокаивает его пыл, добавляет в его движения нежность и размеренность и вызывает в нем умиротворенный трепет. Антон смотрит на горящую в ее тонких руках свечу и проводит на холсте акриловую полосу. Язычок пламени еле заметно колышится, когда она без осторожности выдыхает, а затем вздрагивает, боясь, что огонек погаснет. В ее светло–карих глазах мерцают оранжевые блики. Она медленно поднимает на него взгляд, от которого сердце начинает трепетать. Антон думал, что влюбиться в нее еще больше невозможно, и сейчас понял, что ошибался. Впервые он почувствовал Дану, когда ее душу снедала печаль. Они встретились на безлюдной набережной, будучи одинокими незнакомцами, которых ничего не связывало, кроме одного желания, исходящего от Антона: нарисовать ее. Почему Дана тогда согласилась – он не знал, но был ей безумно благодарен. Нечаянное прикосновение изменило жизнь обоих так, что Антон теперь не представляет, как можно было существовать без ее тихой улыбки и робкого смеха. Тогда он даже не думал, что для него действительно создан человек, который крепко зацепит его сердце, мягким осадком припорошит легкие и вольется сладостно тягучим медом в его душу. Второй раз они встретились на выставке. Дана оказалась там по работе. Ей нужно было написать статью, а он любезно предложил помочь, сыграть роль экскурсовода по волшебным мирам, нашедшим отражение в картинах, и приоткрыть завесу тайны. Антон наблюдал за ее чувствами, отделяя от своих, и был тронут, когда именно на его произведении она заострила свое внимание, разглядывая дольше остальных. Лицо у нее сохранило былой холод и отстраненность, однако Антон ощутил ее внутренний восторг, расплескавшийся вместе с кровью по венам. Он все еще считает ту картину одной из своих любимых. На ней изображена одинокая девушка, стоящая на вершине холма. Ветер развивает ее черные, длиной до колен волосы, руки разведены в стороны. Вокруг нее лозой вьется колючая проволока, которая, впиваясь в оголенные участки тела, пятнами окрашивает кожу в алый оттенок. У подножия холма – бурная река, цепляющая взгляд старательно прорисованной плотными масками пеной. Так он представлял свободу. Сейчас свобода ему кажется иной. В ней нет колких шипов, алых капелек крови и поглощающего в черный омут одиночества. В ней есть холодные пальцы Даны, обнимающей его со спины, аромат ее карамельных духов, привкус испеченных ей булочек, убранные в небрежный пучок волосы цвета темного шоколада, и чарующий голос, напевающий спокойные песни за монотонной работой. Он нашел свободу в ней, и ныне без своей свободы ему невозможно дышать. Антон улыбается, ощущая внутри себя ее трепет; парень уверен, что он именно ее, потому что только она чувствует его как легкое постукивание по ребрам, вибрацией отдающееся по всей грудной клетке. Дана проводит ладонью над огоньком и понимает, что он не погаснет, пока она осторожна и нежна. После выставки они обменялись номерами. Антон не мог спать дня три, потому что чувствовал ее печаль, ее тоску, которая смешивалась с его ощущениями восторга и нетерпения встретиться вновь. Дана очаровала его еще на набережной, и он боролся с бьющим по темечку желанием снова напомнить ей о себе, чтобы услышать ее мягкий голос, заглянуть за пелену ее светло–карих глаз, и окунуть в свой колодец, вместо ключевой воды наполненный светлыми, приятными эмоциями. Дана сама позвонила ему спустя неделю, чтобы поблагодарить. Ее статью одобрили, похвалили и опубликовали без дополнительной редактуры. Она сказала, что без него у нее бы не получилось. Дальнейшая ее мысль его обескуражила, заставила воздух застрять в горле, а сердце забиться чаще. Она поделилась своими впечатлениями о его творчестве и предложила помощь в его продвижении. После сразу начала предупреждать, что она не профессионал, что есть шанс провалиться, но он ее не слушал. Спросил только, какие у нее любимые цветы. На их первую спланированную встречу он пришел с букетом георгинов. По рукам, передающим букет, пробежал ток, и он подумал, что этот ток принадлежит ей. Антон тогда еще не осознавал, насколько приятно чувствовать ее так просто, так близко, так глубоко, а сейчас ценит это больше своей жизни. Он не мог оторвать взгляд от ее миндалевидных глаз, от вздернутого кончика носа, от пухлых губ, от выпирающей ключицы, от приоткрытых плеч, от тонких запястий, от волной лежащих на плечах волос, пока не уловил не свои тревожные нотки, отдающие мурашками по шее и лопаткам. Тогда он растерялся и смущенно покраснел, что девушку очень позабавило. Антон водит кистью по палитре, смешивая красный, зеленый и фиолетовый цвета. Хмурится, запускает ладонь в пшеничные пряди, и тянется за желтым тюбиком, добавляя его в смесь. Довольно щурится, добившись нужного оттенка, и возвращается к холсту, легкими движениями намечая контур ее волосы. Дана вздыхает и жалуется на затекшую поясницу, горбится на секунду, расслабляя плечи, и снова выпрямляется. Их сплотила общая деятельность. Антон стал приглашать Дану к себе домой, чтобы посторонние люди не мешали их единению, и она соглашалась: сначала неохотно и робко, а потом уверенно и с нетерпением. Ей полюбился его рыжий пушистый кот, а она полюбилась ему. Антон подумал, что это очень хороший знак, потому что животным не нужно физически ощущать на себе чувства людей – они сами тянутся к тем, кто им кажется приятным. Антон каждый раз заваривал ей кофе в медной турке, наливал в специально выделенный для нее стакан и обязательно добавлял две ложечки сахара. Ему нравилось наблюдать, как она щурится от блаженства, отпивая глоток за глотком, а затем аккуратно ставит стакан на стол, чтобы тот не издал слишком громкого звука и не спугнул спящего на ее коленях Лютика. Ему до покалывания в пальцах было любо рассказывать ей о своих картинах. Потому что он спустя множество подобных разговоров наконец начал замечать ее завороженные глаза и в изумлении приоткрытый рот; слышать стеснительные комплименты и обещания, что в скором времени с его творчеством познакомиться огромное количество людей; чувствовать, как ее трепетные вибрации с такой силой колотят ребра, что у него легкие отказывали сделать вдох. В такие моменты он мог наблюдать открыто выражаемые ей эмоции, и его это знание окрыляло. Удивительно, но у нее получилось написать несколько потрясающих статей, посвященных его творчеству. Дана обратилась за помощью ко всем своим знакомым, работающим в сфере журналистики, чтобы они распространили ее работу по своим регионам тоже. Картины Антона вскоре стали узнаваемы. Его стали приглашать на более масштабные выставки, просить писать на заказ. Дана была за него искренне счастлива, и это счастье подпитывало окрыленное состояние Антона. Дана снова опускает взгляд, смотря на еле заметно подрагивающий огонек. Антон снова улавливает в ее глазах оранжевые блики, и его переполняет нежность. Он выводит тоненькую линию на холсте, подчеркивая выразительность ее челюсти. В ответ на его чувства к ней стучится ее умиротворение и наслаждение, и ему хочется превратиться в кота, чтобы выразиться ласковым мурлыканьем. Вместо этого он молчит и забавляется тому, что они способны в абсолютном молчании узнавать друг друга. Однажды Дана засиделась у него до позднего вечера, и Антон уговорил ее остаться у него. Тогда они впервые поговорили о родственности душ, и он, на свой страх и риск, предложил ей некоторое время пожить вместе. Антон замер и прислушался к своему нутру, чтобы разобрать, что почувствовала Дана, и очень удивился, когда не ощутил ни тревоги, ни недовольства, ни презрения. Они оба оказались готовы попробовать подступиться друг к другу по–другому, по–новому, и посмотреть на совместное существование. Мир ведь не зря кропотливо определял родственность душ. Они должны были гармонировать между собой, обеспечивать уют и комфорт, обогащать теплом и лаской. Антон верил, что их родство – не ошибка системы, и надеялся, что наступит момент, когда Дана полюбит его в ответ. Он старался делать для этого все возможное. Дана была для него плотно закрытой книгой, и он долгое время готовился к тому, чтобы попытаться найти заветный ключ. Ему помогало то, что он ее чувствовал. Без этого было бы еще тяжелее. Антон понял, что, когда она переполнена радостью, которая по невидимым проводкам перемещалась и к нему, ему можно сразу спросить, что же вызвало в ней прилив этой радости. Когда его тело внезапно сковывало холодными злобой и раздражением, к ней лучше не подходить несколько десятков минут или даже часов, дать время успокоиться самостоятельно, и только после этого постараться найти нужные наводящие вопросы, которые не спровоцируют у нее негатив вновь. Несколько раз он оступался, выбирая неправильную стратегию, и она переставала с ним разговаривать. Приходилось думать усерднее, чтобы загладить вину и испытать удачу вновь. Ему практически сразу стало ясно, что она избегает разговоров по душам, избегает своих чувств, избегает привязанности. Поэтому действовал с ней всегда осторожно, чтобы не усугубить ситуацию и не порвать медленно возникающую между ними ниточку доверия. Нить эта была настолько хрупка, что ее мог разрушить легкий порыв ветра, и Антон готов был раз за разом связывать порвавшиеся края, лишь бы Дана не ушла. Постепенно она начала ему открываться. Он перестал задавать вопросы, потому что она сама рассказывала о своих чувствах. Сперва это были радость, наслаждение, восторг и прочие положительные эмоции. С отрицательными все оказалось сложнее. Антон давал ей время, оставлял выбор за ней, хоть и мучился каждый раз, когда его накрывало ее болью. Не потому, что ему самому было неприятно, а потому, что от этого страдала она. Он знал, как тяжело ей признаваться в причинах ее печалей. Перед тем, как она собиралась ему что–то сказать, Антон на всякий случай спрашивал, точно ли она этого хочет. Его сердце всегда екало, когда Дана в ответ кивала. Антон прикусывает нижнюю губу, когда теряется в подборе оттенка. Он вдумчиво глядит на разбросанные тюбики, добавляет синий цвет на палитру и улыбается, потому что теперь выходит то, что ему нужно. Дана, заскучав, снова проводит ладонью над маленьким пламенем. Движение выходит слишком резким, но огонек не потухает, лишь увиливает в сторону, практически приняв горизонтальное положение, затем вновь выпрямляется. Ее это веселит: пламя не гаснет даже от порывистого взмаха. Антон, спустя месяц их совместного проживания, тоже начал раскрываться. Он никогда не прятал от нее своих чувств и эмоций, лишь контролировал их яркость. И он перестал быть похожим на того человека, которого Дана впервые встретила на набережной. Каждая его эмоция выражалась очень насыщенно и улавливалась с первой ноты. Чувства его оказались его весьма узнаваемыми и открытыми. Он незаметно снял с себя оковы, и сперва не замечал тихого, еле уловимого напряжения, исходящего от девушки, пока не застал ее в слезах. Дана тогда, видимо, устала настолько, что терпеть сил не осталось. Она высказала ему, что ей становится невыносимо от такого яркого проявления эмоций в ней самой. Что она не справляется с тем, чтобы заглушить их и вновь закрыться от любых ощущений, не уделять на их анализ слишком много времени. Ей от этого тошно и непривычно. Это выбивает ее из колеи. Рушит барьеры, которые она выстраивала несколько лет, ограждая себя от опасностей и злых языков. Это гложит ее изо дня в день, а она даже полноценно погрустить не может, потому что интенсивность чувств Антона перебивает ее собственные. У Антона тогда земля из–под ног ушла, бросила его во всепоглощающую бездну. Он не нравился ей настоящим. Только ему удалось найти к ней подход, научить быть самой собой, а она…сдалась? Он ведь видел ее без защитной призмы, ощущал эмоции сильнее, чем обычно. Она ведь на него похожа. Почему она устала? Антон молчал, вслушивался в каждое ее слово и чувствовал, как душу окропляют черные пятна. Они расползаются стремительно и болезненно, заставляя немой вой отчаяния защекотать гортань. Он все равно не позволил ей уйти. Перехватил ее ладонь, которая успела обхватить дверную ручку, развернул к себе и обнял. Не выпускал до тех пор, пока она не уткнулась ему в плечо и не зашептала тихое «прости», на себе ощутив ту волну боли, которую через себя без боя пропускал Антон. В мастерскую грациозно заходит Лютик. Он, не думая, сразу бредет к девушке, засмотревшейся на плавящийся воск, и прыгает на ее колени. Дана вздрагивает от неожиданности, из–за чего чуть не роняет свечу на пол. Она крепче сжимает пальцы и шумно выдыхает. Огонек не гаснет. Антон в умилении хихикает и добавляет на палитру новый цвет, смешивая сначала красный с желтым, затем добавляя немного коричневого. Антон после того разговора впервые почувствовал Дану оголенной перед ним совершенно. Он предположил, что его боль, передавшаяся ей, отразилась и на ее ощущении ситуации. Дана немного изменилась. Начала инициировать их прогулки, радовать его мелочами. Взгляд ее потеплел настолько, что Антон не смог загнать себя обратно в рамки, и в удовольствии расплывался от каждой секунды, одаренной вниманием девушки. Антон дарил ей георгины. Дана пекла ему его любимые булочки. По вечерам они вместе смотрели фильмы, и иногда Антон позволял себе приобнимать девушку за талию, придвигая к себе поближе. Он грелся теплом ее тела и души, и думал, что никогда не почувствует себя счастливее, чем в такие моменты. Но он ошибался. Эту ночь Антон запомнит на всю жизнь, как событие, подарившее ему смертельную дозировку счастья и тоски, смешавшимися в одном растворе. Они прогуливались по набережной, выбравшись из уютной квартиры ближе к полуночи. Дана оживленно лепетала ему о статье, над которой работала последнюю неделю, получая в ответ искреннюю похвалу, а затем внимательно слушала рассказ Антона о его новом произведении. Они остановились у перил, чтобы полюбоваться спокойным потоком воды в реке. Их разговор приобрел душевность и откровенность, благодаря которым создалась невероятно искренняя и чувственная атмосфера. Антон впервые услышал ее смех, не скрываемый робостью и стеснением. Он был настолько внутренне им очарован, что завел Дану, ощутившую его эмоции, в мимолетный ступор. Они встретились взглядами. Антон был уверен, что в его голубых радужках пляшет отражение его влюбленности, и Дана поймет его без слов. И она действительно поняла. Антон бережно провел по ее скуле пальцем, затем опустил руку на подбородок и потянул чуть вверх, чтобы дотянуться до желанных губ. Дана подалась вперед, закрывая глаза, и прикоснулась к нему первой. По коже тут же пробежали мурашки, и она от прилива обострившихся эмоций вздрогнула, прикусив губу Антона. Тот на мгновение отстранился, но после снова примкнул к ней, свободной рукой притянув ближе за талию. Домой они возвращались окрыленными и такими счастливыми, что сложно было сдержать дрожь по телу. И лишь позже Антон понял, что все еще чувствует эмоции Даны, что говорило лишь об одном: она все еще в него не влюблена по–настоящему. Однако после поцелуя их отношения достигли следующего уровня глубины. Дана перестала ограничивать себя в эмоциях, и оказалось, что они с Антоном на чувственном уровне куда ближе, чем им думалось изначально. Интенсивность эмоций Даны возросла, и теперь не перекрывалась ощущениями Антона совсем. Они практически добились той заветной гармонии, которая обещалась с момента, когда касанием запускается механизм. Антон вытягивает вверх руки и наклоняет руки вправо–влево, пытаясь размять затекшие места. Дана в ожидании смотрит на него и, когда тот кивает, аккуратно перекладывает спящего кота на стул и в нетерпении бежит к парню. Ее охватывает настолько яркий восторг, что она прижимает ладонь к губам и, не стараясь сохранять молчание, радостно верещит. Дана несколько минут вглядывается в картину, на которой запечатлена она. Руки ее держат свечу, голова наклонена чуть вниз, взгляд устремлен на огонек, на коленях, свернувшись в клубок, расслабленно дремлет Лютик. Она не может подобрать слов, которые смогут в полной мере выразить ее эмоции, однако по светящемуся взору Антона предполагает, что оды слагать вовсе не нужно: он прекрасно все чувствует сам. В следующее мгновение улыбка спадает с ее лица, и Антон в недоумении хмурится, напрягаясь. Девушка поднимает руку, сжимающую свечу, и глаза ее перекрывает пеленой. Он теряется, потому что не может распознать ни одной тоскливой нотки, которая обязательно должна была перейти к нему от Даны. Антон прислушивается к своим ощущениям, но находит в них только былое счастье – его счастье, потому что ее звучит иначе. Дана, вытирая скатившуюся по щеке слезу, жалобно лепечет о том, что огонек все таки погас. Антон выдыхает и поворачивает ее обратно к картине, пальцем указывая на горящее на ней пламя, и произносит уверенное «он больше не погаснет никогда». Антон уверен в этом, потому что осознает, что перестает чувствовать эмоции Даны на себе. А это значит только одно: она полюбила его взаимно.