***

— Я убил свою мать. — Какое совпадение! А я убил своего брата… — Вау… Мы встретились случайно. Не зная его имени, я подсел к нему в кафе. Его ресницы были белыми, очень густыми и пушистыми, как птичий пух. Я хотел прикоснуться к ним. А он кривил губы в усмешке, стараясь поспеть за моими мыслями. — Как это произошло? — спросил я. Его лицо посерьезнело, но смех не исчез. Он разгладился и расплылся в белизне его щёк. — Я расскажу только в том случае, если расскажешь ты. — Вызов принят. — Предлагаю делиться деталями. Одну за другой. Ты, потом я… — Хорошо. Она была дома. На ней был халат и белые тапочки. — Белые тапочки? — переспросил он. Я почувствовал, что ещё немного и его снова пробьёт на смех. В его зелёных глазах танцевали черти. Маленькие болотные черти. — Да, белые. — А это что, такая уж важная деталь? — произнёс он с сарказмом. — Не знаю, — ответил я со вздохом. — Ты сказал «детали». Не уточняя их значимость. — Хорошо, — кивнул он. — Пусть будет так. Продолжай. — Она ждала моего возвращения домой. — Тогда ты ещё жил со своей матерью? — Мне было пятнадцать. Конечно, я жил с ней. — Не подумай, что я осуждаю… — поспешно предостерёг он. — Всё в порядке. Итак, твоя очередь. — Как ты лаконичен, — бодро заметил он. Должно быть, приступать к своему рассказу ему было не так уж и просто. И все-таки он решился. — Мой брат учился в военной академии. Он был лучшим из студентов. Подавал большие надежды, радовал родителей… Они в нём души не чаяли. — Постой, — слегка засомневался я. — Стоит рассказывать настолько подробно? Издалека? — Ну что ты, — улыбнулся он. — Рассказывай так, как тебе удобно. Но я чувствую, что без предыстории этот поступок не получит должной оценки. Он был строг к себе. Я ощутил это именно тогда. Он вцепился ногтями в столешницу, и если бы она не была отделана частью из дерева, а частью — из металла, на ней бы остались его мучительные следы. — Моя мать была обычной женщиной. Но она очень любила меня, — сказал я. Он склонил голову и выдавил: — Наверно, так, как мои родители любили моего брата. — Почему ты так говоришь? Разве родители не любят своих детей поровну? — Ты спрашиваешь об этом лишь потому, что ты единственный ребёнок в семье. Я почти уверен в этом. Боль промелькнула в его глазах. Пушистые ресницы превратились в ледяной кокон. Я ранил его? Мы не играли в «Морской бой», поэтому я почувствовал потребность извиниться. — Брось, — усмехнулся он. — Ты не сказал ничего странного. Но ты не знаешь, каково мне. А я не знаю, каково тебе. Мы, люди, слишком сложные существа. Пытаемся понять друг друга, но задача эта практически недостижима. Никому никогда не залезть в чужую шкуру. Твоя рана — только твоя. И ничья больше. Он подозвал официанта и попросил пепельницу. Ему принесли пепельницу из прозрачного стекла. Он достал сигареты и, закурив, оперся о стол. — Тогда зачем ты хочешь открыться мне? — спросил я. — Если я никогда не пойму тебя. — Поймешь, — ровно заметил он. И скинув пепел, добавил: — Но это будет твое понимание моей раны. Понимаешь? — Кажется. да. Мы замолчали. Он смотрел в окно. Белесый дым струился перед его лицом, оно таяло, тоже обращалось в дым, пепел, прах… Просто мираж. Дождь тем временем размывал очертания улицы. И пятна людей в куртках и пальто, множась, сокращаясь, мигая, казались мне цветными призраками. — Так вот… — чуть погодя, продолжил я. — Она ждала меня дома. Было очень поздно. Я задержался, поскольку не хотел домой. Я был с одной девчонкой. Тогда мы поцеловались, я остался у неё на ночь. А мама не спала. И ей позвонили из больницы. Сказали, что я попал в аварию. Как будто ехал на мотоцикле, но дорога была скользкая, и я не справился с управлением и врезался в столб. В общем, ей сообщили, что я умер… Но это была ошибка. — Ну да, я вижу, — улыбнулся он. Улыбнулся, обнажив ряд чуть желтоватых зубов. — Мама поехала на опознание. Прямо так, как и была, в домашней одежде… Она успела увидеть, что это был не я. Но волнение было таким сильным, что сердце не выдержало. Она скончалась в морге. — Удобно, — цинично заметил он. — Вот и вся история. — Ты быстро справился… Но почему ты думаешь, что её убил ты, а не, например, её материнская любовь? — Но ведь любила она меня… — Ты ставишь неправильные акценты. Ведь любила она. И она умерла. Я пожал плечами. Он снова улыбнулся. Затушил сигарету, которая почти закончилась, и протянул ко мне руку. Вернее, просто положил её передо мной на стол. — Ты невинен как ребёнок. Чего я не могу сказать о себе… — Ты ненавидел своего брата? — Ты удивишься, но нет. Я очень любил его. Так же, как родители, а, может, даже и немного больше. Я хотел всегда быть рядом с ним. Мы родились с разницей в два года, поэтому мне было не так уж сложно всюду ходить за ним по пятам. — Что-то изменилось с возрастом? — спросил я. Он постучал пальцами по столу. Затем долго посмотрел на меня. — Не знаю. Но я отправил его в это кровавое пекло, надеясь, что он умрет. Что и случилось. Его лицо застыло. Оно словно превратилось в стекло. Холодное и непроницаемое. Я взял его за руку, но он отдернул свою ладонь, выпрямился и продолжил: — Не надо жалеть меня. Что бы сказал мертвец? Он, наверное, подумал, что всё так и должно быть. Я здесь, сижу в кофейне и спокойно болтаю с незнакомцем, а он лежит в могиле и то, возможно, частично, потому что всех костей было не собрать… Я не понимал, о чем он говорит. Мне вдруг померещилось, что мы находимся не рядом друг с другом, в теплом кафе, а где-то на другом краю мира, посреди заснеженного поля, и в прорывах почвы виднеются оторванные конечности. — Он ушёл на войну? — Нет. Или… — в его губах прошелестела усмешка. Уже такая привычная мне, на этот раз она имела оттенок горечи. Как если бы я вдруг прокусил мякоть грейпфрута. — Расскажи мне. — Это обычная история. Я был неудачником. Белой вороной. В прямом и переносном смысле, — тут он приподнял край своей шапки, и я увидел его волосы. Совершенно белые, снежные. Он был альбиносом. — На меня показывали пальцем. Обзывали. Подкарауливали после школы и избивали. Я старался, чтобы брат не прознал об этом. Мне хотелось быть в его глазах сильным и независимым младшим братом. Тем, кто не нуждается в помощи, кто может постоять за себя и достойно ответить на все обиды. Только я таким никогда не был. Я легко сдавался. Я сотню раз думал, что покончу с собой. Ходил к железнодорожным путям, к воде, по мостам… Потом я как-то вызвал у себя сильное кровотечение. Я даже не помню, каким способом я добился этого… Меня положили в больницу. Родители не приняли моего поступка. С тех пор они больше никогда меня не слышали. Им не нравилась моя уязвимость. Они как бы перестали видеть меня. Я словно бы существую, но в то же время меня нет. Их не волновало ничего, что касалось меня… Наверное, для них я умер ещё там, в больнице. Он подался вперёд. В ресницах неотчетливо проступила влага. Не слезы, а едва видимый туман. Туман, скрывающий прошлое и разъедающий будущее. Мне захотелось обнять его, хотя я по-прежнему не знал его имени. Но он сидел передо мной как мраморная статуя. Отстранённый и холодный. Он был не здесь. — Издевательства продолжались бы до самого выпуска, но я сбежал раньше. Мне надо было раньше так поступить, тогда бы ничего не случилось… — Ты жалеешь о том, что произошло? — Я думаю, что всего этого можно было избежать. Но кому-то было выгодно, чтобы всё случилось именно так. Он посмотрел в окно. Дождь брызгал мелкими каплями. Темнело, зажглись первые фонари. Гирлянда из фонарей пролегала вдоль всего здания напротив, над вывесками бакалеи, магазина одежды, аптеки и стоматологической клиники. — Можно догадаться, что это была моя оплошность. Брат увидел мои синяки. Ему также кто-то сказал, что меня избивают в школьном дворе, у подсобки. Он не учился со мной. Тогда он просто вернулся домой на выходные. Он был очень красивым. Умел прямо держать спину. Ему очень шла форма. Я мог дать ему лет двадцать, юный офицер, хотя он был всего на два года старше меня. Но у него пробивались над губой маленькие усики. Он был уже совсем взрослый. И когда он узнал обо мне, я признался, что меня позвали на стычку. Такое организовывалось время от времени, и если ты мог выдержать испытание, то вся следующая неделя была свободна от издевательств. Не я один подвергался нападкам. Кто-то находил в стычках свое отдохновение. Но порой они были так жестоки, что можно было запросто попрощаться с жизнью… — Он знал об этом? — спросил я. — Нет. Он ничего не знал. Но это было неважно. Мне кажется, он пошёл бы туда в любом случае. Я даже попробовал отговорить его, но он ничего не хотел слышать. Всё было решено. Он хотел защитить мою честь. Тогда он жил понятиями, которыми сейчас практически никто не живёт, не говоря о тех ублюдках, которые ждали меня на пустыре… Всё, что я знаю далее, мне известно с чужих слов. Я не смог пойти на стычку. Даже следить за ней со стороны. Это было бы слишком… бесчеловечно. Наверное, не мне говорить подобные слова, и все-таки что-то остановило меня… Он пришел, завязалась драка. Если бы это была просто драка, он мог бы выжить. Нет смысла рассуждать о победителях — какие у тебя шансы против пятерых, например? Но один сосунок притащил бомбу с армейского склада. Его папа работал завхозом в военной части. Я не зря его так назвал, этого малолетку. Он таскался за этой бандой по незнанию, ему было, может быть, лет двенадцать… Всё происходящее он воспринимал как забавную игру. Как использовать бомбу он не знал, однако рука дернулась, и чеки там уже не было. Может, ему кто-то помог… Моего брата мгновенно разорвало на куски. У меня до сих пор перед глазами эта картина, хотя, веришь, я никогда ее не видел… После этого мне захотелось умереть еще больше. — Но ты здесь. — Нет, я умер однажды. Потом дважды, когда я отравился угарным газом в квартире знакомого, приютившего меня больше из корыстного интереса, чем жалости. После смерти брата я мог пойти куда захочу, потому что не осталось никого, кто мог бы меня защитить. — Но ты смог бежать. — До какой поры можно бежать? До какой поры можно прятаться, умирать, делать вид, что тебе все безразлично? Есть ли этому какой-то предел? — Я не знаю… Его зеленые глаза снова обратились в глубину меня. Там не было чертей, но не было и ангелов. Там не было болота, не было чистого озера. Я видел в них себя и поймал себя на странной мысли, будто говорю со своим двойником. — Ты солгал, — сказал я. — Когда? — он наконец снял шапку и растрепал свои белоснежные локоны. Он был больше похож на сказочную птицу, чем на человека. — Ты никого не убил. Его убила любовь. Его любовь к тебе. — История повторилась, да? Как с твоей матерью… — История постоянно повторяется. И ей, как и бегству, как и смерти и забвению, тоже нет конца. — Значит, любовь опасна? — Потому что убивает? Но ведь это не совсем правильно… Я хочу сказать, что нас убивает не любовь, а ее отсутствие. — Я не верю в любовь, — произнес он, отводя взгляд. — Сама идея любви кажется мне привлекательной. Но то, что я встречаю вокруг себя, стремится завоевать звание худшего воплощения этой идеи. — Ты никогда не думал, что твоя любовь умерла тогда, когда родители отвернулись от тебя? И тогда, когда умер твой брат? На миг мне привиделось, что его лицо утончилось, обрело четкие контуры, законченные в своем совершенстве формы. Кофе в наших чашках давно остыл. Он был невкусным, но все равно он опрокинул в себя все содержимое, должно быть, от волнения. Пальцы его рук были такими же бледными, бело-голубыми, как и его лицо. — Нет, я не думал. Но, возможно, так и есть. Только родители отказались от меня задолго до того случая. Им хватило только краткого мгновения созерцания моего тела. Кому понравится растить урода? Я захотел назвать его красивым, но понял, что он не примет мой комплимент. С его точки зрения, так мне показалось, любой приглядывающийся к нему был либо моральным уродом, либо извращенцем. Но я подсел к нему не из-за внешности. Просто рядом с ним на полке стояла книга, которую я когда-то читал. — Что случилось с тобой после того, как умерла твоя мать? — спросил он. — Я попал в детдом. На целых три года. — Это было непростое время, да? — Я не хотел умереть. Но несколько раз сбегал. Меня ловили, наказывали отсутствием ужина и консультациями у психолога. Они не знали, что я научился голодать. Я мог долго скитаться по улицам. А на консультациях я почти всегда молчал… Он улыбнулся. Снова тепло и приветливо, как в первый раз, когда я сел напротив него. — Он не нравился тебе? — Кто? — Психолог. — Это была женщина. — Какой она была? — Назойливой как муха. Всё сыпала и сыпала вопросами и догадками. Она была молода. Может, только выпустилась из университета. — Наверное, милая барышня. — Кто-то из ребят даже влюбился в нее. Мечтал попасть к ней на приём. Имитировал сильный страх, паническую атаку или депрессию. — Несчастные… Она так и не помогла тебе? — Не знаю. Когда я вспоминаю наши консультации, мне кажется, что она никогда на самом деле не хотела выслушать меня. Ей было важно высказаться самой. В восемнадцать, не дождавшись выпуска, я выкрал документы и сбежал снова. Никто не поймал меня. — Значит, ты такой же беглец, как я? — спросил он, раздвигая губы. — С многолетним стажем. Моя рука наконец-то тронула корешок. Я взял книгу и, пролистав до нужной страницы, прочел: …Но я внял трубе и познал Трубящего, лишь узрев Его, высящегося ввысь, в темном пурпуре, в кипарисном венце. Ах, наши ли жизни — Твоя Жатва? Наша ль смерть — перегной Твоим полям? И гнавшийся за мной грянул Голос разом со всех сторон: «Где твоя земля? Эти ли она дребезги и черепья? Вот: все бежит тебя, как ты бежишь Меня! Бренный, жалкий, всечуждый, в ком ты ждешь, — Он сказал, — любви? Людская любовь — от людских заслуг: в чем заслуга твоя, меж глиняных комьев самый грязный ком? Кто полюбит тебя, ничтожного, кроме Меня? Я брал у тебя — чтобы взятое нашел ты в Моей руке; ты ли нищ, коль добро твое в Моих закромах? Вот тебе Рука Моя: встань!» Шаг смолк. Этот мрак — от ласкающе ль простертой Руки? «Самый малый, самый темный, самый милый, Это Я — Кого ты искал! Тот гонит Любовь, кто гонит Меня». — Встретимся ли мы снова? — спросил я. — А у тебя припасено еще немало убийств? — усмехнулся он. — Может быть, еще несколько найдется… Я попробую вспомнить. — Тогда встретимся в храме, на исповеди, — сказал он серьезно. Он встал, накинул на плечи светло-зеленую парку, нахлобучил шапку на птичьи перья и присел в странном полупоклоне. Его нефритовые глаза мягко мерцали в полумраке кафе. Я решил запомнить их, несмотря ни на что. Меня тревожило чувство, что мы больше не увидимся. — Прости себя, — произнес я. — Прости себя и разреши себе жить дальше. — И ты прости. Ведь кто гонит Его, гонит любовь? Я верно запомнил? Снова улыбка. Светлая и немного робкая, как у ласкового ребенка. А затем он слился с толпой пятен, витавших над мокрой поверхностью тротуаров. Я так и не узнал его имени, но это уже было неважно. Кажется, именно в такие моменты, скрытые и самые откровенные одновременно, мы встречаем Бога.