***

1941 Франция, Дижон, Пансион Благородных Девиц       — Девочки, приготовились! — на мадам Шокри́, учительнице по Высшему Разуму, лётный шлем из хромовой кожи.       — Какой кошмар! — вздыхает Фату́, раздувая щёки. — Она и спит в нём?       — Ты не понимаешь, — шепчет Жозефина. — У Шокри любовь. Её фаворит — лётчик, летает на самолёте. Прилетал три дня назад, подарил шлем. Улетел обратно.       — Куда? — Фату крайне удивлена.       — Куда-куда? На войну!       — Приготовились! — повторяет мадам Шокри и опускает на глаза очки. — Полетели!       — Боже, — Фату прикладывает руку к груди, — надеюсь, мой фаворит не моряк. Я не умею плавать.       — Будешь плавать на подлодке. На подлодку берут тех, кто не умеет плавать, — смеётся Клоти́льд. От смеха трясутся чёрные кудри.       — Я не думаю, — шепчет Жозефина.       — Ага, подлодка потонет, и я не всплыву.       — А тебе говорили, надо меньше есть, Фату, — Клотильд хлопает себя по щекам.       Фату — 8 лет, Клотильд — 7, мне и Жозефине по 9. Мы называем себя «Дижонскими ведьмами». С фантазией у нас туговато.       Мечтаю ли я о любви в 9 лет? Какая любовь, о чём вы! Маленьким девочкам-ведьмам старые ведьмы твердят с раннего возраста о фаворитах — чтобы мы привыкали. Или принимали нелёгкую судьбу. Что в ней такого нелёгкого — я не понимаю. Подумаешь, видишь мальчика на звёздах, с которым соединишь жизнь. Вдруг это не так плохо?       Кто мне нравится? Какие мальчики? Наверное, с тёмными волосами. Наверное, высокие и худые. Глаза — не засматриваюсь туда. В пансионе много мальчиков-дворецких и взрослых дворецких. Не знаю, мой дворецкий Бéнуа красивый или нет. Знаю, что Бенуа — левша. Он мне, как брат. Старший, всего на годик.       — Я пролетела, — Фату возвращается со звёзд. — Ничего не вижу.       — Нет, — не расстраивается Жозефина. — Фаворит не объявился. Глупая астрономия.       — А кого нужно смотреть? Звёзды? Их много. Какую именно? — маленькая Клотильд не видит будущее.       Звёзды показывают мне взрослого мужчину. Он привязан к деревянному столбу. Я хорошо вижу его и окружение. Песок. Камушки. Ровная земля без травы. Белая рваная рубашка, чёрные брюки и сапоги. Темноволосый. Не понимаю, высокий или нет — он наклонён слегка. Карие, очень карие глаза. Он такой некрасивый. Волосы короткие и волнистые, нос большой, уши огромные, глаза как будто выпученные. Зачем мне это показывают? Это не будущее, а прошлое. Люди в странных одеждах и шапочках. Крик. Привязанный истошно кричит не на французском. Грубый голос. Он плюётся и пытается освободиться от верёвок. Не получается, в него бросают камни. В голову, в тело. Кровь течёт из виска. Нос разбит. Его отвязывают от столба. Камни летят быстрее. Он не двигается. Люди продолжают кидать в него камни — кидать в мёртвого человека.       Я возвращаюсь в реальность.       — Кто-о-о? — протягивает Фату, смотрит на меня поверх очков с толстыми линзами.       — Н-никто. В небе только звёзды.       В 9 лет я впервые увидела своего фаворита. Нас предупреждали, что фаворит появляется постепенно, чаще размыто на первых порах. Он раскрывает очертания с годами. Даёт рассмотреть лицо, заглянуть в глаза, понаблюдать за его жизнью. Никому фаворит не является мгновенно. В 9 лет я впервые чётко увидела своего фаворита. Почему не мальчик? Почему взрослый мужчина? Как мёртвый может быть моим фаворитом? 1942       Знакомство ведьм и дворецких с Советом проходит на словах. Достаточно трёх портретов. Пансион собирается в центральном зале. Рядом со мной Бенуа в синем галстуке.       «Хотела бы я себе такого», — говорит мысленно Фату, рассматривая Бенуа.       У Фату нет дворецкого. Её дворецкий умер — упал с мраморной лестницы семь лет назад. Их сердца не успели забиться одним ударом.       Нам говорят, что Совета необходимо бояться. Нам представляют мадам Хорхóлле, мадам Дармóн и господина Габи́на. Они пережили салемскую расправу 17-о века. Они сжигают на костре ведьм и дворецких, нарушивших принятые законы. Я смотрю на портрет господина Габина, и мне хочется плакать. Я узнаю его по некрасивым чертам лица, по уродливой коже — следствие ударов камнями. Я смотрю на портрет своего фаворита и еле сдерживаю слёзы. Почему изувер? 1944       Кулинария — моё призвание, моя отрада, моё счастье. Меня не интересуют астрономия, Выход из тела, Пирокинез, Левитация и остальные искусства. Дайте мне продукты и специи — я покажу вам настоящую магию.       Я не лучшая ученица пансиона, зато прилежная. Всегда надеваю фартук, никогда не пачкаю форму, прячу волосы под платок. Я мечтаю о чёрном кофе с молоком и бриоши с джемом, но мои сладкие мечты меркнут с его появлением на кухне.       Старый потёртый костюм в тонкую вертикальную полоску. Пиджак, жилетка, брюки, сапоги, белая рубашка с круглым воротничком. Сигара торчит из нагрудного кармана. Не причёсан. Помятый. Сидит за столом нога на ногу. В пансион нагрянул Совет? Без предупреждения. Он прикладывает палец к полным губам, требует от меня молчания. Это не Совет пожаловал в Пансион Благородных Девиц. Это фаворит явился по мою душу.       Он сверлит меня взглядом, пока я варю кофе. Масло течёт по разрезанной бриоши от его взгляда. Он молчалив и сосредоточен, а у меня руки трясутся.       На кухню заходит Бенуа.       — Я тебе машу из сада, а ты не здороваешься, — он обнимает меня. — Доброе утро.       — Привет, — не осмеливаюсь поцеловать его в щёчку. Фаворит наблюдает за нами.       — Всё хорошо? У тебя сердце бешено стучит, — Бенуа прослеживает мой взгляд. — На кого ты смотришь? На пустой стул?       Я мечтаю о будущем с Бенуа. Мы живём за городом, в маленьком доме. Я не колдую. Он выращивает розы в саду. Фермерские продукты, запах цветов, шум воды. Бенуа машет мне с улицы. Я готовлю ему вкусный чай. Фаворит разрушает будущее.       — Ты… что-нибудь будешь? — смотрю на Бенуа.       — До подъёма, — он сверяется с наручными часами, — полчаса. Не откажусь от вкусного чая.       Я снова остаюсь с ним наедине. И снова руки трясутся, засыпая ароматные сухие травы в кружку. Он бесшумно подходит ко мне. Я вздрагиваю, стоит ему коснуться платка на голове. Длинные кривые пальцы развязывают атласную ленту. Он подносит её к носу и вдыхает запах. Его лицо покрыто глубокими шрамами — лоб, щёки, подбородок. Пыль, песок и шерсть заливают кипятком сухие травы в кружке. Через зловоние пробиваются сладкие ароматы. В жутко чёрных глазах огоньки.       — Мать — человек, отец — колдун, — голос прокуренный и тихий, зубы крупные и кривые.       Он водит глазами по моему лицу. Исчезает бесследно. 1945       Его любимое занятие — наблюдение. Он приходит не каждый день, но лучше бы вообще не приходил. В один день расстояние от стула до кухонной тумбы внезапно сократилось. Руки в замке за спиной, сгорбленный, вытянутая шея. Он следит за моими действиями, за моими руками. Не говорит. Удивляется фламбированию. Без спроса пробует продукты. Он в восторге от Тарт татена. Я хотела порадовать Фату в день рождения, в итоге покорила фаворита.       Его нахождение на кухне немного напрягает. Я не слышу шагов. Гремит посуда и мои туфли по полу. Он двигается бесшумно в сапогах. Всегда сбоку, за спину не заходит. Во время уроков по кулинарии помогает мне — следит за соусами. Учительница Мари-Анн думает, что я колдую.       Никто в пансионе не знает, что мой фаворит уже четыре года как объявился и два года «обитает» на кухне. Я не говорю о нём с «Дижонскими ведьмами», я говорю, что звёзды мне так и не явили фаворита.       Сегодня день рождения у Жозефины — она в белом платье. Сильвéн смирился с белым галстуком.       Сегодня у мадам Шокри счастье — её фаворит прислал письмо с фронта, пообещал прилететь на днях.       Сегодня с утра идёт ливень в Дижоне. Мадам Шокри плачет в уборной на третьем этаже. Слёзы капают на чёрный берет. Слёзы заливают железные крылышки на значке.       «Идём со мной», — отвлекает меня от уроков господин Габин.       Я слушаюсь. Оставляю девочек в комнате. Он ждёт меня в коридоре с протянутыми руками.       — Этот день слишком мрачный. Так не может больше продолжаться. Я телепортирую тебя в солнечное место.       — Я не хочу. Мне нельзя покидать пансион. Меня отругают.       — Никто на тебя не накричит.       В мои 13 лет Дижон для меня представляется пансионом. За окнами жизнь, в которой нет меня. Мир, который я увижу после совершеннолетия и с позволения директора. Дождь сменяется ярким солнцем. Чужие слёзы высыхают.       — Мы в Нормандии, — господин Габин отпускает мои руки, — это скалы Этретá.       Прибрежные скалы Ла-Манша. Меловые великаны. Галечный пляж далеко-далеко, низко-низко. Жарко. Ярко. Шумно. Зелёный, синий, голубой. Эти скалы не рисовал Клод Моне. На его картинах нет колеса обозрения, шатров и толпы людей.       — Пойдём, — господин Габин улыбается и протягивает руку. Нет, не пойду с ним за ручку.       — Куда?       — На Карнавал Бизáрре. Ты же не думала, что всё своё время я провожу с двумя мадам из Совета? У меня и работа имеется.       По пути в шатры, со склона Д’Аваль до мыса Куртин, господин Габин рассказывает мне о бродячем Карнавале. Я никогда не была в цирке, а истории о цирках уродов меня всегда пугали. Карнавал Бизарре представляет три ступени организации. Первая — сборщики, люди, которые собирают место представления. Вторая — зазывалы, уличные трюкачи, веселящие толпу в течение дня. Третья — артисты главной арены.       — Я никогда не слышала о Карнавале. Почему никто не говорит, что во Франции существует такой цирк?       — Он не существует во Франции. Карнавал Бизарре — бродячий цирк. Поезд с артистами ездит по всему миру. Представления даются раз в несколько лет, а то и раз в пять лет или восемь. Это не привычный цирк уродов, где на плакатах красуются карлики или бородатые женщины. Ты не увидишь надпись: «Вход пять долларов». Карнавал Бизарре устраивает бесплатные шоу. Это фрик-шоу. Здесь говорят на английском, но слова не покажут чудеса.       У господина Габина появляется шляпа в руке. Нас пропускают на неогороженную территорию. Пахнет карамелью и огнём. Слева угощают сахарной ватой, справа факиры в татуировках. Слоны ходят без поводков. Обезьяны на плечах дрессировщиков. Клоуны предлагают сфотографироваться. Откуда-то звучит музыка, музыка разная — Клотильд бы понравилось. Людей так много, так много разных одежд. Дети и взрослые. Девочки катаются на карусели. Мужчины стреляют в тире. Господин Габин не отходит от меня ни на шаг. Ведьма в форме благородной девицы и колдун в чёрном костюме.       — Давно существует Карнавал?       — С 20-х.       — Вы сказали, здесь нет привычных «уродов». То есть, я не увижу карликов?       — Самый низкий рост у Лео, но он не карлик. Лео славится своими внутренностями.       — Внутренностями? — я останавливаюсь. Божественно пахнет попкорном.       — Чем тебя угостить? — господин Габин смотрит по сторонам. — Что хочешь попробовать? Советую мороженое. Несмотря на жару, оно не тает. Своего рода чудо. Или хочешь на карусель? А лучше на слона! Когда ещё прокатишься на слоне!       — Тут… за это надо платить, наверное. Если шоу бесплатное, то за развлечения люди всегда платят. Откуда деньги у тринадцатилетней ведьмы?       Господин Габин снимает шляпу и садится передо мной на корточки:       — Тут всё бесплатное. Чтобы увидеть чудо, не нужно платить. Мы живём здесь и сейчас. Ценим момент жизни. Политика Карнавала Бизарре — показать людям необъяснимое чудо. Никто не знает, откуда взялись сборщики, зазывалы и артисты. Они просто есть и всё. Их Бог послал на нашу землю. Карнавал Бизарре — сотворение Господа.       — Что это… что такое это «Бизарре»? Что оно означает?       — Август Бизарре — конферансье и хозяин фрик-шоу. Никогда не смотри в глаза Августу, потому что он увидит тебя.       — Значит, Вы… Вы — артист? Наверное, колдуну это легко.       — Нет, малышка, — господин Габин поднимается в полный рост. Он высокий. — Я — зазывала. Я — шарманщик.       Толпа девушек и женщин красит губы у «Kissing Room». Пончики, хот-доги — пахнет маслом и кетчупом. Пудели катают на спинах обезьян. Тигры в клетках рычат. Господин Габин ставит руки на талию, лучи солнца не исцеляют уродливую кожу на лице и кистях.       — Я хочу увидеть шоу на арене.       — Шоу можно увидеть раз в жизни.       — Как это?       — Вот так. Если ты сегодня увидишь «Чёрное Представление», то следующий цвет не увидишь.       — Почему?       — Таковы правила, — он опускает на меня взгляд из-под шляпы. — Ты же следуешь правилам?       Я готова следовать правилу цирка, но не ведьм.       — Я сегодня увижу шоу и больше никогда не приду на Карнавал.       — И когда вырастешь? — он ухмыляется.       Если господин Габин здесь работает, значит колесит с циркачами по миру. Раз в пять лет, раз в восемь. Первый раз на скалах Этрета — последний.       — Шоу в восемь часов вечера. Ты готова до вечера терпеть меня, малышка?       — А Вы прикроете меня перед директором пансиона?       — Уже.       Я подхожу к нему:       — Тогда я хочу всё здесь попробовать! Покататься на всех аттракционах!       — Для колеса обозрения ты маленькая…       — На слоне хочу покататься! — бестактно перебиваю его.       —…Ле.       Он стоит спиной к солнцу. В глазах огоньки, как в день присвоения атласной ленты. Когда господин Габин рассказывал о Карнавале, я не думала, что слушаю фаворита. Фаворит почти назвал меня по имени.       — Анн Ле. Не Ле, — «е» произношу, как «э». — То же самое, как сказать Ин вместо Габин.       — А мне нравится Ле, — он наклоняется. Между толстыми веками мрак. — Ты будешь Ле. Папочка назвал тебя красивым именем.       Я толкаю его в плечи от злости. Он делает шаг назад.       — У меня нет родителей. Я не знаю их, не помню. Не знаю… кто именно их убил. Называйте меня Ле, но не говорите о родителях.       Господин Габин подходит слишком близко с опущенной головой. Поправляет шляпу. Пачкает сапоги в песке.       — Пойдём отыщем Носика.       — Кого? — поднимаю на него взгляд.       — Слониху. Она очень любит мороженое. Возьму три порцией ей и две тебе.       В восемь часов пропадают зазывалы. На входе в главный шатёр рыжеволосый артист в чёрных шортах и жилетке. Зацелованный. Понятно, к кому была очередь в будку поцелуев. На подбородке рыжая борода в виде двух клыков. Голубоглазый.       — О, Габин, неужто созрел увидеть меня? — он говорит по-французски с сильным акцентом.       — Да, Зверюга, — смеётся господин Габин, — мечтаю увидеть звезду Карнавала.       — Да ты не один! — у этого Зверюги татуировки на руках и звонкий голос.       Господин Габин убирает ладони с моих плеч и что-то нашёптывает рыжеволосому.       — Да ты что! Ничего себе! — Зверюга стирает поцелуи с губ и наклоняется ко мне. — Добро пожаловать на «Чёрный» Карнавал Бизарре, мадемуазель. Я — Отто, а это, — он залезает в задний карман шорт, — Ваш билетик. Храните его и помните грандиозное шоу.       Чудо существует. Я его увидела. Голос Августа Бизарре гипнотический. Зверь — воплощение дикости. Человек наизнанку — гибкости. Туз исполняет желания. Пантера — грация и женственность под бархатной шерстью. Витрувиа́нский человек управляет огнём — никакой Пирокинез не сравнится с пламенем на рисунке. Карнавал Бизарре — это шесть артистов. Их таланты выше колдовства. Сегодня я прикоснулась с необъяснимому. Хочу ли я знать, кто эти люди в труппе? Нет. Они дарят зрителям момент волшебства. Магией обладаем мы с господином Габином — по праву рождения. Частица Бога досталась одной женщине и пятерым мужчинам. 1950       — Тони Беннет подписал контракт с Коламбия Р-р-рекордс.       — Ты новости смотришь на звёздах? — заливается смехом Жозефина.       — Больше они мне ничего не показывают, — Клотильд по-новой завязывает два хвоста на кудрявой шевелюре.       — Увидела-а-а-а! — Фату выскакивает из-за парты и подпрыгивает к потолку. — У-и-и-и-а-а-а-а!       — Не прошло и девяти лет, — толкает меня в бок Жозефина. — Ну и кто он, Фату? Кто этот стеснительный мальчик?       — А красивенький какой! — Фату громко разговаривает. В 1945-м году пансион праздновал окончание войны — петарда взорвалась у Фату под ухом, с тех пор она не слышит одним ухом. — Глазки зеленёнькие, брюнетик широкоплечий, ямочка на подбородке! Красивый страшно! Как зовут — не знаю! Но красивый страшно!       Жозефина раскрыла мне правду своего фаворита — это Сильвен. Мой секрет до сих никому неизвестен.       В 16 лет я надела тапочки вместо туфель. Хотела, чтобы господин Габин не слышал меня на кухне. Он постоянно появлялся именно в тот момент, как я переступала порог. «Я всегда тебя услышу, Ле. Тебе идут тапочки. Ты стала нежной». С возрастом я изменилась. С моим возрастом он изменился. Бланкет де во — его любимое блюдо. Специально для рагу из телятины он приносит или привозит вино из Долины Роны. Когда я пеку, господин Габин сам пачкается и меня пачкает в муке. Когда наливаю себе кружку кофе, он забирает эту кружку. Чаще я на него шиплю, как змея, чем обмениваюсь парой фраз. Его до сих пор вижу только я. Мой личный кухонный мучитель.       Господин Габин приобрёл себе мотоцикл Велочетте 1932-о года с четырёхскоростной коробкой передач с ножным управлением. Зовёт кататься по Дижону. Я отказываюсь. Под коричневыми очками со шторками или с шорками прячет интерес. Я понимаю, что по возрасту уже не девочка, но не собираюсь поддаваться на неумелые соблазны ненавистного фаворита.       Шарманка сводит с ума и не даёт готовить тартифлет на ужин. Мало того, что дворецкие туда-сюда ходят, так ещё колдун сидит на тумбе и играет на шарманке!       — Приготовь Бланкет де во. Я давно его не ел.       — Больше мне ничего Вам не сделать? — картофель стреляет из сковороды с длинной ручкой.       — Для твоей запеканки подойдёт вино из Савойи. Это идеальная пара к тартифлету. Благодаря освежающей кислотности это вино способно справиться с таким сытным и сырным блюдом, — «прямо, как мы с тобой — идеальная пара», — бубнит прокуренным голосом в голову. — Как раз повод покататься, Ле!       Достал.       Выключаю плиту, снимаю платок с головы, бросаю на тумбу полотенце. Ухожу на улицу. Бенуа ходит по саду с закатанными рукавами рубашки.       — Опять не прижились? — стою на крыльце.       — Нет, мадам, — Бенуа и сам не понимает, почему не растут синие розы. — Все цветы растут, но только не розы.       Из белого Ситроена 1934-о года выходит Сильвен в белом галстуке. В кармане пиджака шоколадка.       — Мадам Анн Ле, — здоровается кивком Сильвен.       — Привет.       По возвращению на кухню шарманщик-мучитель меня не встречает. На полотенце я нахожу закрытый бутон синей розы.       Первый поцелуй Жозефины и Сильвена случился в пансионе на глазах у многих ведьм и дворецких. Первый поцелуй Фату и Бенуа случился, потому что: «С ямочкой на подбородке ещё не родился! Кто знает, когда он родится?! Я должна подготовиться его встретить!» Мой первый поцелуй с господином Габином случился не в столь романтичной, сколь волшебной обстановке. Я всецело отдалась моменту и получила наслаждение.       Карнавал Бизарре поставил шатры на скалах Этрета повторно в 1950-м. Фрик-шоу показывало «Чёрное Представление».       — Ты знаешь правила, Ле, — господин Габин выходит из-за клетки с тигром. — Один билет, один проход.       — И я храню его.       На моём фаворите под жилетом нет рубашки. Это именно жилет, а не классическая жилетка костюма-тройки, потому что пуговицы доходят до шеи. Шляпа скрывает волнистые волосы. Поздний вечер укладывается спать на голые руки. На левом запястье моего фаворита синяя атласная лента.       — Почему они выбирают Этрета? — я в тапочках и форме старшей ученицы.       — Потому что они прекрасны. Я знаю, зачем ты пришла, — господин Габин подходит. — Зазывалы исчезли, труппа удивляет публику на арене. Целый парк развлечений в твоём распоряжении. Ты взрослая, а значит можно прокатиться на колесе обозрения.       Мёртвый выглядит уставшим человеком. С утра до вечера он был шарманщиком, а не салемским колдуном, забитым камнями.       — Я помню, как каталась на Носике и кормила её мороженым.       — Слонихи нет, — глаза закрываются. — Рабочий день закончился.       — Я предпочту остаться на земле при условии, если Вы угостите меня мороженым.       Мы гуляем бок о бок не как влюблённые, не как друзья, не как враги. Я ем мороженое, он закуривает сигару. Почему-то он рассказывает о моих родителях, а не о себе. Карусель выключена, но господин Габин тащит за повод лошадь, на которой я сижу. Клоуны уехали, цирк остался. Мы присаживаемся в будке поцелуев не потому, что хотим поцеловаться, а потому, что это единственное место, где можно посидеть. Только тогда он рассказывает о себе.       — Мне нравится работать в цирке. Когда-то люди кричали гадости, забивая меня камнями, а теперь аплодируют, слушая, как я играю на шарманке. Для этого потребовалось три столетия.       — Для чего Вам потребовалось три столетия?       — Я увидел тебя в тот день, когда звёзды показали тебе мою смерть. Почувствовал тебя. Три столетия я ждал стать твоим фаворитом.       — Обычный человек не ощущает подглядывания ведьмы. Вам на руку — то, что Вы колдун.       — Я говорю не о дне в 1941-м, а о дне моей смерти в 1692-м. Я видел высокую шатенку с карими глазами, в которую влюблюсь до беспамятства. Она возненавидит меня. Мы поцелуемся на каждой улице Дижона и объездим Францию на Велочетте.       — Смешно-смешно. Вы мне не нравитесь, господин Габин, от слова совсем. И если за правду я сгорю на костре, то я рада, что произнесла её перед смертью.       — Ле, почему мы в будке поцелуев?       — Потому что я устала ходить, а не потому, о чём Вы думаете.       — Нет, малышка, вовсе нет, — он перегибается через стол и замирает перед лицом. — Мы на Этрета, чтобы любить, и чтобы нас любили.       Я не влюбилась в него, не полюбила, но поцелуй мне понравился. На секунду показалось, что я очарована господином Габином. Из Нормандии в Дижон мы добирались на Велочетте. Я сидела на дополнительном сиденье на заднем колесе. Больше не поеду на одноместном мотоцикле.       Он подумал, что я дала ему «зелёный свет», а у меня и в мыслях не было встречаться с ним. Я не недотрога, но в 18 лет не собиралась целоваться и обниматься со взрослым некрасивым мужчиной. Ведьминские экзамены на носу — какая любовь к нелюбимому фавориту? Господин Габин проболтался: в вечер, когда я побывала на «Чёрном Представлении» Карнавала Бизарре, он шепнул Зверю, что девочка рядом с ним — его будущая жена. Ага, размечтался, женишок.       У него дурная привычка — подходить ко мне сзади, обнимать и класть подбородок на плечо.       — Я просила тебя так не делать! — поднимаю сковороду с ризотто. Огребу! Габин категорично и неоднократно просил обращаться к нему на «ты».       — Малышка, я не умею готовить, но люблю любоваться тобой. Это я тебя так поддерживаю — обнимая.       Какая я ему «малышка»? Я на пять сантиметров ниже его и выпиваю по три кружки кофе в день.       На кухне появляется Бенуа:       — Ты опять с рецептами разговариваешь?       Габин приваливается на тумбу с продуктами. Из-за его локтя падает пакет молока. А Габину нипочём — он улыбается, он влюблён в меня.       — Принеси, пожалуйста, швабру, — прошу Бенуа.       Габин продолжает влюбляться в меня на тумбе и жуёт сухой рис.       — Слушай, шарманщик, либо моешь пол, либо сваливаешь из моей кухни!       Он выбирает первое, но лучше бы второе, потому что сгорбившись вертится у меня под ногами, норовит залезть под юбку и укусить за голень.       Экзамен по «астралу» ставит передо мной стены незнакомой комнаты. Габин держит на руках новорождённого ребёнка. Габин спрашивает: «Как ты её назовёшь?» У нас родится дочь. 1955       В Пансион Благородных Девиц приходит Совет. Габин стёр мои воспоминания о влюблённости в него. В фиолетовых глазах мадам Хорхолле не отражается скрытая правда. Габин играет роль изувера. Кандалы на цепи свисают из рукавов двубортного пиджака. Пансион боится Совета. Ведьмы и дворецкие не моргают из-за страха. Новым директором Дижонского пансиона становится Жозефина. Габин уводит сжигать трёх ведьм и их дворецких.       Жозефина перебралась в большую спальню на четвёртом этаже. Остальные «Дижонские ведьмы» заняли комнаты на третьем.       Я не прогоняю его — а раньше прогоняла — когда он следит, как я одеваюсь и раздеваюсь. Красное кресло предназначено для единственного зрителя. Он обнимает сзади. Плотная ткань пиджака согревает оголённую спину. Он всегда оставляет поцелуй на правом плече.       Любовь не родилась мгновенно. Она расстилалась, как оделяло из синих роз на скалах Этрета. Мы заезжаем на вершину поздно ночью. Тропа Таможенников усыпана синими бутонами. Звёздное небо упало на Алебастровое побережье. Габин выключает фары Велочетте. Под аркой Ля Маннепорт не скользят байдарки. Ги де Мопассан писал: «Корабль мог пройти под Маннепортом на полных парусах». Одинокая Игла поднимается из воды. Арка Д’Аваль опустила «хобот слона» в море.       Карнавал Бизарре отдал меловые скалы во владения Габина. Фрик-шоу сейчас далеко: в другой стране, в другом городе. Труппа живёт. Наставление Бога — жить, когда вам дана вторая жизнь. Сто лет — это мало или много? До 2020-о осталось шестьдесят пять лет. За шестерых примет решение один. В 2020-м Август Бизарре встретится с Богом и огласит решение труппы. А сейчас…       Почему бы не заняться любовью на накрытыми синими розами скалах Этрета? 1957       Мы женимся в часовне Нотр-Дам де ла Гард на склоне Д’Амонт. Я в синем платье, у Габина в нагрудном кармане пиджака синяя роза. Он надевает мне на палец игрушечную мотоциклетную шину, я вешаю ему на шею бадьян на шнурке.       — Люблю тебя больше Бланкет де во, — шепчет Габин на ухо после поцелуя.       — Ты выше эталона зёрен Сантоса.       Наша свадьба тайная. На нашей свадьбе нет гостей. За нас никто не радуется. Ведьма любит колдуна. Ведьма живёт по закону. Ведьма вышла замуж за фаворита. Малышка выросла, но так и осталась малышкой. Мёртвый вернулся к живым. Изувера покорила ведьма-повариха. 1960       Супружеская жизнь мало чем отличалась от несупружеской. Жозефина на посту директора знала о моей любви к фавориту. Она отпускала меня из пансиона по вечерам и в выходные. Никто не догадывался, что на соседней улице ведьму-учительницу ожидал ретро-мотоцикл и шарманщик в очках с шорами. Велочетте Габина проехал тысячи километров. Я увидела Францию. Тридцатилетний мотоцикл неоднократно являлся ложем любви тридцатилетней ведьмы и трёхсотлетнего колдуна. Улицы Франции помнят наши чувства. Я придавалась романтике на Башне. Мы так и не стали королём и королевой в Версальском дворце, предпочли остаться людьми. Мы не использовали магию во время свиданий. Магия повсюду. Велочетте — не простой мотоцикл, его колёса рисовали на асфальте волшебный путь мужа и жены.       Как до брака, так и в браке Габин проводил ночи со мной в пансионе. Салемская расправа на коже. Вдавленная, изломанная, истончённая. Я зарывалась пальцами в его густые волосы. Он обнимал меня, клал голову на грудь и не пытался снять ночное платье.       Новость о беременности сообщает Бенуа. «Анн Ле, в тебе два сердца». Я пугаюсь, но потом радуюсь. В 28 лет я готова стать матерью, хочу стать матерью. Именно из-за ребёнка я влюбилась в Габина. Экзамен по «астралу» заставил меня переосмыслить отношение к фавориту. Габин с новорождённой дочерью на руках — об этом я мечтала, а не о домике за городом и саде с синими розами.       Я ставлю в известность Жозефину. «Я беременна от фаворита». Ходить с большим животом по пансиону и рожать там мне совершенно не хочется. Жозефина отпускает меня на год. «Тебе решать: вернёшься ты в пансион или затеряешься в толпе с семьёй». Я хочу вернуться. Габину будет проще навещать меня и дочь.       Мы поселяемся в пригороде Дижона. Я продаю домашнюю выпечку, Габин ремонтирует автомобили и мотоциклы, Бенуа подрабатывает садовником у соседней. Так и живём. Бенуа очень испугался, когда узнал, кто мой фаворит. Бенуа и Габин не стали друзьями, но уважали друг друга.       Роды не тяжёлые. Я не чувствую боли. Рожаю быстро. Не понимаю, почему не слышу крик ребёнка.       — Габин, почему она не кричит?       Бенуа в коридоре за дверью. Его сердце в момент родов чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Габин стоит спиной, прячет ребёнка. Я слышу мужской плач.       — Как ты её назовёшь? — он показывает мне мёртвого ребёнка.       — Габин… нет…       — Ле, как ты назовёшь нашу дочь?       — Она умерла…       — Дай имя нашей дочери, Ле.       — Дени́з.       Я и Бенуа вернулись в Пансион Благородных Девиц. Габин уехал искать поезд Карнавала Бизарре. 1965       Бенуа приносит на кухню корзинку помидоров. Беременная Жозефина предпочитает помидоры. Густой гаспачо в самый раз.       — Анн Ле, это тебе, — Бенуа вытаскивает из кармана пиджака брошюру. — Мальчишки клеят рекламки по всему Дижону.       Карнавал Бизарре выступает завтра в Нормандии на скалах Этрета. «Чёрное Представление» сменилось на «Красное».       Как говорил Габин: «Неизвестно, кто создал Карнавал Бизарре. Не исключено, что сам Бог». Для маленькой девочки папа создал волшебный мир. Я вижу Дениз только тогда, когда собраны шатры. Габин приковал душу нашей дочери к цирку. Дениз — зазывала. Шарманщица. Играет на папиной шарманке. Дениз — 5 лет.       Труппа на арене в главном шатре. Я видела красные и бордовые костюмы днём. Из-за клетки с тигром выходят двое.       — Беги к маме, — Габин засовывает за ухо Дениз синий бутон.       У живой ведьмы и пережившего смерть колдуна родилась призрачная дочь. Она не имеет физическое тело, но я ощущаю тепло души, когда подхватываю Дениз. Дениз умеет плакать и смеяться. Сейчас мы обе плачем, но в волшебном цирке принято веселиться.       Габин угощает меня сахарной ватой. Дениз предпочитает мороженое. Я помню белую лошадь с золотым седлом, которую вёл за повод Габин, когда я впервые пришла на Карнавал Бизарре. Карусель выключена. Я и Габин ведём за повод белую лошадь с золотым седлом. Её наездница — призрачная пятилетняя ведьма.       Габин ставит напротив колеса обозрения фотоаппарат на треноге. Первая совместная фотография. Я сохраню её, как билетик на Карнавал Бизарре. Габин в костюме-тройке без рубашки, я в синем платье, а между нами призрак маленькой девочки. Габин говорит, Дениз очень похожа на меня. Это хорошо, потому что у Габина уши больше, чем у Носика. 1977       Клотильд преподаёт танцы Гайе и Паскалю. Фату подглядывает за учениками. В бесшумных тапочках я подхожу к «Дижонской ведьме».       — Ой, а красивенький какой! — музыка ча-ча-ча перебивает мой возглас.       — Ему — 13, и он невероятно красив, — Фату упивается пластичностью Паскаля, приложив кисти к груди. — С каждым годом он будет становиться краше и краше, взрослее и взрослее, но ямочка с подбородка никуда не денется.       — Ты скажешь ему?       — Никогда, — слеза катится из глаза. — Я не скажу ему ради Гайи.       Жозефина в белом платье подходит к нам со спины:       — Фату, опять засматриваешься на маленького мальчика?       — Думаю, какую машину ему подарить. Начинаю собирать деньги на его восемнадцатилетние.       Я глажу Фату по плечу. Это замечательный символ любви.       — Жозефина, можно тебя на минуточку?       Мы отходим к мраморной лестнице.       — Слушаю. Что ты хотела?       — Отпустишь на ночь из пансиона?       В полночь Габин обнимает меня у Нотр-Дам де ла Гард. От него пахнет мелом и солью.       — Помнишь, как мы поженились в этой часовне двадцать лет назад?       — Помню, — вытаскиваю из-под круглого воротничка игрушечную шину на шнурке.       — Я тоже помню, — он прикусывает сушёный бадьян.       — Как дела у Дениз? — обнимаю его за талию.       — К ней мальчики разные ходят. Представляешь, малышка, к нашей дочери ходят толпы мальчиков! — он держит меня за затылок и целует. — Я говорил Августу, что нужно собирать шатры подальше от кладбищ. Я ничего не имею против мертвецов, но утопленника или самоубийцу в качестве возлюбленного Дениз не приму. Прости, Ле, моё сердце не выдержит!       — А если её фаворит — живой?       — Не знаю, малышка. Дениз мне не говорит. Наверное, стесняется. Главное — чтобы парнем хорошим был. Дениз много курит со Зверюгой. Со мной, с отцом, она не хочет курить сигары, а с белым тигром только и делает, что курит!       — Ей — 17, и она курит со старым дедом?! — готова прибить его, потому что воспитание Дениз полностью на нём.       — Как будто деды могут быть не старыми! Смешная ты, малышка. В любом случае я старше Зверя. Мне кажется, — он склоняется к уху, — Дениз нравится Лео. Что в принципе не лучше! Избранник мог бы быть повыше.       — А отсутствие плоти и кожи тебя не смущает? — я поднимаюсь ладонями на лопатки.       — Я тоже не красавец, но человек в общем-то неплохой, — Габин поворачивает меня лицом к арке Маннепорт, прижимается грудью к спине. Кладёт на сердце левую руку с синей лентой на запястье. — Я увидел эту картинку перед смертью. Я увидел красавицу в ночи среди синих роз. Сними тапочки и беги. Я хочу, чтобы ты была счастлива, малышка.       Зелёная трава на скалах Этрета превращается в синие розы без шипов. Габин отпускает меня. С утёса Д’Амонт я телепортируюсь на «слона» Д’Аваль и босиком по покрывалу из синих роз бегу к мысу Куртин.       Не красавец стал самым красивым. Под воздействием человеческих чар, а не колдовства я влюбилась в шарманщика. Габин ждал меня триста лет. Любовь в куске Тарт татена. Любовь в кремовом соусе Бланкет де во. Любовь на шее в бадьяне.       Габин далеко позади. Я его не слышу, но знаю — он меня фотографирует. Любовь в синей атласной ленте. Будь моей любовью сегодня ночью на скалах Этрета.