***

I'll stamp out any memory that's good I'll make you feel like any hostage should I'll torture you and neuter you And say that I hate all you do And when I'm done, you'll wish that you were dead Fight for Me — AlicebanD ***       — Сядь, дитя моё, — ещё раз повторил Амадео, уже с большим нажимом, но с той же вежливой интонацией.       Чезаре метнул раздраженный взгляд от говорящего на стул и обратно, и отрицательно мотнул головой, с облегчением отмечая, что мгновенного желания подчиниться нет. Следом пришла привычная мысль, что даже за эту маленькую дерзость придёт расплата, но он отбросил её. Амадео больше не имеет над ним такой власти, как когда-то, и больше Чезаре не позволит обращаться с собой, как с игрушкой. Да и любимых инструментов у Амадео с собой скорее всего нет, не стал же он тащить свой набор палача-любителя через полмира. А без цепей Чезаре теперь вряд ли удержишь. Впервые за много лет он чувствовал, что готов дать отпор. Прекрасно осознавая, что ему все равно не победить, но он будет бороться до конца.       Чезаре остался стоять, прямой и напряженный, словно загнанный в угол зверь. Выдерживать взгляд серых глаз Амадео было трудно, но несмотря на бурю эмоций, бушевавших внутри, он пока справлялся.       — Хватит зря сотрясать воздух. Что тебе нужно от меня, зачем ты все это устроил? — Чезаре обвел рукой комнату и сидевшего за столом Сальваторе. Тот наблюдал за происходящим с легкой полуулыбкой.       Амадео наигранно вздохнул, всем своим видом выражая снисходительную покорность. Словно бы отец, готовый играть по правилам избалованного ребенка, лишь бы тот не разразился новой истерикой.       — Я надеялся, что твоя «прогулка» не затянется так надолго. Но ты приложил так много усилий, чтобы скрыться от меня. Почти удачно, должен отметить. Хвалю. Но пора заканчивать, не находишь? Ты еще не завершил обучение, сын мой, тебе еще столько предстоит узнать. Вернись ко мне, Чезаре.       О, этот завораживающий, увещевающий тон. Полный понимания и обещаний. Чезаре слишком хорошо знал, что кроется за ним.       — Ты знаешь, каким будет мой ответ. Не вижу причин его озвучивать. Амадео слегка улыбается.       — Сальваторе рассказал мне о последних твоих приключениях здесь. В них было мало приятного, не находишь? Быть мальчиком на побегушках у местных кланов, платить кровавую дань, расхлебывать проблемы Шабаша, чтобы вместо благодарности получить автоматную очередь в живот? Неужели твоя мнимая «свобода» стоит того, дитя? Неужели это все лучше, чем один-единственный раз в жизни признать, что ты был не прав, что ты ошибся, и просто вернуть все на круги своя? — Амадео делает шаг вперед, сокращая дистанцию между ними.       Чезаре давит в себе желание отступить назад. Вместо этого он окатывает сира взглядом, полным такой ненависти и презрения, что, кажется, действует даже на Амадео, заставляя его остановиться.       — Что ж, если тебе все-таки нужно услышать, как я это скажу, чтобы наконец осознать — будь по твоему. — Чезаре прочищает горло. — Любая боль, любое неудобство, любой позор который мне пришлось пережить за эти три месяца и вполовину не так страшны, как-то, что причинял мне ты! — он повышает голос. — Я никогда, слышишь, никогда не вернусь к тебе, не признаю твою власть над собой. Потому что нет у тебя никакой власти       Чезаре собирается продолжить свою тираду, когда вдруг улавливает в глазах сира нечто. Он научился различать эту незаметную перемену, легкое сужение зрачков, взгляд, смотрящий слишком глубоко внутрь, пробирающийся под кожу. План Амадео прост и понятен, мастерство подчинять волю других с помощью своих сверхъестественных способностей он отточил в совершенстве. Чезаре слишком часто приходилось испытывать всю беспощадную мощь контроля разума. Амадео прекрасно умел ломать волю, не пачкая собственные руки. Чезаре разорвал зрительный контакт, признавая поражение в игре в гляделки, которую сам же и устроил.       — Грязно играете, Святой Отец. Что вы, что ваша цепная собачка. — процедил он сквозь сжатые зубы, мотнув головой в сторону Сальваторе, вспоминая его недавнюю попытку провернуть с Чезаре то же самое.       Амадео фыркнул:       — Цепная собачка, как грубо. Разве таким манерам я учил тебя? — и снова этот снисходительно-усталый тон! Чезаре почувствовал, что звереет. Сохранять холодную голову рядом с Амадео было решительно невозможно, сколько бы не вбивал он в своего отпрыска важность самоконтроля.       Все так же не отводя взгляда от стены, Чезаре глухо прорычал: — Да засунь себе свои манеры в…       Не давая договорить, Амадео делает шаг к Чезаре. Тот не отступает, хотя перебороть этот почти инстинктивный порыв удаётся исключительно на одном яростном адреналине. Стальная хватка смыкается на подбородке Чезаре и Амадео на силу разворачивает его лицом к себе. Чезаре хватается за запястье удерживающей его руки, силясь оторвать ее от себя, и, все ещё избегая подавляющего волю взгляда, предпринимает последнюю из оставшихся опций — закрывает глаза. Амадео тихо цокает языком.       — Мальчишка…       Рука с подбородка исчезает, но ухо вдруг выкручивает резкой болью. Чезаре чувствует, как Амадео с силой усаживает его на стул, не выпуская ухо, к которому немедленно устремилась вся та немногочисленная кровь, что находилась в теле. Хорошо, что туда, а не к щекам. Если бы не мертвое тело, Чезаре наверняка был бы сейчас пунцовей некуда.       Такой унизительный детский жест, при том весьма болезненный! Так поступали только учителя в начальных классах католической школы, которую посещал Чезаре. В прочем, от Амадео, с его извращенной любовью к религии и заботливо выстроенным образом Святого Отца, это выглядело весьма органично.       Боль, стыд и ярость мешаются в сознании Чезаре, и он совершенно теряет контроль. На язвительность, спокойный тон, даже на то, чтобы держать спину прямо, сил просто не остается. Последние их остатки он вкладывает в крик, не заботясь о том, как выглядит и что говорит.       — Будь ты проклят, выродок! Я не могу дождаться момента, когда наконец смогу разодрать грудную клетку, вырвать твое черное сердце и сожрать его! От твоего тела не останется даже праха, о тебе никто никогда не вспомнит! Я уничтожу все, что ты создал, я сотру твоё имя со страниц истории! Все, что тебе уготовано — забвение, и ты примешь его из МОИХ рук!       Левую щеку обжигает пощёчина. Чезаре сжимается на стуле ещё сильнее. Рука Амадео снова резко хватает его за подбородок, склоняясь к лицу почти вплотную. Его серые глаза сталкиваются с темно-карими глазами Чезаре, который не отводит взгляд на этот раз. В них нет покорности. Страх — да. Этого человека нельзя не бояться. Но куда больше в этих глазах ненависти. Искренней, первобытной ярости, накопленной за долгие годы.       Амадео такие взгляды не любит.       — Мне ничего не стоит притащить тебя обратно в Италию. В ошейнике и на поводке, если потребуется. — вкрадчиво шепчет он, — Ничего не стоит посадить тебя на цепь в этом доме, пока я разбираюсь с делами, и навещать тебя время от времени, чтобы напомнить тебе о твоём месте. Или, скажем, перепоручить это Сальваторе. Он рассказывал, что вам, кажется, удалось найти точки соприкосновения. — Страшная улыбка искажает красивое лицо Амадео.       Чезаре вздрагивает, невольно переводя взгляд на все так же сидящего за столом свидетеля этой сцены. Тот сидит, сложив руки в замок и внимательно следя за происходящим. Выражение лица его нечитаемо, но Чезаре не тешит себя надеждами, что друг его сира не упивается сейчас сполна этим представлением.       Чезаре резко дёргается назад, пытаясь освободиться из стальных пальцев сира, но только нарывается на ещё одну пощёчину. Жёсткая рука сжимает волосы на затылке, тянет вниз, заставляя запрокинуть голову. Чезаре смотрит не моргая, не отводя взгляд от лица мучителя, хотя и осознает, как жалко сейчас выглядит. В уголках глаз начинают скапливаться кровавые капельки непроизвольных слез, щеки пылают от пощёчин и унижения, а вбитый в него за десять лет страх постепенно вытесняет все прочие чувства.       Амадео продолжает:       — Но я ведь еще не сделал этого, Чезаре. Потому что я не тот монстр, которым ты меня видишь. — В тон сира возвращается мягкость, но это мягкость овечьей шкуры, надетой на волка. Особенно в сочетании с грубой хваткой на затылке. — Я продолжаю взывать к голосу разума. Чезаре, прошу. Ты ведь знаешь, тебе никогда не достичь высот, о которых ты грезишь, без меня.       Чезаре знает. Чезаре чувствует себя невероятно жалким. Словно и не было тех нескольких месяцев свободы, практически триумфа, от осознания того, что ему действительно удалось вырваться из цепких когтей Отца, перехитрить его, исчезнуть. Сейчас этого всего словно бы не существовало. Он снова превратился в испуганного мальчишку, жалкое подобие самого себя, боящегося отцовской руки. Из последних остатков бунтарства, Чезаре тихо шепчет что-то, почти не размыкая губ.       — Лучше смерть.       Рука на затылке резко тянет назад, и Амадео снова склоняется к его лицу:       — Ты что-то сказал? Громче, сын мой, я не слышу.       Чезаре не находит в себе сил посмотреть ему в глаза, но упрямо повышает голос: — Я лучше сдохну, чем позволю этому случиться! Даже самая страшная смерть лучше, чем жизнь в качестве твоей марионетки!       В глазах Амадео отчетливо читается разочарование. Он тихо вздыхает.       — Чтож, похоже, слова на тебя не действуют. Видимо придется вернуться к более привычным тебе методам, дитя.       Рука отпускает волосы, но лишь ради того чтобы снова с силой сжаться на ухе, резко дергая вверх, понуждая Чезаре подняться на ноги. После чего Амадео буквально швыряет его грудью на стол, за которым сидит Сальваторе.       — Нет!       Чезаре вскрикивает одновременно из-за болезненного удара и от осознания, ЧТО собрался делать Амадео. Он пытается подняться в вертикальное положение, но тут же чувствует, как вокруг поясницы смыкает объятие теневое щупальце, намертво пригвождая его к столу. Ну да, зачем мастеру Обливиона цепи и наручники, разве что для антуража. Все. Этот бой он проиграл. Чезаре больше не пытается вырваться, только прижимается лбом к холодной поверхности стола. «Нет.» Не дёргается даже тогда, когда слышит звук расстегиваемой пряжки собственного ремня, вжиканье ширинки. «Не надо.» И когда пальцы Амадео тянут вниз брюки вместе с бельём, оголяя ягодицы. «Пожалуйста, только не это.»       Чезаре с силой закусывает губу, не позволяя мольбам сорваться с языка. Нельзя. Нельзя, потому что он клялся себе, что больше никогда не станет молить его. Ни о пощаде, ни о прощении. Нельзя, потому что они не одни, а Чезаре уже сполна опозорился перед Сальваторе сегодня. А ещё нельзя потому, что, как бы не упивался Амадео криками и униженными мольбам Чезаре, за них он всегда наказывал строже. Бывали случаи, когда Амадео продолжал пороть Чезаре, пока он не срывал голос, и уже физически не мог ни просить, ни кричать. Чезаре невольно вздрагивает, перенесясь в воспоминания о тех днях. Кровавые рубцы заживали к следующей ночи, но фантомная боль от пытки преследовала ещё долго. Привилегию терять сознание от боли Чезаре утратил в обмен на вампирскую возможность в краткие сроки излечивать себя от самых серьёзных травм, но ощущать их до последнего разорванного капилляра он никогда не переставал.       Из воспоминаний вырывает щелчок сложенного петлёй ремня, раздавшийся из-за спины. Отец всегда тонко ощущал, когда его птенец начинал ускользать из хватки реальности. И всегда знал, как вернуть его обратно.       — Сын мой, зачем же ты делаешь это со мной? — на столь искреннюю интонацию отеческой горечи и разочарования мог бы повестись любой другой, но Чезаре слишком хорошо знал Амадео. — Я ведь не хочу этого делать. — Ложь. — Почему ты просто не одумаешься? Я прошу тебя в последний раз — вернись ко мне. Не заставляй меня идти на крайние меры.       Чезаре горько усмехается:       — Ты пойдёшь на них в любом случае. Брось, Амадео, я ведь знаю тебя больше десяти лет. Соглашусь я сейчас или нет — не имеет значения, ты все равно сделаешь это здесь и сейчас. А потом завтра, — и продолжает, припоминая ранее сказанную сиром угрозу, — Снова и снова, когда найдёшь время в своём плотном расписании, будешь напоминать мне о моем месте. А может, доверишь это Сальваторе, мы ведь так хорошо с ним поладили. Так что просто заткнись и начинай! — и Чезаре снова стиснул зубы, приготовившись к первому удару.       Внезапно, сверху раздался тихий смешок Сальваторе, который все так же сидел столом, над которым склонился Чезаре.       — Да, Амадео, теперь я вижу, что он и правда твой отпрыск. Безумно похож на тебя в юности. В нем определённо есть потенциал.       Амадео хмыкнул, отступая на шаг и занося руку с ремнем.       — Осталось вбить в него осознание, что этот потенциал нужно направить в верное русло. — с этими словами ремень обрушился на ягодицы Чезаре в первый раз.       Удар прошил болью, отдавшейся во всем теле. Амадео редко когда разменивался на разогрев, ему не было нужды соизмерять силу или хоть как-то жалеть наказуемого. От этого терялся бы весь смысл наказания, как полагал он. Чезаре напрягся всем телом, но удержался от вскрика. Не кричать. Не просить. Пусть все это закончится быстро. Пусть ему скоро надоест.       Надежды на это особо не было. Рядом с Амадео вообще не было места надежде. Чезаре осознавал, сколько всего наговорил за этот вечер, и сколько сделал за последние несколько месяцев. Нет, Амадео ни за что не спустит ему это просто так.       Последующие удары подтверждали невесёлые мысли Чезаре. Тело содрогалось, когда ремень обрушивался на него, оставляя длинные темно-красные полосы. Кожа ягодиц полыхала, но из горла наказуемого доносились только едва слышные хрипы. Молчать, только бы молчать. Не было никакого желания затягивать это представление до утра. С Амадео станется — когда дело касалось «воспитания», он не ведал ни усталости, ни снисхождения. Резкий удар по низу ягодиц. Еще два — по бедрам, сразу же налившиеся багровым цветом. Пришлось закусить кулак, чтобы не дать жалкому глухому стону прозвучать. Свист, удар. Свист, удар. Господи, как же громко. Еще один тихий стон. Ремень отпечатывался на коже все злее и болезненней, и Чезаре даже думать не хотел, во что превратился его зад уже сейчас.       Бывало и хуже, конечно. Всегда могло быть хуже. Трости, хлысты с металлической сердцевиной, длинные тяжелые кнуты. Бейсбольная бита. Иногда Амадео был очень зол. Иногда он предпочитал сделать так, чтобы Чезаре не был в состоянии передвигаться несколько дней, и только и мог, что тратить витэ на залечивание ран. «Так ты доставляешь меньше хлопот. Может хоть это научит тебя думать о последствиях.» Он отчитывал его как ребенка, словно бы еше мгновение назад не ломал ему кости собственной рукой. А потом приходил на следующий день, как ни в чем не бывало. Позволял кормиться от своих гулей. Поил своей кровью. Последнее Чезаре ненавидел сильнее всего, но голод и боль ломали любое сопротивление в те моменты, и он покорно пил. И Амадео становился мягче. Гладил его по волосам, нежно стирал кровавые дорожки слез. Целовал в лоб и отвечал на вопросы. Учил или рассказывал легенды далеких веков.       Амадео словно снова почувствовал, что ученик провалился куда-то слишком глубоко. Кожаная полоска перестала рассекать воздух. Чезаре содрогнулся, когда мертвенно холодная рука коснулась израненных ягодиц. Прикосновение было почти ласковым, и потому чувство унижения вспыхнуло внутри с новой силой.       — Почему мы каждый раз должны возвращаться к этому, дитя? Почему ты просто не можешь подчиняться простейшим приказам, почему не можешь хоть раз в жизни промолчать? — Амадео с силой сжал ягодицу Чезаре, вызывая новую волну боли. — Кстати о молчании. Мой сын позволил себе дерзить и в твою сторону, Сальваторе. Я не буду возражать, если ты тоже преподашь ему урок. — Над головой Чезаре звякнула пряжка, когда Амадео протянул другу сложенный вдвое ремень. Втянув голову в плечи, Чезаре мысленно застонал. Нет, пожалуйста. Только не ты. Пожалуйста, пусть это все закончится. Пожалуйста.       Пожалуйста.       Несколько кровавых слезинок упало на столешницу.       — Благодарю за предложение, но я, пожалуй, откажусь. — словно прочитав мысли Чезаре, задумчиво протянул Сальваторе. — Не хочу прерывать твое веселье, то есть, прости, «воспитательный процесс», но у нас разве не было планов на сегодняшнюю ночь?       Амадео нехорошо усмехнулся, откидывая ремень на стол рядом со вздрогнувшим Чезаре.       — Думаешь, он оценит твое заступничество? Не особо надейся, он на редкость упрямый ребенок. Из тех, на кого бесполезно воздействовать пряниками. Только кнутом.       — Я заметил. — Показалось, или в голосе Сальваторе скользнул сарказм? — Меня куда меньше беспокоит он, и куда больше — наш график. Чем больше дней я провожу вдали от родины, тем нервозней становлюсь. И не только я, Амадео. Заканчивай здесь и поехали.       Повисло молчание. Амадео буравил Сальваторе долгим изучающим взглядом, но в конце концов заставил щупальце раствориться в теневой дымке. Чезаре сразу же вскочил, с шипением подтягивая штаны. Только после этого осмелился поднять глаза на сира. Амадео раздраженно цыкнул, не найдя во взгляде птенца даже намека на смирение.       — Пошел прочь.       Выражение лица Чезаре сменилось на искреннее удивление и недоверие. Амадео ответил на неозвученный вопрос:       — Как я уже сказал, мне ничего не стоит запереть тебя здесь. Но гораздо интересней мне будет посмотреть, как скоро до тебя дойдет, что этот мир сотрет тебя в порошок при первой же возможности. У тебя нет иных вариантов, кроме как вернуться ко мне или сдохнуть. И лучше бы тебе осознать это рано, чем поздно. И когда ты приползешь ко мне, рыдая и униженно моля тебя простить — будь уверен, я прощу. Господь учит нас прощению и любви к ближнему своему. Надеюсь, однажды мне удастся вложить в тебя эти добродетели. А теперь убирайся. — Голос лязгнул сталью на последней фразе.       Третий раз повторять не потребовалось. Чезаре стремительно вылетел за дверь, практически переходя на бег, не обращая внимания на саднящие ягодицы. Амадео взял в руки ремень, так и оставшийся лежать на столе. Повертел, оценивая качество кожи и добротность работы. Попустил через кулак. После чего свернул в аккуратную спираль и с усмешкой протянул Сальваторе.       — Вернешь мальчишке при встрече. Грешно это — разбрасываться такими хорошими вещами.