В последний путь.

Лололошка глубоко вздохнул, набирая в грудь побольше воздуха. Сердце его ничего, кроме усталости, не гложило. Теперь. Сил на переживания не осталось в теле этого невозможного мироходца. Он принял свою судьбу, и был готов к ней. Да и, если откровенно, брюнет ждал ее. Он ждал своей кончины. Потому что осознал, что нигде, кроме как в объятьях Кнефмтити, он отдохнуть не сможет. Только в загробном мире ждет его заслуженный покой. Но даже туда маленького абда просто так отпустить не могли. Маленький абд...Как же его раздражало, когда кто либо звал его так. Он столько сделал для них. Для них всех. Он, словно пес, носился за этими чертовыми огнями, не зная толком, для чего они нужны. Не сказав ни одного лишнего слова, смиренно выслушивал унижения и оскорбления в свой адрес, продолжая помогать этим людям. Был, словно мальчик на побегушках, выполняя всю грязную работу и не получая в ответ даже крупицы внимания и любви, которая была так необходима Лололошке ранее. Отдавал всего себя, не прося ничего в замен. Сейчас же все, чего жаждал юноша, было упокоение. Он мечтал лишь о пустоте, окружающей его, бесконечной и таинственной. Только она ничего не хотела от парня с голубой банданой и пустыми, усталыми глазами, скрытыми за черными стеклами очков. Такая же темная, такая же глубокая, как и те две бездны, что взирали на мир из под стеклышек, часто сменяемых мироходцем из за бесконечных трещин, полученных в ходе очередной битвы. Брюнет осмотрелся, пытаясь зацепиться за что то взглядом. Это место было таким...странным. Непонятные эмоции оно вызывало у Лололошки, он не мог объяснить их даже самому себе. Однако среди всего разнообразия чувств он явно различал странное умиротворение. Такое мертвенное спокойствие. Ощущение, что скоро наступит, наконец, финал этой истории. Его истории. Это было...очень тяжело. Все начиналось так странно, сумбурно, но очень ярко. В начале своего путешествия невозможный мироходец чувствовал себя живым. Ему буквально казалось, что жизнь осязаема, что он может дотянуться до нее и пропустить сквозь пальцы, словно шелковую ткань плаща. Но постепенно все начало стремительно темнеть. Лололошка не успевал осмыслить одно происшествие, как на смену ему уже случалось что то еще более страшное, выбивающее из колеи бедного юношу. Все началось со смерти Скульптора. И после того дня неиминуемо вокруг становилось все мрачнее. Пугающе. Тяжелее. С каждым чертовым часом брюнету становилось все хуже и хуже. Он был ужасно утомлен, но не успевал прилечь ни на мгновение. "Лололошка, сделай это", "Лололошка, нужна твоя помощь". Мироходец слышал это постоянно. И все время шел помогать. Ведь это друзья. Он должен был помогать друзьям. Не получая взамен, по обыкновению, даже благодарности. Лишь принебрежение. Брюнет давно стал чем то посредственным. Тем, что всегда есть под рукой, чтобы сделать какую то работу, для которой другие слишком важны. Он был даже не человеком. Вещью, которой удобно пользоваться. Не более.  И Лололошка прекрасно это осознавал. Но, тем не менее, продолжал выполнять каждое поручение. Возможно, в слепой надежде на то, что однажды в нем вновь увидят нечто хоть немного более ценное, нежели обычная игрушка на пульте управления, готовая делать все, что ей прикажут. Или же он просто сдался. Потерял веру в людей и по инерции исполнял то, чего от него ждали, мечтая лишь о том, чтобы все это закончилось. Ему хотелось бежать, но он не мог сделать этого. Все, что он мог - продолжать делать свою работу, которую всучили ему без его согласия. Без его ведома. Словно Лололошка был рожден чертовым мальчиком на побегушках. Еще и этот скаребей в его спине, приносящий постоянную, хоть и заглушенную, боль, не дающий нормально жить. Хотелось вырвать его из своей плоти вместе с мясом и выкинуть, лишь бы более не чувствовать себя так, будто тебя ежедневно понемногу ломают. Разрушают то самое важное, что у тебя есть. Иногда он срывался. Вечером, у себя в маленькой комнате, он, порой, поддавался эмоциям и из уст доносился беззвучный крик, характеризующийся всего лишь едва слышным всхлипом. После он сжимался на кровати, прижимая к себе колени и буквально молясь о том, чтобы все это закончилось. Он чертовски устал. Брюнета начали раздражать те, кто был рядом. В особенности Окетра. Порой казалось, что Дана, и та выводит мироходца меньше, чем его госпожа. У нее начались непонятный, ничем толком не обоснованные срывы, она очень изменилась, в ее характере все чаще стали проскальзывать те черты характера обычной избалованной девчонки. Той, кем Окетра меньше всего хотела быть. А потом она стала золотой маской. И, как бы Лололошка не старался сдерживаться, в тот день кулаки его сжимались так, что, казалось, он вот вот встанет и ударит девушку, надеясь, что после отрезвляющего удара мозги ее встанут на место. Она отказалась от своих моральных принципов, которым была так предана до этого. Она начала обвинять их в неповиновении, в том, что никто из ее абдов не может ее понять. Тогда юноше хотелось просто выйти из кухни и не возвращаться туда. Пусть это и не было адрессовано конкретно ему, но...Это было тошно слушать. Это была уже не та Окетра, что раньше. И ее дальнейшие извинения эффекта на брюнета не возымели. Он больше не мог увидеть в ней того человека, которым она ранее являлась. А потом...поездка в Нахвамдис. Отпечаталась она в памяти не столько опасностями, что он там встретил, или огнем, который был найден там. Она запомнилась смертью одного из самых важных для него людей. Бурис. Он погиб. Погиб от руки любимой женщины. Хотя, скорее всего, этот мужчина предпочел бы именно такую смерть, нежели какую либо еще. Капитан был с Лололошкой с самого начала. Именно он спас его. Привез на зеленый остров. Дал его жизни шанс. И потом еще не раз вытаскивал его из самых различных передряг. К сожалению, а может и к счастью, в конце Буриса с ним не будет. Мироходец вновь вздохнул. Вздох этот был человека, уставшего от жизни, но отчего то счастливого. Счастлив был парень от того, что, не смотря на всю боль, пережитую им, он не жалел. Нисколько. Жалел о тех смертях, что он узрел, о том, что сам убивал немало людей. Жалел о том, что не спас близких. Но в целом - более сожаления он не испытывал. Брюнет не чувствовал никакого сожаления по поводу того, что вот вот умрет. Он...все же, прожил не такую плохую жизнь, хоть и не помнил большей ее части. Были дни, когда юноша дейстительно получал удовольствие.  Были люди, которых он ценил. За которых боролся. Это все было у него. И поэтому жалеть ему было не о чем. Он был готов к решающему шагу. Готов был покинуть этот мир. Лололошка поочередно, неторопясь, с особой тщательностью раскладывал огни, разглядывая каждый артефакт так, словно впервые видит его, подмечая каждую детальку и, почему то, при этом вспоминал друзей. Образы мелькали в голове мироходца, заставляя его слегка улыбнуться самыми уголками губ. Когда он разложил, наконец, все божественные вещи, юноша огляделся, оценивая проделанную работу. Его окружали огни, и оставалось лишь встать между ними, в самый центр. И тогда...все будет закончено. В конце концов, существование невозможного мироходца невозможно. Лололошка встал ровно по центру меж артефактов. Брюнет не знал, что должно случиться, но его не особо волновало это. Он лишь молчаливо ожидал своего финала. Финала героя-абда. Героя, который, быть может, все же был кому то нужен не только, как орудие. Которого, быть может, все таки кто то ценил и любил. Но этого Лололошке узнать уже не суждено. Внезапно пространство, в котором находился юноша, залило ярким, слепящим светом. Он заполнял собой все и манил, словно зовя за собой, предлагая пройти в глубины, отыскать его источник. И этому желанию невозможно было противится. Мироходец тоже не смог. Сделав несколько шагов вперед, брюнет почувствовал, как его окутывает нежное тепло, расслабляя, успокаивая. Давно он не ощущал такой отстраненности и умиротворения. Все тревоги, все болезненные воспоминания - все исчезло бесследно, будто этих вещей и не было никогда в жизни Лололошки. Губы его тронула мягкая улыбка, что давно не озаряла лицо юноши. Он продолжил свой путь вперед и с каждым шагом ему становилось все легче. Вся боль отступала. Все земное отпускало уставшего мироходца. Он заслужил свой покой.