Часть 1

— То есть вы… — Я в крайней степени отчаянья прикрыл глаза, изо всех сил пытаясь не возвести их к потолку. Нет, вот уж возведу к потолку — тогда точно никуда не пустят. — То есть вы серьёзно и прямо мне говорите, что я не могу пройти по билету, который купил за два месяца до концерта? — Мест нет, — равнодушно пожал плечами такой же бессердечно равнодушный швейцар в настолько равнодушной чёрно-белой и пафосной форме, что хотелось… Нет, не уйти подальше, скорее сорваться в блаженный и откровенный язык, так широко употребляемый в воинских частях, у которых на счету пара тяжёлых переходов в сотню вёрст, нарочито хрустнув пальцами, заехать по этой лощёной физиономии прямо в нос, так, чтобы крови побольше было, плюнуть ему в лицо напоследок и гордо убраться подальше и от этого огромного театра прямо на главной улице столицы, и от пафосно разодетых в чёрно-белое швейцаров, и от… Ну да, концерта.       Я кашлянул. Увлёкся, а, между прочим, сволочь-швейцар ждать меня был не намерен и уже активно пытался уйти от проблемного посетителя. Но проблемный посетитель в лице меня очень не хотел уходить от него, поэтому, наплевав на все приличия и условности, я погибающим клещём вцепился ему в руку. — А вы можете объяснить — или хотя бы попытаться объяснить мне, — каким образом на балкон, куда вход строго по билетам, не оказалось мест для тех, кто билет купил? — как можно ровнее, пусть и со свистящим призвуком сквозь зубы, медленно, чуть ли не нараспев проговорил я.       Швейцар глянул на меня немного с опаской — клещ из меня получился хороший, — и дёрнул плечами. — Отпустите меня, вы меня задерживаете, и я могу позвать стражу! — Господи… — пробормотал я. Стража. В театре. Чтобы стеречь швейцаров в чёрно-белых костюмах от таких вот, как я, которым не хватило мест на балконе четвёртого яруса. Да я бы расхохотался, если бы что-то не стало так грустно… — Так иногда бывает, — от голоса прямо за спиной, точно не принадлежавшего противному швейцару с усиками, я вздрогнул.       Мгновенно обернулся — ох не люблю, когда ко мне подходят из-за спины. И нахмурился — а это точно… — Простите, вы мне? — уточнил я, наконец-то выпуская руку несчастного и опять задёргавшегося швейцара из своей мёртвой хватки.       Уточнять было с чего — мелодичный, холодный, чуть отстранённый голос принадлежал явно не кому-то из стражи, которую швейцар может уже успел призвать на мою душу. Прямо за мной стоял парень-не парень, мужчина-не мужчина, вряд ли старше меня, в простой белой рубашке… Идеально отглаженной, с серебряными запонками и фирменным узором одного ателье… Откуда я знаю про это ателье — вообще неважно, знакомства разные водил, но была бы такая рубашка у меня — я бы побоялся её не то что одевать и пытаться жить в ней — трогать. Потому что если бы прямо сейчас меня похитили и продали в рабство, этих денег не хватило бы на пошив такой рубашки.       Странно, что к этому безумно дорогому чуду странный представитель элиты не надел ни галстука, ни жилетки, ничего… Кроме простых чёрных брюк. Конечно, я не спорю, и на том можно было бы сказать спасибо, но видеть в Историческом Театре человека в одной рубашке и брюках было настолько непривычно, что на пару секунд я впал в ступор и часто заморгал. Хотя чья бы пушка пыталась выстрелить, мой-то дешманский наряд из первого попавшего магазина готового платья соответствовал разве что только самой бедной свадьбе рабочих из Грязных кварталов. Понимал ли это я? Конечно, не тупой ведь. Почему всё равно пришёл? Ну извините, денег не водится отродясь, не только с конца войны, где нам платили хоть как-то. — Так иногда бывает, — повторил странный парень-не парень, пока я просто стоял столбом и очень вежливо пялился на него. Нет, обращается явно ко мне — вон смотрит в глаза своими чернющими, да так, что поёжиться хочется. — Когда те, кто работают в Театре, пускают на верхние ярусы своих знакомых бесплатно. Любят они это, — уголки тонких губ чуть приподнялись.       Я мотнул головой, пытаясь осознать, что только что сказал мне небожитель в рубашке от известного ателье. Кашлянул. — А. — Да, именно так, именно так и нужно отвечать, это же так вежливо и информативно! — Ясно. Спасибо?.. — предположил я.       Ну в самом деле, чего этот парень от меня хочет? Поставить в известность? Тогда я оценил.       Странный недооаристократ повернулся ко мне полубоком, вздохнул. — У меня ложа. Бенуар, на трёх человек. — И прибавил до того, как я успел сморозить очередную глупость. — Присоединитесь? — А-а-а… — многозначительно протянул я. Оглянулся на швейцара, прожигающего меня негодующим взглядом, потом глянул в тяжёлые чёрные глаза. — А-а-а, да?.. — опять с очень верной интонацией. — Буду… Благодарен и признателен.       Парень мотнул мне головой, предложив следовать за ним. И я шагнул за ним, на ходу костеря себя на все лады. Какое «признателен»? Какое «благодарен»? Рейвен, не орёл, ну так и не пытайся полететь с утёса-то в море, не умеешь ты разговаривать как одарённый поэт, так и не берись и не строй из себя невесть что! Да и парень этот… Он меня вообще видел? И как в его голове вместе уживаются образ ложи в, чтоб его, бенуаре — рукой подать до сцены — и меня, напоминающего шкаф, зачем-то обтянутый в костюм? Почему он вообще мне что-то предлагает, можно начать с этого?       Последний вопрос действительно был очень хороший и важный, поэтому я чуть ускорился и в два шага догнал моего неожиданного мессию с небес. — У вас… — Вот ведь дьявол, не знаю, как разговаривать по-человечески и запинаюсь, как заправский алкоголик… — У вас лишние места?       Парень оглянулся на меня. — Нат, — вдруг неожиданно сказал он. — Лиса? — нервно хмыкнул я. — Тут уж скорее лис, — опять улыбнулся парень. — Моё имя. Какое уж дали.       Я смутился. Конечно, сработал инстинкт имперского разведчика. Слышишь слово на ишваре — переведи, а потом разбирайся. Что ж, и инстинктам спасибо за то, что стало ещё хуже! — Райвен, — нелепо кивнул я, отмечая, что фамилию-то странный лис не сказал. Лис. И кто додумался дать такому парню такое имя? Назови меня кто-нибудь при рождении бабочкой — эффект был бы такой же. — Вы извините…       Нат резким жестом отмахнулся. — Забыли. Не люблю людей, поэтому у меня и своя ложа. Обычно я туда никого не зову. — Я чуть не сбился с шага. Ха, с такого странного парня станется и развернуть меня уже у бануара, раз уж он так не любит людей… — Нет, вы-то мне нравитесь. — Нат на мгновение нахмурился. — Странно. Мне показалось, что вам действительно важно сюда попасть. Любите Арголези? — Люблю… — я замялся. — Не то слово. В смысле неправильное слово, — нервно хмыкнул — опять запутался в словах. Но Нат вроде не перебивал, посматривал на меня даже с интересом. — У нас с ним… Странные отношения. Иначе говоря, его я слушал, когда было не то чтобы очень хорошо… Как складывались обстоятельства. Вот и само полюбилось.       После трёх самых странных фраз в моей жизни замолк, переводя дух. Да, события тогда были не очень хорошие. Вернуться с войны, осознать себя каким-то жалким, покорёженным обрубком, в котором не осталось ничего ни от Рейвена, ни от нормального человека — и сразу попасть в какую-то чёртову чёрную полосу.       Ушла жена — сам виноват, так и не смог вдолбить себе в голову, что прирезать во сне уже некому, что чёртова война и сон в половину глаза остались позади. Один раз всё-таки заснул, да потом сам пожалел — набросился спросонок, не разобравшись, где и что. Сам попросил уйти. Скоро после этого мать слегла в лечебницу с лихорадкой. Никаких шансов не было с самого начала, так мне и сказал уставший и равнодушный лекарь. Я тогда на него тоже набросился — еле оттащили. Кстати, лекарь оказался неплохой — мог бы пойти и к страже, тогда бы я тут не по концертам расхаживал, а отдыхал в куда более мрачном и тихом месте. Плюсом ко всему отказали в работе — пару месяцев не мог найти новую, перебивался по мелочи. Тогда и услышал Арголези впервые.       Помню, возвращался домой с несчастной и потасканной трудовой книжкой — без денег в кармане, голодный, чертовски злой и дьявольски уставший. Услышал, как поёт один уличный певец, красиво так… Я и не думал, что так можно. Простоял около него пару часов, потом подошёл, спросил, что за музыка. Оказалось — популярный Арголези, которым заболела не только вся столица, но и каждый город с мало-мальски пригодным театром. Я один, как оказалось, был не в курсе, ну да что с меня взять, я не на островах прохлаждался, не до того дело было. С тех пор вот как-то и пошло, закружилось-завертелось.       Я усмехнулся. Да, наверное, из-за несчастного оперного Арголези, писавшего арии для такой пафосной и аристократичной сцены, я тогда и не сошёл с ума. Вот и решил сделать подарок на тридцатилетие — послушать хоть раз не на перекрёстке, не на дешёвых шумящих пластинках, а вживую. Только вот весь подарок чуть не накрылся медным тазом, который швейцар носил заместо головы. — Кхм, — я дёрнулся. Как-то позабыл про Ната, пока вспоминал всю свою биографию от начала и до конца. Нет уж, Рейвен, какая тебе разведка, вот ты уже и сдавать начал… Хотя ещё неплохо держишься, вон те, с кем ты служил, в двадцать пять старики с седыми глазами, а ты аж на пять лет старше и… Держишься. — Пришли. — Нат кивнул в сторону дверцы с красивой витой ручкой. — Налево.       Я тоже кивнул, пропустил Ната вперёд как благодетеля, задаром помогающего невинно пострадавшим от жестоких швейцаров, и протиснулся следом. Протиснулся и на секунду растерялся. Надо же, настоящая ложа, с двумя диванчиками друг напротив друга, бархатной винно-красной занавеской по бокам и прекрасным обзором на сцену. Не чета моему балкону на четвёртом ярусе, конечно. Нет, что-то я бы разглядел, помилуйте, не зря же хлеб в разведке ел, но бенуар — это, конечно… Другое. — Сядете? — фыркнул Нат, уже опустившийся на один диванчик.       Я молча кивнул, сел на второй, мимоходом отметив, что в сочетании и с диванчиком, и с изящной ложи смотрюсь и ощущаюсь я медведем из лесу. Для приличия помотал головой, а потом всё-таки уставился на него. Он же на меня смотрел спокойно, как-то странно внимательно и прищурившись. Необычный парень. Даже сидя сжатый, как пружина, с руками, сложенными на груди. Да, странный. — А вы не любите? — родил я хоть какую-то фразу, спустя два тысячелетия вспомнив про прерванный разговор. — Арголези?       Нат пожал плечами. — Иногда он пишет отвратные вещи. Зачастую. Ничего особенного, работает же на, — он цокнул языком, подбирая слова, — всесильное имперское государство. Он ведь из Ишвара, знали? Но иногда да, нравится. — Нет, не знал… — тихо пробормотал я.       Действительно не знал. Мой Арголези — и из Ишвара, с которым я воевал четыре года? Забавная получается история… — Это же как он в Империи устроился? — тихо спросил уже больше для себя.       Но Нат всё равно ответил. — После капитуляции Ишвара кому-то там понравился. Одному важному государственному человеку. Он и перевёл его в театр, певцом. Потом оказалось, что куда лучше у него получается писать музыку… По имперским заказам, конечно. Но иногда и для себя. — Перголези был певцом? — переспросил я, проигнорировав слова про империю. Мало ли что и с кем говорить, мне-то до родной страны дела нет, живу как живётся, а вот ей до меня… — Да, и вроде неплохим. До сих пор поёт. Только капризный очень. — Нат завёл руки за голову и удобнее откинулся на спинку диванчика. — Поёт только то, что ему самому нравится. — И что, так много не нравится? — Сегодня послушаете, — коротко ответил Нат и зажмурился, даже голову от меня отвернул.       Ладно, не хочет разговаривать — не мне из него слова вытягивать. В конце концов чего мне, есть разница, раз я важно и королём сижу прямо напротив сцены в собственный тридцатый день рожденья? Я тоже отвернулся от Ната и уставился на пока закрытый занавес. Никогда не был в театре, разве что на уличные представления смотрел. Но там таких тяжёлых занавесок не было.       Через несколько минут свет в зале начал медленно гаснуть свет. Я подвинулся ближе к перилам ложи, положил на них руки, а на ладони — подбородок. Золотой занавес неторопливо, будто нехотя, пополз наверх… И начался мой Арголези. Арголези писал арии на всех языках. Но только не на имперском — на имперском у него были разве что гимны, про которые минуту назад Нат и говорил так ядовито. Так что не понимал я ни малейшего словечка и к тексту прислушивался только когда улавливал явные ишварские звуки и сочетания букв — ишварский-то я знал получше имперского. И странная штука каждый раз происходит с Перголези. Ничего не понимаешь, а как будто всё про тебя.       Спустя минут сорок, в перерывах между двумя ариями, во время аплодисментов, Нат неожиданно резко наклонился ко мне и обжёг горячим шёпотом ухо. — Сейчас новая будет. На каталанском. Он недавно…       Нат так и не договорил, его губы замерли у самого моего уха на первых звуках инструмента. Какого — я не знал, хрипловатого, загадочно-нелепого, странного такого, под тихий аккомпанемент скрипок. Минуту я вслушивался в необычный тембр, а потом инструмент замедлился, как завис, и я понял, что сейчас начнут петь…       А потом со мной случилось то же, что и четыре года назад, точно то же, разве что сильнее и глубже, потому что так, в полумраке и со свечами, а не в уличном переходе. Арголези. Мой Арголези. Странная музыка, непохожая ни на что, даже на самого Арголези, каким я его знал. С чем-то каталанским — сдержанным, сжатым как пружина — почему то в голове очень живо вспыхнул образ странного Ната, — подавленным… Одновременно таким злым, трагичным и отчаянным. — Каждое самое безжалостное, беспощадное наказание… — будто в насмешку и так уже прибитому, раздавленному мне зашептал Нат имперские слова перевода. — Если бы эта душа могла утешиться… Но не нет места, нет надежды… Не никакой надежды…       Нет никакой надежды… Горлу стало больно от большого кома, который никак не удавалось проглотить. И, как самая последняя дрянь, я почувствовал, что в глазах у меня стоят слёзы.