- 15

      Часы показывают полдевятого вечера. За окном ноябрьские сумерки съели двор. Перегоревшие лампы в фонарях никто менять не собирался, и вот уже неделю ничего, кроме небольшой тусклой лампочки у дверей, эту улицу не освещало. Женю спасало только то, что Валера встречал её после работы, и ей было не страшно продираться сквозь сугробы и ночную мглу к своему дому. Коллегам повезло меньше: кому-то надо было забирать ребёнка из детского сада, кому-то топать через дебри нечищеных дорог в другой район или подолгу ждать свой автобус.       У Тимирёвой же всё было под боком, только это всё равно не умоляло волнения, бултыхающегося в желудке каждый раз, когда с приходом темноты ей приходилось оказываться на улице. Это чувство стало неотъемлемой частью жизни уже давно, расползалось по телу, как тысячу омерзительных опарышей, и не оставалось ничего, кроме как привыкнуть к этому отвратному зуду, ощутимо подпрыгивающему к горлу, когда по пути встречались мотальщики.       Валера её тоже был мотальщиком, и Женя знала это ещё до того, как приняла решение связать себя с этим человеком. В современных казанских реалиях встречаться с таким парнем было делом обыкновенным, но тётя всё равно неустанно пилила ей мозг по этому поводу, хотя и сама в молодости грешным делом едва не вышла замуж за бывшего уголовника.       Женя понимала: тёткины нравоучения были актом заботы, и она желала ей только лучшего.       Но где это лучшее взять-то?       Куда ни глянь — везде мотальщики. Мальчишки пришиваются к группировкам ещё классе в шестом, и получается, что к выпуску девяносто процентов парней так или иначе связаны с тёмной стороной казанских улиц.       Да и времена неспокойные пошли: либо ты, либо тебя. Зверские нынче законы выживания, особенно среди молодого поколения, и ничего не оставалось, кроме как живо подстраиваться под меняющийся мир.       Были ещё окодовцы — отрыжки коммунистической идеологии, которые под красным знаменем и добрым словом прятали те же самые звериные постулаты, только иного, удобного им формата. Разве что в некоторых аспектах были гибче, мягче и лояльнее.       Существовали на улицах и простые парни, но куда бы Женька не смотрела, все либо уже были заняты, либо биты. Да и не руководствовалась она такими уж расчётливыми категориями, когда заводила близкое общение с Туркиным, и вообще, кажется, не особо задумывалась над тем, что тот состоит в группировке.       В конце концов, людей определяют поступки, а не то, в каком обществе они крутятся. А говна хватает везде.       — Тебя сегодня твой снова встречает? — приглушённый голос Маши выдёргивает Женю из омута мыслей. Тимирёва кидает взгляд на настенные часы — пятнадцать минут до конца смены.       — Да. Обещал, по крайней мере.       — Значит, придёт. Он, насколько я помню, своих обещаний никогда не нарушал.       Женя тихо хмыкает: не нарушал, как же. Встречал её Валера и правда исправно, и каждый раз, устраиваясь у него под тёплым боком, она свои обиды забывала, но уходить они никуда не уходили, оседая липкой плёнкой на душе.       Накопится всё это когда-нибудь и потянет её ко дну, как привязанный к шее булыжник.       Или их двоих потянет, если Тимирёва не забудет обернуть верёвку вокруг горла Туркина.       Вдвоём и с песней, прям на болотистое дно никчёмного, несчастного существования.       Женя трясёт головой, трёт сухой лоб пальцами. Из-за усталости в голову лезут безрадостные и идиотские мысли, вьют там гнёзда уже которую неделю и останавливаться не собираются.       И очень хитро занимают её черепную коробку в моменты, когда рядом нет тёти или Валеры, когда она совсем одна или в окружении незнакомцев. С родными ей легче, проще выдерживать натиск собственной бедовой головы.       — Хороший парень твой, заботливый. Свадьбу играть будете?       — Тёть Маш, мы два месяца встречаемся, какая свадьба? — усмехается Тимирёва, подходя к зеркалу. В отражении — синяки под глазами, блестящие от вазелина губы, усталые веки и бледное, словно маска, лицо. Только свисающие по бокам закрученные пряди скрадывают недостатки.       — Да кто вас знает, молодёжь! Была у меня подружка школьная, которая замуж выскочила после нескольких свиданий. И ничего, до сих пор душа в душу живут, детей трое: девочка, мальчик, и... мальчик. В Гагры вон отдыхать в прошлом году ездили. Красота!       Маша была давней подругой тётки, знала Женю ещё с яслей и не была прочь помочь устроиться ей на полставки в хозяйственный магазин. Неофициально, конечно, но по договорённости с начальством, и теперь Тимирёва получала к стипендии ещё шестьдесят рублей. В месяц выходило около сотни — для сопливой студентки это были достаточные деньги, чтобы жить припеваючи. Конечно, с учётом того, что продукты она покупала через раз и тётя иногда отстёгивала карманные по доброте душевной.       Любила она племянницу, и, если была лишняя копейка, могла сунуть её в карман пальто, чтобы девочка иной раз порадовала себя порцией перемячиков или мороженого. Женя предпочитала копить, хотя не всегда ей удавалось держать в ежовых рукавицах свои желания.       Особенно сильно это сказывалось на личной жизни, потому что голова у Тимирёвой странным образом сбоила, когда Туркин оказывался рядом.       Гормоны — злая штука.       — Если бы всем так везло с первого раза, представьте, как проще жить было бы, тёть Маш.       — Тебе семнадцать, а рассуждаешь, как сорокалетняя.       — Ну, кто же виноват, что я такая умная.       — Умная... Ты только своим умом пацана не спугни, а то останешься одна, как я.       Тимирёвой хочется ответить что-то вроде «ну и зачем мне тогда такой нужен», но вместо этого решает отделаться простой фразой, чтобы было не за что зацепиться — разговор этот её весьма утомлял.       — Он не из пугливых.       — И всё же, Женька, поумерила бы ты свой пыл. Мужчины ласковых любят. Ты ему эту ласку давай и вей из него верёвки, как хочешь.       — Ну, что-то маме моей это не помогло.       Мария оборачивается, встречаясь с холодными зелёными глазами, поддёрнутыми блеском показательного безразличия. Женино лицо похоже на кукольную маску: бледное и застывшее.       Вся она — снежная скульптура, от которой волнами исходит дикая стужа.       Мария скорбно сжимает губы в тонкую полосу, опускает тёмные глаза в пол, хотя и не считает себя неправой.       — Делай, как считаешь нужным. В любом случае, тебе эту жизнь жить.       Подобные разговоры с нравоучениями в отношении Жени всегда были бесполезными — девочка пропускала всё мимо ушей и не желала прислушиваться к взрослым. Считала себя самой умной, не как все, и этот юношеский максимализм иногда граничил с гадким высокомерием. Проскальзывало это между строк, особенно в моменты, когда она наотрез отказывалась слушать чужие советы, всем своим видом показывая, что они ей не упёрлись.       Не понимала, глупая, что ей только добра желают, и что не было места в подобных разговорах её в чём-то уязвить. Всё-таки с возрастом многие вещи приобретают иные черты, и кто, как не старшее поколение, будет наставлять молодёжь на правильный путь?       Взгляд Марии смягчается, напряжённые губы снова разглаживаются в мягкую улыбку.       Что с Женьки взять? Она же ребёнок ещё совсем, несчастный и маленький.       Вырастет — поймёт.       И, оглядываясь назад, ещё будет удивляться своей твердолобости.       В конце концов, все они такими были.       Все эти эмоции так легко считываются с чужого лица, что Жене приходится приложить усилия, чтобы не скривить губы в недовольстве.       — Так, смену мы закрыли, книгу заполнили, всё вроде сделали... Давай собираться тогда. Мне ещё дочку с садика забирать. Ой, намучаюсь я сейчас по пути! Дороги же никто не чистит, хоть самой вставай с лопатой...       На улице холодно, но безветренно. Висящая на небе полная луна хорошо освещала пространство, хотя Тимирёва всё равно осталась стоять около двери, в том пяточке света, который создавала лампочка магазина.       Внутри все ещё вяло ворочалось раздражение после разговора с тётей Машей. Она была хорошей женщиной, очень часто им помогала, передавала закрутки на зиму, вещи старые, и фактически была для неё второй родной тёткой. Женя была вхожа в её дом, Мария — в их, и праздники они часто справляли вместе, но эти отвратительные нравоучительные песни Тимирёва терпеть не могла ещё с детства.       Она, конечно, прислушивалась к взрослым, но предпочитала думать своей головой, а не слепо идти по протоптанной тропинке старшего поколения.       По тропинке своих родителей она и вовсе идти не хотела — не её это был путь, не хотела она себе такого будущего.       Справедливости ради, тётя Маша, несмотря на свою привычку поучать, хотя бы не навязывала дикие традиции, про одного мужа на всю жизнь, семерых козлят на лавке и стерпится-слюбится. Женя слышала не раз, как эту осевшую накипь прошлого транслировали люди старшего поколения, и это её всегда раздражало.       Прямо напротив неё останавливается группа парней. Женя посильнее укутывается в платок, закрывает половину лица шарфом, стараясь слиться с обшарпанной дверью позади себя и не привлекать внимание.       Мерзкие опарыши снова зашевелились на дне желудка.       Валеры всё ещё не было, и Тимирёва не знала, что будет делать, если он не появится в течении десяти минут. Домой идти надо было, но казалось, что стоит ей шевельнуться, и она тут же прикуёт к себе ненужное внимание, станет жертвой чужого интереса, и кто знает, чем это может закончиться.       С другой стороны, и продолжительное нахождение на одном месте могло привести к такому же исходу.       Выбор был невелик.       Спрятав ладони в карманы старенькой дублёнки, Женя вперивается взглядом в чистые носы своих ботинок. Один из них давно прохудился, и приходилось на одну ногу надевать двое носков, прежде чем выйти на улицу.       — Эу, красавица!       Тимирёва крупно вздрагивает, когда грубый бас долетает до неё. Словно практикуя невидимость, она замирает, стараясь не дышать и не моргать.       Дай бог, они это кричат не ей, а какой-нибудь другой мимо проходящей девчонке. Или белочке. Алкогольной или настоящей — без разницы.       Но вопреки всем её внутренним мольбам, вниманием удосуживаются не какая-то фантомная белочка, а она, стоящая у дверей, как разодетый в посредственные шмотки манекен. Женя бы хотела стать этим манекеном, лишь бы избавиться от назойливого внимания незнакомцев, но звук зовущего её голоса заставляет внутренности завязаться в тугой жгут.       — Девушка, что ж вы там одна стоите? Не холодно вам? — мерзкая приторность тона ударяет её, словно пощёчина. Тимирёва остаётся верна своей тактике недвижимости.       Может, примут её за больную или мёртвую, и отстанут.       — Так я вас согреть могу! Ну, девушка, что вы не отвечаете?       — Та она немая может. Или тупая. Чё ты к ней лезешь?       Жене хочется активно закивать: тупая, да, хуже, чем инфузория туфелька по развитию. Пусть этот придурок, в темноте похожий на большое расплывчатое чёрное пятно с нелепыми конечностями, прислушается к своему дружку и оставит её в покое.       Тимирёва несмело поднимает глаза, обводит ими пространство, пытаясь найти силуэт Туркина, но вместо этого снова натыкается на кучку парней. Зажжённые спички освещают их лица, и Женя понимает, что их пятеро.       А она одна.       Расклад был бы хуёвым, даже будь перед ней один парень, а тут пятеро, и ситуация приобретает фантастически ужасающие краски.       Женя переминается с пятка на носок, прикидывая, как быстро она сможет выбежать с улицы, пробежать ту неосвещенную часть небольшого сквера и вырулить в сторону двора училища. Может, встретит там кого-то из универсамовских — они-то знают, чья она девчонка, и хотя бы смогут проводить до дома.       А завтра она Валере в лоб пропишет, надавит на совесть.       Тимирёва старается подпитывать себя позитивными мыслями, потому что если что-то случится...       Раздавшийся рядом скрип снега заставляет её вскинуть подбородок. В ушах шумно долбит пульс, настолько сильно, что кажется, сердце, минуя корсет молочных рёбер, выпрыгнет прямо под ноги на грязный снег.       Из мрака выплывает силуэт, и тусклый свет единственной лампы постепенно высвечивает мужскую фигуру. Сначала появляются потёртые кроссовки, потом — штаны и спрятанные в карманах куртки руки.       Когда дело доходит до лица, Женя шумно выдыхает: Валера.       — Привет, — он размазывает горячее сухое дыхание по её лицу, когда касается тёплыми губами холодной щеки. Тимирёва его дыхание принимает за глоток свежего воздуха. — С пацанами задержался. Долго ждала?       Ей хочется сказать, что целую вечность, но вместо этого она коротко бросает:       — Нет.       И стискивает пальцы на его руке.       То, что сейчас он рядом, Женю безусловно радует, но это не означает, что они в полной безопасности. Страх никуда не уходит, только разделяется на две равные части.       Гулкий лающий смех разносится по пространству.       — Валер, — тихо тянет Женя, и голос её позвякивает дрожью.       Туркин убирает сигарету за ухо и оглядывается на толпу стоящих поодаль парней. Они переглядываются, будто узнают друг друга, но с места не двигаются.       — Ничё не будет. Пошли, — Турбо обнимает Тимирёву за плечи, теснее прижимая её к своему боку, и направляется вглубь мрачного коридора сквера.       За два месяца их отношений много чего произошло. До этого Женю мало затрагивала уличная жизнь — школа и дополнительные кружки отнимали львиную долю времени, а романтические отношения с мальчиками не заходили дальше первого поцелуя и медляков в ДК. Когда она допоздна задерживалась у подруги, на танцах, на школьных мероприятиях или ещё где-нибудь, очень часто её подвозили родители лучшей подружки Ленки. Они всегда были к ней добры, даже шутили, что она стала их третьим ребёнком, но с переездом Лены в Ленинград такими благами Тимирёва больше не располагала.       С Леной их теперь разделяло больше тысячи километров, они не ходили в одно учебное заведение, вместе на танцы, на работу, и общение с её семьёй естественным образом сокращалось до минимума. Хотя тётя Таня недавно приглашала её в гости. Стоило бы съездить, проведать...       Валера в её жизнь внёс уйму противоречивых эмоций. Их отношения складывались странным образом, и не походили они на тот сказочный формат, о котором мечтали девчонки её возраста.       Женя была не из тех, кто требует постоянного внимания, красивых ухаживаний, признаний в любви...       (Особенно признаний в любви. Их из неё силком не вытащишь, и она бы с ума сошла, требуй от неё Валера подобного).       Никогда не упрекала Туркина в недостатке этих вещей, и единственное, что ей было важно — ощущать рядом надёжное плечо.       Но оно, это плечо, всегда ощущалось каким-то эфемерным.       Словно было здесь и не здесь одновременно.       Это и пугало.       Только свои страхи Женя не могла выразить в слова, не могла просто взять и кинуть их Валере в лицо, как горсть рыхлого снега, через который они пробирались к освещённой части сквера.       Может, просто потому что знала, что он её переживания размажет о своё короткое и пустое «обещаю», как размазал заверения о том, что будет к ней внимателен, что не будет больше пропадать на несколько дней, окуная её с головой в прорубь неизвестности.       Единственное, что Валера пока делал стабильно — встречал её с работы. Вот уже неделю, с тех пор, как фонари погасли.       — Замёрзла, Женька? — Туркин перехватывает её ладонь и засовывает к себе в карман. Женя успевает заметить сбитые костяшки, покрытые жёсткой коркой.       Ей сразу захотелось подковырнуть ногтём одну из таких и содрать, чтобы зудящая боль не давала Валере спокойно существовать.       — Нет.       — А чего бледная такая?       — Испугалась.       Турбо не спрашивает, кого и почему, просто сильнее стискивает тонкие пальцы своими, и наклоняется, чтобы прижаться сухими губами ко лбу. Корка неприятно скребёт кожу, и сейчас Тимирёва замечает, что рот у Валеры тоже разбит. И бровь — там вертикальная линия прорезает уголок.       — В следующий раз приду раньше, договорились? Завалюсь в магазин, будем вместе куковать.       — Ты мне всех покупателей распугаешь.       — Я тебе их наоборот притащу, — он улыбается, по-мальчишески, мягко.       У Жени почти ёкает сердце.       Фонари освещают дорогу, и теперь атмосфера не кажется такой мрачной и угнетающей. Снег завораживающе переливается под белым светом, как горсть маленьких блестящих пайеток. Точно такие же хаотично раскиданы по вечернему небу.       Турбо останавливается, чтобы закурить. Женя внимательно следит за тем, как длинные пальцы проделывают выработанные до автоматизма манипуляции: достать сигарету из пачки, засунуть её между губ, чиркнуть спичкой о коробок, поднести огонь к мятому кончику. К запаху «Родопи» Тимирёва привыкла ещё давно, когда сама начала курить, поэтому только сильнее втягивает носом молочную дымку, которую Валера выдыхает в сторону.       Белый свет очерчивает красивое лицо Туркина. Его скулы, ямочку на подбородке, капризный изгиб губ и серые глаза, смотрящие на её лицо с неподдельной мягкостью.       Женя протягивает руку, ласково гладит его тёплую, гладкую щёку, обводит большим пальцем рану у края рта, чтобы не задеть.       Осознанно или нет, Валера чуть сильнее прижимается к её ладони, прикрывает глаза. Забывает, что курил.       Тимирёва довольно быстро перестала задавать вопросами, где Туркин каждый раз получал свои боевые ранения, просто приняв это за данность. Пока улица являлась центром его жизни, не будет он никогда ходить целым и невредимым. (О том, сменится ли когда-нибудь этот вектор, Тимирёва предпочитала пока не задумываться).       Валере не нужны были лишние головняки с разбирательствами и придумыванием глупых отмазок, а Жене не нужна была его пустая ложь.       Так и существовали — молча.       И не приходила в голову мысль, плохо это или хорошо. Просто так было. И им обоим удобно кутать правду в понимающее молчание.       Тимирёва уводит пальцы к затылку, чтобы нащупать под нелепой шапкой чуть влажные волосы и надавить, вынуждая Туркина наклониться и поцеловать её. Женя размягчает языком стянутые коркой губы, смакует вкус табака, ластится ближе, когда Валера обхватывает свободной рукой её бок.       Просыпалась в ней иногда какая-то звериная потребность чувствовать его рядом, и далеко не всегда Тимирёва находила в себе силы эту потребность душить. Она не знала, давно это взялось или всегда было с ней, но определённо в присутствии Валеры самообладание иногда давало трещину.       И по её инициативе ещё месяц назад они разделили одну постель, потому что зуд в пальцах стал нестерпимым, и Женя не видела смысла мучить ни себя, ни его. Первый секс остался в памяти скомканным эпизодом неловких действий, неприятно тянущей боли внизу живота и ощущению неудовлетворённости. С последующими разами было проще и лучше — Тимирёва быстро освоилась, а желание близости помогало ей забивать на горящие щёки и неопытность собственных движений.       Валера на близости не настаивал, сбивчиво, сквозь поцелуи, уточнял, точно ли она готова, а потом просто поддался её настойчивости и не стал сопротивляться. Валера в подобных вещах никогда ей не сопротивлялся.       — Жень, — тихо зовёт Туркин, улыбаясь, пока Женькины губы всё ещё касаются его. — Ты поосторожнее с такими поцелуями. Я же не железный.       Тимирёва хмыкает ему в подбородок.       Будто она железная.       — Пойдёшь ко мне?       — А ты мне выбора другого не оставила.       Она улыбается, стиснув нижнюю губу между зубами.       Туркин слишком быстро стал частым гостем в их доме, и не сказать, чтобы тётя по поводу их стремительно развивающихся отношений что-то говорила или слишком была недовольной чужим присутствием. Большую часть времени они всё равно проводили в Женькиной комнате и не маячили перед глазами. Наталья Олеговна только неустанно повторяла племяннице быть осторожной, пользоваться контрацепцией, чтобы в подоле не принести. И уж об этом ей не стоило переживать — Женя всегда щепетильно относилась к защите, потому что нежеланная беременность — последнее, чего бы она хотела в этой жизни.       Дети в принципе стояли в конце её жизненных приоритетов.       На самой последней строчке, которую Тимирёва в будущем и вовсе подумывала вычеркнуть к чёртовой матери.       Она не была какой-то противницей детей и не плевала в каждого увиденного ребёнка, просто считала, что это не её.       Но говорить об это никому не собиралась, прекрасно зная, что в ответ на неё свалят тонну осуждения и ещё одну тонну клишированных фраз о том, что она ещё молода, глупа, и на жизнь смотрит через розовые очки.       Женя не отрицала, что с возрастом её мировоззрение и ориентиры могут претерпеть изменения, но в ближайшие десять лет не готова была даже думать о детях.       Пусть об этом думают другие. Мало что ли, в конце концов, девчонок, которые на это готовы?..       Густую темноту небольшой комнаты разгоняет жёлтый свет настольной лампы. Дома, кроме них, никого — тётя ещё не вернулась с работы, и всё пространство было предоставлено только им.       Это невольно заставляет их позабыть о контроле, не беспокоиться о том, как громко скрипит кровать от их движений. И о том, что Жене стоило бы прикусить язык, а не стонать во весь голос. Потому что никто из них был не уверен, что заметит возвращение Натальи Олеговны, даже если та будет громко кашлять прямо за дверью или врубит телевизор на всю громкость.       Но вопреки здравому смыслу, это ещё больше подстёгивало пылающее внутри возбуждение.       Тимирёва запрокидывает голову, предоставляя больше пространства для поцелуев. В затылок ей упираются жёсткие пальцы, всё это время ласково держащие её тонкую шею сзади.       Это похоже на какое-то безумие, ощущается, как полнейшее помешательство.       — Женя, — голос Валеры хриплый, кажется, что надломленный возбуждением, он срывается на шёпот. Женя опускает взгляд, чтобы поймать своими мутными зрачками чужие, убедиться, что она в эту пропасть падает не одна, что Туркин в этом моменте растворяется с такой же охотой.       Его ладонь крепко стискивает её голое бедро, и Женя ёрзает на его члене, размазывая последние крупицы чужого самообладания.       В серых глазах Валеры — обожание. Тимирёва считывает его так же хорошо, как слышит мужской стон сквозь сжатые зубы, после ещё одного движения бёдрами навстречу. Запутавшиеся в тёмных кудрях пальцы сжимают пряди, оттягивают их назад до ощутимого дискомфорта, пока губы находят чужие, чтобы растереть горячее дыхание по влажным ртам.       Рука Туркина соскальзывает вниз, к лопаткам, пуская своей лаской дрожь по становому хребту. Женя вздрагивает, когда чуткие шершавые пальцы находят всё ещё влажный от слюны сосок и сдавливают его, трут до лёгкой зудящей боли.       Их разделяет только её промокшее бельё, и Женя смакует на языке очередную терпко-умоляющую просьбу, оставшуюся отпечатком на припухший губах после поцелуя Валеры. Туркин несильно сжимает зубы на её подбородке, надавливает на поясницу так сильно, будто хочет, чтобы их тела стёрлись друг о друга, стали единым целым.       Его желание, то, как он на неё смотрит, то, как трогает и нетерпеливо опрокидывает её на лопатки, заставляя вжаться спиной в прохладные простыни — дурманит, заставляет очередной импульс возбуждения стечь прямо вниз живота.       Тимирёва смотрит ему в глаза, когда стягивает с ног последний элемент одежды. Смущение распирает грудь изнутри, но то, что она видит в серых радужках напротив, того стоит.       Запутавшийся в тумане желания огонь.       Тёплое, почти осязаемое восхищение.       Туркин наблюдает за ней завороженно, будто видит её обнажённой впервые, и то, что он долго не сводит взгляда с её лица, Женю определённо греет, но уже по-другому. Не так, как греют его большие ладони, разводящие колени в стороны, не так, как греют влажные губы, сомкнувшиеся на твёрдом соске.       Как-то совсем иначе.       По-особенному.       Тимирёва не может нащупать чёткое определение этому всему, растворяясь в ощущениях приятной наполненности, когда Валера входит в неё.       Его большое крепкое тело сверху вдавливает её в кровать. Женя стискивает его талию молочными бёдрами, желая ощутить его глубже, гладит руками по спине, ключицам, рукам, нащупывает линии вен на предплечьях и завороженно водит по ним пальцами.       Тихий стон жжёт кожу на краешке уха, когда Женя стискивает зубами кожу на Валерином плече. Ещё ощутимее он ласкает слух, когда Тимирёва прикусывает израненную губу и давит языком на размягчённую трещину.       Всё это на какой-то тонкой грани, на какой-то черте, где Тимирёвой до ужаса нравится балансировать, проверяя их обоих на прочность. Дальше она заходить не желает, как не желает и уходить с этого волнующего рубежа.       Тонкий, едва ощутимый вкус крови на языке становится сильнее, когда Женя, увлёкшись, слишком сильно сжимает нижнюю губу Валеры зубами.       — Прости, — ласковый шёпот растекается прямо по рту, там же, где и Туркин кончиком языка собирает каплю крови. — Я случайно. Не больно?       — Не больно, — глаза Валеры лихорадочно блестят, дыхание сбито, грудь под её ладонью быстро и глубоко вздымается. — Укуси ещё раз.       Дважды говорить Жене не надо. Услышав просьбу, облачённую в твёрдость голоса и звучащую, как приказ, она тянется вперёд, чтобы её исполнить. Туркин стонет ей прямо в рот, несдержанно, низко, и от этого и без того мутная голова окончательно даёт сбой.       Мир за пределами этой кровати схлопывается, перестаёт существовать.       Всё, что не касается их двоих, Женю не волнует.       Пусть хоть потоп, хоть революция — плевать, главное, чтобы Валера не останавливался, чтобы придавливал её тело своим, несдержанно стонал, не стесняясь показывать, что ему, твою мать, всё это тоже нравится до какой-то одержимости.       Что не одна тут сходит с ума в этих прикосновениях и ворохе собственных желаний, вырывающихся в требовательных движениях рук или губ.       Что всё, что происходит сейчас — это на двоих.       Женя протискивает руку между их тел, чтобы надавить подушечками на распухший клитор, растереть его, усиливая удовольствие от фрикций внутри. Она слышит пошлые шлепки их тел, слышит, как хлюпает внутри смазка, как вплетается во всё это её громкий несдержанный стон.       Кончая, Валера кусает её за плечо, и Женя только сжимает кудри на его затылке, тихо и умоляюще поскуливая, чтобы он не разжимал челюсть, не выходил из неё. Потому что она на пике от всего этого, потому что тело сладко гудит от подбирающегося оргазма, и лишиться его совсем не хочется.       — Валера, — задушено в сгиб шеи. Тимирёва сжимает пальцы ног, стискивает бока Туркина своими трясущимися после оргазма ногами и жмурится от приятной пульсации, напрочь лишающей её способности думать.       Ощущение зубов не плече незаметно сменяется тёплыми поцелуями. Дыхание выравнивается, в мир снова возвращаются другие звуки.       Старческий кашель за стенкой, потрескивание настольной лампы, мрачный, низкий гул ветра за зашторенным окном. Вся эта какофония заполняет пространство, но среди всего этого Женя по-прежнему хорошо различает шумное дыхание Туркина у шеи.       — Валер, тяжело, — Тимирёва сильно сжимает крепкое плечо, когда давление чужого тела становится ощутимее из-за убранной руки, служащей до этого подпоркой. Туркин нехотя отстраняется, перекатывается на бок рядом, не убирая ладони с девичьих изгибов.       Разгорячённые после секса тела медленно остывают, пока подавляющая разум нега сковывает всё существо.       Двигаться совершенно не хочется.

.

      Валера долго пялится в потолок, пытаясь найти среди трещин ту самую, новую, которую он приметил несколькими днями ранее, когда ночевал у Женьки. Это бессмысленное занятие помогало ему выпутаться из тугого кокона собственных мыслей и провалиться в сон за считанные минуты, но сколько бы он не елозил сегодня зрачками по штукатурке, уснуть так и не получалось.       Тимирёва рядом тихо сопит. Настолько тихо, что если бы не исходящее от её маленького тела тепло, можно было бы подумать, что её тут вообще нет. Но она рядом. Всегда рядом.       Туркин это ценил, хотя и не всегда у него получалось свои чувства обличить в слова и действия. Иногда он терялся, не знал, что делать, когда от эмоций распирает грудь, как к Жене подступиться, чтобы все эти чувства правильно выразить, донести до неё, не спугнув напором.       (Хотя его напора она никогда не пугалась).       Жизнь не учила его быть ласковым. Даже в детстве мать не особо приветствовала какие-то тактильные контакты, называя их ненужными телячьими нежностями, а когда он вырос, то это и вовсе сошло на минимум. Он знал только бабушкину ласку, до сих пор помнил теплоту её старческих ладоней, хотя умерла она пять лет назад.       Именно поэтому с Тимирёвой Туркин осторожничал. Чтобы не спугнуть её, не сделать больно, лишний раз не так сжав в своих неловких руках. Одной своей ладонью он мог без труда сжать её тонкие запястья, и это каждый раз напоминало ему, насколько она хрупкая и уязвимая.       И только во время секса, с её подачи, он мог ослабить контроль, развязать все узелки самонавязанных запретов, не стесняясь быть собой и тонуть в её прикосновениях, как в омуте. Когда Женя плавилась под ним, сгорала от желания, голову у него сносило напрочь. Ни о чём, кроме неё, Валера думать больше не мог.       Здесь не было места обычной похоти, здесь было что-то большее, что-то, что заставляло Туркина каждый раз проваливаться в это сладкое марево, как в первый. Снова и снова разделять на двоих этот жар и дикую пульсацию в висках.       Что-то, что не уходило после оргазма, а мягко перетекало в перманентное желание касаться нежного женского тела, прятать его в своих руках и прятаться в нём, когда зудящая в груди потребность в ласке всё же находила выход через его барьеры.       Валера поворачивается на бок, разглядывает очертания родной фигуры. На плече — резной след, повторяющий форму его рта. Он мягко ведёт пальцами по нему, воскрешая в памяти момент, как стиснул челюсти на светлой коже.       Была в Жене эта потребность играть на тонком чувстве боли. Валера не знал, откуда она могла взяться в её хорошенькой голове, и не знал, почему сам с удовольствием залезал в эту трясину, хотя до встречи с ней о подобном не задумывался.       Просто поддавался мольбе в её зелёных глазах и разделённому на двоих желанию.       Туркин вплетает пальцы в светлые распущенные волосы, шёлком ласкающие его огрубевшую кожу. Нащупывает островок горячей шеи, ведёт рукой вниз, к острой лопатке, и собирается ещё долго гладить её, но Тимирёва ведёт плечом в попытке стряхнуть его руку с себя.       — Валер, мне жарко.       Он спускает руку вниз, на бок, скрытый толстым ватным одеялом, но Женя снова вяло дёргается от прикосновения.       — Валер, жарко. Убери.       Её сиплая просьба, провалившаяся в пространство между подушкой и простынёй, рикошетит ему прямо в лоб. Туркин убирает руку, сжимает зубами щёку изнутри, проглатывая мелькнувшую вспышку терпкого раздражения, и встаёт с кровати, аккуратно перевалившись через Тимирёву. Найдя в темноте штаны и пачку сигарет, выходит из комнаты.       В гостиной давно спит Наталья Олеговна, уже привыкшая к тому, что в их доме с заядлой периодичностью мелькает третье лицо. Тётка Жени быстро смирилась с тем, что он её племянницу в покое не оставит, и что они быстро перепрыгнули через нудные этапы, ведя себя так, будто встречаются не два месяца, а несколько лет. Туркин сам не знал, как их общение сложилось таким резвым образом, но даже не думал жаловаться.       Женька была только его. Как он и хотел.       Только во всём этом у него всё равно возникало гадкое чувство обиды, оседающее плёнкой каждый раз, когда Тимирёва вела себя... так.       Так непонятно.       Он не понаслышке знал о том, что девчонки любят ласку после секса, все эти объятия, долгие разговоры, прикосновения. Валере по настроению это тоже импонировало, но чаще всего их с Женей настроения не сталкивались.       Точнее, чаще всего у Жени не было настроения его прикосновения принимать.       И это его задевало.       Он не признавался в этом самому себе, но стоически игнорировать копошащуюся в грудине обиду не мог. Всё это пройдёт, забудется к утру. В конце концов, он не баба, чтобы так греть всем этим голову, но в моменте его это трогало за живое.       Туркин занимает место на кухне. В такое время здесь никого нет, и он мог спокойно покурить, скидывая пепел в банку из-под сайры.       Общага Тимирёвой, на его огромное удивление, была относительно мирным местом. Был здесь и один алкаш, и семейные разборки, и плачь маленьких детей, но во всём этом сообществе было стойкое ощущение товарищества. Да и люди старались своё жильё держать в чистоте, что добавляло этому месту львиную долю уюта.       Валера здесь себя чувствовал лучше, чем в застенках собственного дома.       Там было холодно.       И никто его не ждал.       Здесь всегда его ждала Женя.       — Спички есть?       — Тебе зачем? — Туркин стряхивает серый столбик пепла и затягивается, с прищуром смотря на появившегося перед ним Юрку. Мальчишка стоял с вытянутой рукой, словно цыганёнок, просящий милостыню.       — Надо.       — Иди сюда, — Валера качает головой, подзывая к себе ребёнка. Пацан недоверчиво щурится, но всё равно приближается, заткнув ладонь в карман домашних шорт на всякий случай. Чтоб не стиснули его предплечье крапивой, как в прошлый раз. Как только Юра оказывается рядом, Туркин отвешивает ему подзатыльник. Не настолько сильный, как своей скорлупе, иначе бы у него голова в сторону отлетела. — Опять куришь?       — Нет.       — Как это нет? Я ж знаю.       Юра морщится и трёт ладонью затылок, смотря на него детским колючим взглядом.       — Женька сдала?       — У меня везде свои глаза есть, — хмыкает Валера. — Завязывай с этим, пока я с тобой по-другому не начал говорить. Последнее китайское предупреждение, понял меня?       — Понял.       — А теперь вали спать. Ещё раз увижу, что куришь — не посмотрю, что ты даже до скорлупы не дорос, получишь у меня по полной программе.       Юрка смешно обижается, разворачивается на пятках, чтобы быстро исчезнуть из кухни и пойти в свою комнату на втором этаже, но останавливается в дверном проёме.       — А когда пацаны пришиваются?       Валера криво усмехается, выдыхая дым изо рта сложенными трубочкой губами. Его голые плечи обдаёт лёгкий сквозняк, гудение которого заглушает дребезжание холодильника.       — Когда готовы, тогда и пришиваются. Пиздуй к мамке давай. Не шарахайся ночью.