Остался один

На одинокой улице раздавались тихие, едва различимые шаги. Глубокую тёмную зимнюю ночь слабо освещала луна, но она не могла справиться с темнотой, в которую был погружен город-блокадник. На чёрном небе, будто пытаясь ей помочь, сверкала россыпь светлых белых звёзд. Такой же одинокий человек, наверное, мог думать, что зря говорят, что уникальна именно снежинка. Их сотни, тысячи, как можно сказать, что они уникальнее любой звезды? На все должен был быть свой ценитель. Снег, кажется, скрипел под ногами вечность. Утром. Глубокой ночью. Когда он шёл за выдачей хлеба. Когда искал, чем накормить голодную кошку. Когда шёл, и вслушивался в свои шаги, чтобы не упасть в обморок. Досчитать сначала до десяти. Потом до сотни. Затем перестать считать- начать вспоминать стихи. Каждый день. Он будет ненавидеть эту зиму, или зиму вобщем. Ненавидеть этот холод, который пробирался до костей, забирался в самую душу, заставлял из раза в раз просыпаться ночью, ведь уснуть было просто невозможно. Именно этот год, этот сорок первый, запомнится на всю длинную жизнь. *** Старая исхудавшая обувь скрипела. Едва подшитое пальто не грело, перчатки были разные. Мужчина шёл, обняв себя руками, еле передвигая ноги. Тёплый воздух, исходящий от человека, почти не был заметен. Уже не удивляясь этому, он едва улыбнулся, подняв глаза на сломанный газовый фонарь, погружаясь в воспоминания. *** -Саша! Ангел мой! - Пётр мило улыбнулся ребёнку, который впервые так осознанно видел зиму. Первый снег. Маленький Саша с восторгом наблюдал, как пушистые хлопья спускаются ему на руки. Сдувал их, со смехом чувствуя, как снежинки летят обратно. Почувствовав прилив сил, мальчик бегает по ещё едва покрывшему землю снегу. Он шёл всю ночь, но его все равно было недостаточно - успевал растаять. Навернув пару кругов, ребёнок возвращается к Петру, прыгая на месте. Мужчина заботливо завязывал шарфик, закрывая нос, улыбаясь. -Ну-ну. Холодно уже, простудишься. Скоро новый год, милый Саша. - Пётр смотрит вдаль, наблюдая за услившимся снегопадом. *** Вздрогнув, Александр чувствует, как на его щеку опускается тёплый снег. Нет-нет-нет. Не сейчас. Изо всех сил жмурясь, мужчина начинает считать: раз-снежинки опускается все чаще, мгновенно тая; два-перед глазами плывёт; три-веки становятся едва подъемными; четыре-где-то вдалеке слышится человек. Быстрые шаги. Пять... Шесть... Семь... Во... Мужчина падает. В руке одиноко болтается почти пустая вязанка с сомнительным видом мяса. Куплено совсем немного, на последние деньги. Как жаль, что Саша не успеет накормить животное, преданно ждущее его дома. Дома, где очень холодно. - Эй, парень! - Мужчина быстро подбегает, сразу же расталкивая Сашу. - Ты живой? Эй! Ответа не следует. Мужчина уже не верит, что может помочь. Такое случалось постоянно - идёшь за хлебом, продуктами. Видишь- человек падает. Идёшь дальше. Все знают, что если уже упал,то никогда уже не встанет. Уже не обращают внимания. Сейчас, на совершенно одинокой улице, в мужчине, конечно, взыграло не только желание помочь утопающему. Рынок. Совсем недалеко был рынок, с которого шёл парень. Рынок с мясом. Приложив руку к шее, мужчина с ужасом чувствует, что парень-то жив. Худой, едва ноги передвигает, но живой... Чувствуя, как бешено колотится сердце, мужчина понимает, что другого шанса у него не будет. Кажется, трупов много. Они везде. Буквально город стоит на этих мёртвых людях. Но возьми хоть одного-пойдут слухи. Если не родственник, то тем более. А сейчас, на безлюдной улице выпал такой шанс-упускать его мужчина не планировал. Притащить его начальству? Убьют. Сказано же-мёртвых. Свежих, но мёртвых. Убить его? Рука не поднимется. Оставить умереть? Тоже давило на совесть. Может, подождать? Вздохнув, мужчина трёт руки, согревая их. На самом деле, не очень-то и помогало, но что уж тут поделать. Смотрит на парнишку, обходит его со всех сторон. Молодой... Так похож на Гришку. Сына. Умер ещё в начале блокады. Пары месяцев не прожил. Был слабым. Все бегал в детстве, спрашивал постоянно: ''Пап, а если сделаю это, то умру?''. Мальчику в детстве поставили страшный диагноз- туберкулёз. Он запомнил, что может умереть, вот и спрашивал. Жена умерла, когда мальчику едва десять исполнилось, придавило станком на заводе. Мужчина очень тяжело переносил свое горе. Не пил,продолжал работать-держался. Лишь иногда ночью сидел на кровати и вспоминал. Познакомились они там же, с забавной историей, тезки друг-другу оказались. Василиий и Василия. Все шутили, шутили, вот и сдружились. Едва улыбнувшись, мужчина возвратился в свою реальность. А до чего он докатился сейчас? Стоит над телом паренька, ждёт когда он... Слово даже думать не хотелось. Он что, убийца? Это осознание давило. Давило ещё, что остались дети дома. Не его дети, конечно. Но почти родные. Как не хотелось, чтобы они как Гриша... Поморщившись, мужчина поздно почувствовал, как от слёз горят щёки. Как же он устал. Устал. Василий поднялся, махом скинув остатки слез, подходя к Трупу. Пощупав пульс, мужчина с облегчением подумал, что, наверное, паренёк не доживёт и до его дома. И правда, совсем как Гриша... Подхватив его на маленькие детские санки, Василий перевязывает ему ноги и руки, чтобы не волочились. Накрывает какой-то тряпицей, чтобы уж точно подозрений не вызвать. Тронувшись,чувствует, что и весит паренёк не много... Кажется, как его тройка днём. Как сядут в рядок, так и катай их... Что же ещё остаётся, когда делать в городе больше нечего? У детей были прикреплены ''светлячки'' на всякий случай. Василий же его снял, чтобы быть менее заметным. Идти было долго. Мелькали светлячки, хрустели сани, чёрные, едва видимые люди брели куда-то. Куда? Сами едва знали. Никто не обращал внимания на его Труп. Для многих это стало настолько привычной картиной, что увидеть живых людей днем казалось куда более удивительным, чем горы мёртвых тел. Шёл Василий медленно. Тянул специально, до последнего боялся, что парень не умрет сам. Шёл, катил сани. Знал, что возможно парень очухается, начнёт вырываться. И сам Василий прекрасно знал, что отпустит его. Не сможет повезти его на смерть. Пейзаж, казалось, не менялся. Но мужчину привлёк силуэт. Где-то вдалеке сидела девушка. Было слышно, как она плачет, вздыхая. Хотелось подойти, сказать:''Дура, замёрзнешь! Лей слезы хоть не у воды, да зимой ночью!''. Но играть в правильного человека не хотелось также. Чувствуя, как сводит лопатки, он решил подойти, чтобы потянуть время. Дать ей выговориться. Послать домой. Помочь с трупом... Склонилась девушка над такой же небольшой девчушкой. Видать, подруги. А может, и сестры?.. -Девушка! Вы что здесь плачете, хоть забрались бы куда... Мало погибших, что ли? Девушка лишь всхлипнула, роняя слезы на лицо покойницы. Держала она её голову у себя на коленях, все поглаживая уже засыпанную снегом шапку. Василий подошёл, развязав плотные тряпки со спины, скинув их на снег. -Садись. Девушка заглянула ему в лицо, помотав головой. Подняв брови, мужчина сел сам, но положил рядом еще тряпки. Может, одумается. -Тебя как звать? И... Её? -Меня Ева. Её-Соня. -Кем она тебе приходилась? -Подруга моя... С детства дружим.-Девушка снова захлебнулась слезами, сжимая пальто девочки в руках. - Знаете, она... Такой прекрасный человек. И умерла таким образом... Твари, подонки! Ненавижу их всех...-Девушка всхлипнула, крепко сжимая зубы. - Пошла сегодня с карточкой... Её избили. Как я поняла, она потеряла сознание и замёрзла... - Ева продолжала рыдать. - Да подавитесь вы к черту этими карточками! Стоит ли хоть сотня этих гребных карточек одной жизни?-Девушка опустила голову. Стало видно, что сидит она здесь уже порядочно. Лицо было бледным, губы почти белыми. А ведь сегодня мороз ударил. Самый сильный. -Слушай, Ева... Мне кажется, такого не должно стучаться в нашем сумасшедшем мире. Ни один человек не может причинять другим такую боль. Его близким... Мне очень жаль, что так случилось. Софья очень хорошая девочка, я вижу. Может, похороним твою подругу как человека и я отведу тебя в тепло?-Ева, как и предполагалось, замотала головой. -Я не хочу. Я умру тут с ней. Что толку, что вы отведете меня куда-то? Немцы убьют нас всех. Свои же не лучше. За эту зиму я потеряла всех, кого любила и знала. Соня, моя дорогая Соня... Сонечка была последней. Зачем мне жить? Для чего? Для этой страны, которой наплевать на всех? Для общества, которое не щадит своих? Для чего? - Ева поправляла пуговицы на пальто, будто пытаясь согреть покойную. Вздохнув, пыталась успокоиться. - А кто... Кто умер у вас? Вы так кристально спокойны, что уже создаёте впечатление маньяка-убийцы. -Почему спокоен? Да все просто, Ева. Я устал. Ева, я устал...- Василий, на удивление, сам решил доверить свои чувства. Как долго ему приходилось улыбаться при своих детях? Делать вид, что война закончится, а мама обязательно придёт домой, как раньше. Принесёт с собой что-нибудь вкусного, а сейчас... -Так кто у вас умер? -Мой сын. Гришка. -Ваш сын... Мне очень жаль... -Не надо. У вас свое горе над душой. -Сколько ему было? -Да твой ровесник, Ева. Пятнадцать. -Замерз? Или попал под обстрел? -Замерз... Знаешь, шёл домой... Болел постоянно. Болел туберкулёзом. Закашлялся да умер. В руке авоська была, с мандаринами. На новый год выдавали. Хотел младшим детям принести. Не успел. Девушка опустила голову, снова плача. -Мне так жаль... -А знаете. Ведь через час новый год. Захороним вашу подругу? - На Василия давила вся жизнь, весь город. Но одинокая девочка, скорбящая по подруге, приносила... Какое то успокоение. Давала осознание, что есть люди, которым ещё не наплевать. Есть ещё люди, которые чувствуют, страдают также, как он. -Нет. Я думаю, что все-таки я останусь здесь. Спасибо, что составили мне компанию, мне было так страшно. А сейчас кажется, что все не так важно. - девушка не перестала плакать, успокоившись лишь сейчас. -Сейчас так красиво светят звезды... За них умереть не жалко. - Девушка слабо улыбнулась, тихо раскачиваясь и напевая какую-то песенку про новый год. Закрыв глаза подруги перчаткой, чтобы не было так страшно, второй рукой она обнимала её за плечо, раскачивая с собой. Иногда Василию приходилось видеть подобное. Таким людям не помочь. Кажется, что они действительно не успокоются, пока не уснут навечно. Когда их жизненный путь не просто тернистая тропа, а река против течения, через которую нужно плыть. Девочка итак уже настрадалась. Нужно её оставить. Накрыв её напоследок плотной тканью, мужчина отправился. -Прощай, Ева. -До свидания. *** Сколько уже прошло времени? Черт его разберёт. Нигде не светил свет. Было иногда слышно, что люди тихо празднуют на какие-то остатки еды новый год. С теми, кто остался жив. Так начался сорок второй год. Василий знал, что одна одинокая девочка встретила этот год с последним дорогим ей человеком. Были ли у Сони родные?... Может, и Ева была её последним близким человеком. Везя санки, мужчина даже не смотрел на паренька. Уже подходя к рынку, мужчина задумался. Что ему скажут? Уже почти не соображая от холода, он развернулся и пошёл к заброшенным зданиям- чувствовал, что тело ещё не отяжелело, как у мёртвого. Там обычно и разделывали некоторые торговцы свой товар. Забравшись в пустое заброшенное здание, мужчина наконец почувствовал, что холод не режет руки хотя бы здесь. Буржуек, конечно, не было. Но ветер не драл лицо, и этого хватало. Хотя бы сейчас. Еле добравшись до третьего этажа, почти на деревянных ногах от усталости, мужчина, наконец, выдохнул. Немного расслабившись, Василий поднимает тело на стол. Прямо как в страшных книгах детства- все залито запекшей кровью. И также слизано голодными животными. Развязав руки и ноги, мужчина прикрепляет их к ножками стола. Он знает. Знает, что парень жив. Но не хочет признавать это. Заколоченное окно даёт мало света, но ночь сегодня необычно лунная. Настолько красивая, что не верится. Оставив Труп, мужчина подходит к окну, отодвигает доску на гвозде вниз. Где-то у луны светят две яркие звезды. Остальные звезды, будто со своим особым упоением наблюдают молча. Дают им сгореть. Вспыхнуть последний раз в жизни. Прижав руки к голове, мужчина рвет волосы. Что его ждёт за убийство? Расстрел. Что его ждёт, если погибнут его дети? Расстрел. Свой собственный. Спустившись к старому шкафчику, мужчина достаёт инструменты для разделки свиней. Где ему только не приходилось работать после смерти жены. О здании узнал случайно от своего нового начальства. Что им движило сейчас? Он уже сам не разбирал. Было жалко. Было больно. Страшно. Ужасно. Сдать начальству значило крест как на работнике. Живого связал и притащил. Притащить мяса хотя бы своим детям, или продать самолично значило, что он продолжит этим заниматься. Было два исхода, каждый не лучше другого. И в каждом случае лучше было вобще не существовать. Сесть, закрыть глаза и слиться с этим серым кровавым бетоном. Пытаясь хоть как-то заставить себя взять в руки нож, мужчина решил вылить гнев на ''товаре''. Зажмурив глаза и сжав зубы, отрубил все пути к отступлению, с хрустом сломав мясницким ножом шею. Все. Теперь он мертв. Точно... Даже не почувствовал. Не понял. Не понял же? Мужчина рыдал, пытаясь успокоиться. Выбежав в другую ''комнату''его вырвало, но было нечем. Вернувшись, Василий накинул на тело тряпки. Чтобы не видеть. В голову врезались слова девочки у Невы:''Стоят ли эти гребные карточки одной жизни?'' Ева была права. Не стоят. Никогда ничто не сможет заменить человеческую жизнь. Она была ужасно права, а Василий был ужасно лицемерен. Завязав вокруг рта более-менее чистые тряпки, чтобы не убегать постоянно, мужчина принялся резать. Разум успокоился. Он мертв. Он мертв! Что-то внутри ликовало, что он смог. Хотелось вырубиться прямо здесь, у стола с капающей свежей кровью. Хоть что-то было по-настоящему тёплое. Живое... Разрезая плоть, мужчина даже не понял, что совсем успокоился. Вспомнилась мать, которая разводила живность в его детстве. Были и куры, и коровы, и гуси. Даже свиньи. Вспоминалось, как строгий отец учил мальчика отрубить живому петуху голову. Чтобы приготовить ужин. Показать, на что он способен. Мальчик постоянно упирался, рыдал, истерил. Он не убил ни одно животное в своей жизни. Так что, отец был прав? Сейчас вместо худых рук виделись едва оперившееся крылья, мягкие и белые. Сознание играло с ним, неспавшим которые сутки. Чистые крылья. Разрезая, мужчина чувствовал, как они становятся ало-красными. Каждое перо окрашивалось, кровь заливалась в опенрение, капала вниз... Вновь в лицо ярко светило летнее солнце. Отец стоял рядом, прямо за спиной. Мать в ужасе застыла на пороге, в немом страхе зажав руками рот. Резанув по ногам, Василий чувствовал, как мясницкий нож упирался в кости. При всем желании он бы их не разрубил, да и не зачем было. Тело ещё было тёплым, когда Василий коснулся ножом живота. Раздевать он Труп не стал. Резал так-нож брал. Скинул только верхнюю одежду. Пырнув, мужчина будто слышал, как отец хвалит его. Даже в его воображении это происходило впервые. Руки дрожали. И только бог знает, как Василий боялся увидеть своего сына здесь, под этими тряпками. Где-то трещала картина лета, сменяясь осенью, когда раскулачили. Для родителей это значило почти смерть. Единственную спрятанную курицу они затащили на чердак-едва успели. Остальных всех увезли. Мать сидела за столом, плача, отец хмуро смотрел на пол. Единственная курица сдохла от тоски этой же ночью. Занимался рассвет, когда Василий, наконец, смог разобраться с трупом. Вся одежда, руки, пол - все было в крови. Голову мужчина убрал на чердак. Осознал все снова. Рыдал. Что делать в таком виде он не представлял. Кровь отстирается. А как смыть со своей души убийство, Василий не знал. Кости отнёс на верх. Может, найдут какие-то любопытные дети. Или животные. Кто-нибудь станет свидетелем этой жестокости. Завернув мясо в тряпичные сумки, мужчина отнёс его на работу. Не спросили, откуда. Приняли, свежее - продаём. Выручка была очень хорошей, чтобы наконец, прийти к детям. С ними всегда сидела одинокая старая соседка, рассказывала сказки на ночь. Ей самой было скучно и даже страшно находиться одной в квартире- весёлые, даже несмотря на тяжёлую ситуацию в стране дети, заставляли улыбаться. Купив еду и необходимую одежду на выручку, мужчина вернулся. Как обрадовались дети-это надо было видеть. Не еде, а живому отцу. Вернувшемся спустя пару дней после ухода. Соседка подозревала, где он работает, но не лезла не в свое дело. Куда ей там- доказательств не было... Да и Василий был хорошим. Не хотелось его обижать лишней осторожностью. Антонина Павловна замечала, что мужчина подавлен последнее время. Сидел молча, почти ни с кем не говорил. Глаза будто потускнели ещё сильнее, хотя казалось бы, куда там. Дети, чувствуя что происходит что-то странное с отцом, почти не лезли к нему, только сидели у Антонины, греясь. Младшей дочке Василия женщина очень любила делать два пушистых хвостика, которые не подходили под шапку. Но, кажется, девочку это не волновало-она обнимала соседку, постоянно спала. Остальные сидели по её бокам, иногда наблюдая как она перевязывает один и тот же шарф, затем снова распускает и вяжет. Вязала она его из последнего мотка ниток, которые у нее оставались. Раньше это было её любимым занятием, сидеть у радио и вязать- но сейчас её увлечение было почти невозможным. Вот и делала одно и тоже, из раза в раз. Когда надоедало, начинала читать - книги не хотела сжигать, даже когда не было возможности согреться и буржуйка уже не грела. Вся её квартира была заставлена запрещенными и редкими изданиями, их и приходилось читать детям. Те, слыша что-то новое, и зачастую непонятное, оживали, с интересом вслушиваясь в голос Антонины. Василий иногда крал её книги, делая простые самокрутки. Курение успокаивало. Не было важно, чем именно приходилось затягиваться. Главное выкурить. Сейчас он делал также, выслушивая ворчание Антонины. Но было уже не до неё. Не до ''Шведской спички'' Чехова в руках. В голове было так много мыслей, но также было слишком пусто. Хотелось прийти на место с ним. С Трупом. Узнать, что с костями. Нашли ли их оставшиеся животные? Или даже люди? Или все также... Выкурив пару страниц, мужчина поднялся, все решив. Деньги, все что было, он выложил в старый шкафчик, подходя к Антонине Павловне. Обняв детей, прощаясь с Антониной, Василий думал, что возможно уже никогда не вернётся. *** Снег валил постоянно. Падал на ресницы, таял, замерзал. Рваный шарф весь побелел, как и брови. Но казалось, что одиноко бредущий мужчина, с авоськой в руках, совсем не замерз. Шапка была снята, куртка на распашку. Шарф метался на ветру как белый флаг поражения, еле держась на тонкой шее. В авоське, на удивление, были мандарины. В руках- нож, который был подарен отцом в новый год. Резной, очень красивый. Настолько, что Василий не пользовался им все годы. Не продавал. Сохранил. Серое здание встречало диким завыванием ветра сквозь пролеты. Старые двери скрипели. Ставней не было. У старого подъезда сидел серый кот, присыпанный снегом. Дернув ушком, сбрасывая с себя снег, он сел обратно, будто выжидая что-то. Мужчина, тронутый такой картиной, с жалостью посмотрел на кота, не смея его трогать. Снег усилился. Поднимаясь, Василий чувствовал, как постепенно ноги становятся ватными. Как тогда. В точности как тогда. В здании было ещё холоднее, чем на улице, мужчину потряхивало. Стук его обуви разлетался эхом по площадке. Поднявшись на последний этаж, мужчина направился на чердак. Руки ослабевали, он сделал пару заходов, чтобы подняться вверх. Выдохнув, мужчина пытался разглядеть в темноте голову. Проходя мимо места, куда она была положена, мужчина заметил кровь. Но черепа не было. Нигде. Даже его осколков. Спускаясь обратно, Василий зашёл в зону для товара. Вроде было все также. Тот же стол, та же комната. Все на месте. Скорее всего, сюда не приходили продавцы после того случая. Вдруг мужчина услышал шорох. Почувствовав панику, он хватается за нож, заходя в соседнюю комнату. Резко влетая в неё, Василий видит... Кота. Серого, с голубыми глазами. Кот смотрит на него, он - на кота. -Как же я испугался... - Мужчина бормочет, передыхая. -Нева! Куда ты выскочил, повсюду тебя ищу! У Василия замирает сердце. Пропускает удар. Он оглядывается и видит убитого им парнишку. Глаза широко раскрываются и мужчина отлетает назад. -Ты... - резко вдыхая, мужчина смотрит с ужасом. Опять галлюцинации? -Я. - Саша осматривает рваную одежду,с недовольством хмурясь. Выдохнув, продолжает- Гражданин, будьте в следующий раз аккуратнее. Ещё полгода будет задувать шею от ваших действий. Время сейчас итак не лёгкое, кто заработает на корм этому коту? - Саша кивает на кошку, ласково бьющееся головой о его ноги. Для Александра ситуация не разовая. Такое уже было, и наверное винить свой город он в этом не мог. Такое случалось, но ужасно отражалось на его здоровье. Голова болела постоянно. Иногда падал в обмороки прямо на улице. Что уж говорить, что приятного в своём убийстве было мало. Василий стоял молча, открыв широко глаза. Он замерз и умер? Потерял сознание? Этот парень... Он точно тот самый... Чувствуя как паника заполняет все его существо, мужчина сжимал в руках нож, пытаясь успокоиться. Над ним точно шутит больное воображение. Это все не правда, нереально... Сейчас он успокоится и все пройдёт... В глазах темнеет и мужчина с грохотом падает на ледяной пол. Александр наблюдает пару секунд молча, не удивляясь реакции. Обходит его со всех сторон, щупает пульс. Видя, что мужчина крепкий, выживет, решает уйти. Находит какие-то тряпки, укрывает его, садит кошку на живот, чтобы грела. Собирает мандарины, рассыпавшиеся по полу. Подождав какое-то время, и подумав, что мужчина точно проснётся, ведь в здании не настолько холодно, чтобы умереть от обморожения, уходит. Кутаясь теперь в уже рваное пальто, Александр оглядывается, плетясь в сторону дома. Нева останется на какое-то время там, дальше пойдёт за хозяином. В голове было пусто, болело все тело, которое едва зажило. В шею действительно задувало, мужчина едва слышно усмехнулся, вспоминив диалог с его убийцей. На дворе снова была абсолютная ночь, снова светили звезды. Было ужасно холодно, но Александр держался. Идя в сторону дома, уже думалось, что возможно, это когда-нибудь закончится. Когда-нибудь люди перестанут друг-друга убивать, причинять бессмысленную боль... Думалось, почему он не обратился в милицию? Наверное, не было смысла. Александр знал, что такой человек, как его убийца, не пошёл на убийство просто так. Сам он был исхудавшим, будто не ел всю свою жизнь. Глаза были настолько пустые и стеклянные, испуганные, что город-блокадник все понял сразу. Он старался, чтобы не умер кто-то близкий ему. Осуждать он не мог, лишь надеяться, что мужчина уже настолько испугался, что никогда не убьёт человека. Хотя постепенно эмпатия притуплялась ко всему:к людям, животным, себе. К миру. Вздохнув, мужчина глянул в сторону Невы. У берега виднелась небольшая снежная горка. Сжав зубы, Александр двинулся дальше, чуть не прикусив язык. *** В нос ударил резкий запах кошачьей шерсти, на которую у Василия была аллергия. Чихнув, мужчина открыл глаза, увидев перед собой уже уходящего кота. На тряпке, укрывавшей его, было много серой светлой шерсти. Поднявшись, мужчина выглянул в окно, видя снова прежнюю картину с звездами. Снег уже не валил, открывался вид на чистое небо, мужчина впервые в жизни почувствовал себя свободным. Живым. Вспомнив, что произошло в этой комнате пару часов назад, мужчина с грохотом сорвал деревянные доски, приколоченные к окнам. Сев на карниз, он увидел, как в ясной ночи стоит Василиса. Женщина ему ласково махала рукой, другой придерживая взрослого сына за плечо. Недалеко стояли мать с отцом, молча наблюдая. Нащупав в кармане нож, мужчина прижал его к груди, закрыв глаза. Вспоминая, что у него есть дети, старая знакомая соседка, мужчина решил вылезти с карниза. Хватаясь за внутреннюю часть дома, ногти лишь зашкрябали по холодному бетону. Мужчина отчаянно пытался ухватиться, но не смог, сорвавшись. Последнее, что мужчина видел-яркие звезды на небе. Последнее, что слышал-оглущающая тишина. Не завывал ветер. Не падал снег. Василиса не бегала рядом, беспокоясь. Не светило ярко солнце летом. Ничего. Пустота.