Февронья.

Февронья была тучной женщиной пятидесяти лет. Её одутловатое лицо было покрыто прыщами, кожа неприятно морщинилась и лоснилась жиром. Глаза, чаще всего выпученные как у лягушки, имели только два состояния: взгляд полного порицания, заранее заготовленный для тех, кого по словам телевизора надо порицать, и взгляд, переполненный гордостью за самое себя. В свои довольно таки немолодые годы она жила с матерью, не задумываясь особенно, почему и зачем. Возможно, это было удобной привычкой, а, возможно, она просто никогда по-настоящему не задумывалась об этом. Как не задумывалась и о причинах других своих проблем. Всякий раз возвращаясь домой, она не садилась есть, пока мамочка не отодвинет перед ней стульчик и не навалит любимой дочечке щедрую тарелку харчей, кои "дочечка" с удовольствием пожирала. Процесс пожирания она сопровождала бурным чавканьем, причмокиванием и похрюкиванием. Конечно, это далеко не самые приличные звуки, которые можно услышать за столом, но Феврошечке, как до сих пор называла её мать, не было до этого дела. Она никогда не задумывалась о том, что то, от чего она получает удовольствие, может оказаться неэстетичным для других людей. Окончив процесс пожирания, Феврошечка переворачивала тарелку и довольно облизывала языком всю её внутреннюю часть. После чего, смачно рыгнув, она могла приступить к другой деятельности. К сожалению, Феврошечка никогда не была особо деятельным человеком. У неё было только несколько занятий: смотреть телевизор, спать и сидеть в телефоне. Смотря телевизор, Феврошечка всегда ставила звук на полную мощность. Не потому что у неё было плохо со слухом. Просто ей нравилось, чтобы тот выбивал из головы едва успевающие зародиться в этой голове мысли. Смотря телик, она также была безразлична к тому, что именно она смотрит, и всякий раз при наступлении рекламы щелкала на новый канал. В следствии чего в голове её взрывалось много обрывочной и откровенно мусорной информации. Любой другой, вероятно, посчитал бы такие испытания зря потерянным временем и насилием над своим мозгом, но Феврошка никогда не желала другого. Для её матери телевизор также был священен. Если бы была в их городе церковь, в которой вместо бога поклонялись бы большому телику, она непременно ходила бы туда каждый день и отдала бы туда все деньги... Хотя нет. Феврошечка была слишком скупа, чтобы отдать кому-то свои деньги. Второе свое занятие, сон, Феврошечка осуществляла, как правило, днем, чтобы ночью всецело посвятить себя сидению в телефоне. Возможно, она общалась с кем-то в социальных сетях? Но нет. Феврошечка только читала по нему бесконечные политические баталии. Для неё идеалом был политик. Любой политик, которого прославлял экран её всемогущего и любимейшего телевизора. Таких как Феврошечка обычно обижают в школе, потому что они излишне привязаны к мамочке и, как правило, дико несамостоятельны. Но Феврошку не обижали никогда. Потому что у неё была сестра. Сестра-близнец Аглая оставила о себе много приятных воспоминания, хотя, впрочем, Феврошка никогда не занималась "глупыми ностальгиями", а постоянное промывание мозгов телевизором сделало её нечувствительной к реальной жизни. Хотя они были сестрами-близнецами, Аглая в корне отличалась от Февронии. Она была менее тучной и на лице имела меньше прыщей. Она была добрым и отзывчивым человеком, а потому всегда защищала от всех свою бесполезную сестру. Если бы не отчаянные войны Аглаи со всеми, кроме сестры, Феврошка бы уже давно познала всю глубину унижения. Возможно, это унижение дало бы ей повод понять, что что-то с её жизнью не так. Но, увы, Февронья была лишена этого шанса. Сестра продолжала жить подле нее, защищая её от всего мира даже когда им обоим минула уже половина жизни. Однако счастье не длится вечно, и год назад Аглая покинула этот свет. Всё произошло случайно. Февронья, засмотревшаяся в экран своего телефона, переходила дорогу и не заметила автомобиль. Аглая успела оттолкнуть её, но сама убежать не успела. Одна секунда, и на месте сестры остался раздавленный труп. Февронья, как это ни удивительно, не испытала при всем этом ни малейшего угрызения совести. — Что ж, Аглая всегда была дурочкой, — подытожила она, несмотря на то, что никто не сказал бы на её месте этих слов. Другие были бы в шоке, в печали, потеряв сестру, особенно так трагично. Однако Февронья вообще не склонна была о ком-то переживать. В её миропонимании всегда главной персоной была только она сама. Где-то внутри эта женщина даже считала гибель Аглаи закономерностью. Было в этом мире то, что Февронья ненавидела больше всего. Дети. Маленькие мерзкие твари, суетящиеся под ногами. К сожалению, у её сестры Аглаи осталось одно из таких отвратных созданий, её дочь, которую Февронья довольно быстро возненавидела всей душой. Не отдавая себе отчёта Феврошечка подсознательно чувствовала, что устоявшуюся за ней роль "ребёночка" может занять другой человек, это пугало её до ужаса, до сумасшествия. А потому весь свой гнев, все зло, накопившееся в её огромном теле (обычно злость накапливается в душе, но очень сомнительно, что у таких людей как Феврошка, вообще есть душа, поэтому лучше будет сказать, что злость, вместе с жиром, накапливалась в её необъятном теле, в этой горе плоти). Неудивительно, что личная жизнь у Феврошки не клеилась, да она и не пыталась никогда её склеить по-настоящему, она хотела только продолжать быть любимой дочечкой. А этому мешало наличие в доме настоящего ребёнка. Возможно, предсказуемо, но при первой возможности дочь Аглаи съехала от вечно изводящих её родственников в другую страну и была счастлива, что заставляло Феврошечку скрипеть зубами и о чем она пыталась думать, как всегда, представляя это в плохом свете. — Разве может быть она счастлива? Дочь этой дуры? Надеюсь, сгинет также как и её мамаша! Аглаиной дочке было от её слов ни холодно, ни жарко. Она ничего хорошего не ждала от этого человека, была счастлива безмерно, что уехала, и возвращаться не собиралась. Если у Аглаи была дочь, логично предположить, что у неё был и муж. Да, муж у неё был, но он попросту не захотел оставаться в этой семье и приезжал все реже, реже, а со смертью Аглаи и вовсе перестал появляться в доме. Ничего удивительного, что быт Феврошечки и её мамулечки вызывал у него скорее отвращение, а на дочь ему было все равно. Дочь, впрочем, об этом не переживала, так как отец и сам был далеко не идеальным человеком. В хорошем настроении он мог потянуть на звание нормального отца, даже интересного и хорошего папочки, но, как только что-то переставало ему нравится, начинались проблемы. Февронья пыталась обратить его на свою сторону, но, увы, усилия её разбились как ошметки гнилого помидора при встрече с крепким забором, в итоге разбита была она сама и в присутствии отца старалась не замечать его дочь или тихо скрипела зубами, когда замечать приходилось. Как бы то ни было, ныне ни дочь Аглаи, ни её муж, а этом доме не появлялись. Феврошка днями продолжала делать то, что умела лучше всего, а именно есть, спать и смотреть телевизор. Периодически, когда Февронья хотела изобразить деятельность, она брала тряпку и начинала "мыть пол". Казалось бы, вовсе неплохо. Но не тут-то было. Феврошка закатывала истерику, так, что её несчастная мать уходила в другую сторону. Мать до последнего продолжала жалеть её и оправдывать. — Бедная моя Феврошечка, бедная деточка, — приговаривала она, явно видя перед собой образ своей дочери из прошлого, такой, какой она была ребёнком, и упорно не замечая, во что она превратилась сейчас. Однажды, смотря свой ненаглядный телевизор, Февронья наткнулась на странную передачу. Её вёл странный человек в строгом костюме, возможно излишне бледный и излишне худой. Усмехнувшись, он словно посмотрел через экран и взглянул прямо в глаза Феврошке. Прямо в эти водянистые странно выпученные шары. — Вам кажется, что ваша жизнь бессмысленна? — загадочно проговорил он. — Стойте, прямо сейчас. Ты, да, детка, ты стараешься выбить из головы нежелательные мысли. Но... Задай себе вопрос, почему. Почему? Ведь, если твоя совесть чиста, а жизнь сладостна, то почему ты так упорно продолжаешь смотреть в этот экран? Февронья попыталась переключить, действуя необдуманно, руководствуясь чистым инстинктом, но на следующем канале шло то же самое. Человек только еще больше усмехнулся, словно зная, что она пыталась избавиться от него. — Ах, нет! Дорогая моя, сегодня тебе придётся подумать. Да, непривычное для тебя занятие, но что поделать. Иногда нам приходится делать не только то, что нам нравится. Она снова попыталась переключить, но на всех каналах шла одна и та же программа. Человек засмеялся. Теперь уже пропали сомнения, что он говорит именно с ней. — Ну разве можно так бежать от собственной жизни. Я совесть твоя. И предлагаю тебе подумать о своей жизни. Горевала ли ты когда-нибудь о кончине своей сестры? Нет? Очень жаль. Бедняга так для тебя старалась. Поставила под удар свои отношения с мужем, доверил тебе свою дочь... А что с дочерью? — Мерзавка уехала из страны и там, вероятно померла! — вся красная выкрикнула Февронья. Она и до этого не брезговала поговорить с телевизором, однако впервые телевизор ответил ей: — Так ли это? Предлагаю посмотреть небольшой фильм. Он щёлкнул пальцами, и картинку на экране заволокло дымкой. В дымке вскоре начали проявляться какие-то очертания. Красивая улица, состоящая из уютных домиков, выстроившихся стеночкой. Между домами пролегала небольшая аккуратненькая дорожка. По краям дорожки росли маленькие уличные цветы. Камера неспеша проносилось дальше по дорожке, пока не достигла дома, расположенного на самом её краю. Это был очень милый домик, окружал его маленький сад, вобравший в себя всевозможные виды цветов. Посреди сада на скамеечке расположились двое молодых людей. Её Февронья узнала сразу, это была дочь её сестры. Красивая девушка в персиковом платье. Рядом с ней сидел человек, повернувшийся к камере спиной. Худощавый, слегка чересчур вытянутый, в опрятном чёрном костюме. Он чем-то казался знакомым, и в то же время был незнакомым совсем. Молодые оживленно болтали, их разговоры сопровождали едва заметные и понятные им одним жесты. Птицы щебетали под их голоса, цветы словно развернули к ним свои головы. Все это была олицетворенная идиллия. То, что можно было назвать счастьем. Февронья скривилось, однако даже её каменное сердце не могло не признать всю радость жизни, буйство весны, воплотившейся на этой картине. Изображение снова подернулось дымкой, и перед ней снова предстал странный человек в чёрном костюме. Волосы его, иссиня-чёрные, были несколько длиннее обычного и свободно разметались во все стороны при лёгком дуновении ветерка. Ветерка? Да. Странно, но вокруг него был все тот же цветущий сад. Человек улыбался. — Вот оно, счастье. Призрачный философский камень, который искали веками алхимики, воплотился в такой простой вещи как два человека, соединившие свои жизни в одну... Что ж. Это счастье. Но разве ты дала ей его? Давай перенесёмся в прошлое. Не успела Феврошка что-либо возразить, как человек щёлкнул пальцами, и картинка сменилась. Теперь фон стал серым, безжизненным, отразив затхлость дома, в котором Февронья жила и по сей день. Посреди картины грузная женщина била и отчитывала, свернувшегося перед ней плачущего ребёнка. Ребёнком этим была девочка со спутанными светлыми волосами. Одета она была в какие-то тряпки и выглядела совсем жалкой. Вздрагивала от каждого удара, от голоса женщины, машущей рукой перед её лицом. Несчастное маленькое существо заливалось слезами. Кадр меняется. Девочка старше. Взгляд холодный. — Я тебя ненавижу! — кричит она все той же грузной женщине и удирает, что есть мочи. Снова прошлое. Девочка младше, но та же самая. Рыдает над могилой своей матери. Её грубо толкает в спину та же самая женщина: — Замолчи! — кричит она, ещё больше толкая девочку. Та отодвигается с растерянным видом. Видение гаснет, снова странный гость сегодняшнего эфира. Теперь он грустнее и задумчивее. — Бедное дитя! Не стыдно ли тебе было так обращаться с единственным ребёнком своей сестры? — пауза, во время которой человек смотрел куда-то далеко и смахнул с глаза невидимую слезу. — Что ж, зато теперь она счастлива. И у неё есть то, чего никогда не будет у тебя. Что-то в Февронье было самую малость подломлено, она чувствовала себя неуютно. Перед глазами все ещё стояла картина плачущей девочки. Человек продолжал. — Ты называла её бесполезной. Но в итоге счастлива она, а ты... А ради чего живёшь ты? Только чтобы потреблять хлеб своей матери? Ты хоть понимаешь, что сгубила жизнь своей сестры, и чуть не сгубила её дочь? Для чего живёшь ты? Знала бы Аглая, что защищает столь жалкое существо... Ай-я-яй... Женщины, почему вы превращаетесь иногда в таких... уродин? Феврошка хотела переключить, но на этот раз рука её не послушалась, палец так и замер на клавише. — Посмотри, во что ты превратилась. — хмыкнул человек. — Мне очень жаль, но, возможно, придётся показать тебе ещё пару сцен. Это твоя мать. Та, которой ты продолжаешь пользоваться. Экран снова подернулся дымкой, и поступило следующее изображение. Это действительно была её мать. Несчастная старушка, всю жизнь потратившая на засидевшееся в девках чадо. Бабуля плакала и утирала слезы маленьким платочком, приговаривая вполголоса "Феврошка, ты совсем к жизни не приспособлена. Что же ты будешь делать без меня.". Картина сменилась. Старушка была уже не настолько дряхлой, видно, события снова перескочили в прошлое. — А я тебя растила, а я ради тебя... — плакала бабуля, захлебываясь слезами, — Я ради тебя работала днями на пролёт, я тебя маленькую купала... Я, я... — Успокойся! — орала на неё в ответ Февронья. — Заткнись, старуха! Сука, ты, закрой рот свой! Старушка только больше плакала, причитая: — А я тебя растила! Снова картинка сменяется. На экране Февронья ожесточенно машет руками. — Видеть её не могу, пусть убирается ко всем чертям! Убью её на этом самом месте! — она пыталась дотянуться до девочки, но вперёд вышла старушка, расставил руки: — Февронья, что ты делаешь? После чего Февронья начала со всей силы колотить старушку, та только всхлипывала. — Убирайся! Не стой на пути! — орала Февронья. Девочка, до этого, оттесненная в угол, выбежала вперёд и втиснулась между ними, заслоняя старушку: — Бей меня, ты ж меня ненавидишь! И она била. Била со всей дури, фонтанируя ругательствами и проклятиями. Сцена чуть позже. Старушка причитает перед девочкой: — Ты же знаешь, какая она неадекватная, зачем на рожон лезешь? — Иначе она била бы тебя! — отвечает девочка. Губа разбита, во взгляде что-то злое, затравленное, но вместе с тем смелое и гордое за справедливость своего поступка. — Ах, если бы Февронья только могла понять... — вздыхает старушка. Смена кадра. Девочка приходит домой. — Бабушка, что-то случилось? — Послушай, сегодня ей совсем крышу снесло... — Что она сделала?! Ты цела? — Да, да... Она летала по дому как ужаленная. Какая муха её укусила... Орала, закрыла все окна. Я говорю, Февроша, ведь нечем дышать, она такую тираду понесла... — К черту её, пусть подавится своей желчью! Я всегда знала, что эта тварь ненормальная! Смена кадра. Более раннее прошлое. На экране Аглая выговаривает сестру: — Ты что совсем с катушек съехала? Ты чего мать бьёшь? Она старенькая и может умереть. Смена кадра. Маленькая девочка подбегает к Аглае, шепчет что-то ей на ухо. — Вот, я подобрала, смотри, — разворачивает перед матерью бумагу с названиями лекарств. Все дело в том, что бабушка в те дни болела, но в виду своего выработанного отвращения к врачам, отказывалась принимать выписанные лекарства. Аглая, не щадя сил, старалась вылечить её, тратила много денег на больницы, врачей, анализы... Февронья же специально включала матери медицинские передачи, где люди, медиками не являющиеся, называли свой перечень таблеток. Бабушка послушно списывала их с телевизора, и отдавала список своей любимой дочери Феврошечке. Аглая, заметив это, стала ругать сестру, ведь мать действительно могла умереть без нужного, назначенного специалистами, лечения. Но Февронья не слушала её, и специально отвела бабульку в дальнюю комнату, чтобы та дала ей новый список средств. Малышка же просто дождалась, пока они уйдут, и подобрала листочек со списком, и принесла матери. — Смотри, мам. — девочка набрала в телефоне название первого из лекарств и показала матери. Мать, читая, увидела, что в бабушкином состоянии это была бы страшная отрава, и пошла вызванивать сестру, чтобы задать ей трепку. Смена кадра. — Ах ты маленькая шпионка! Маленький шакал! — кричит Февронья с отвращением косясь на девочку. Девочка смеется Ей хочется показать язык, потому что будь она хоть триста тысяч раз шпионка, но своими усилиями, она спасла бабушку от злой, или скорее глупой тётки. После всех этих картин Февронье стало душно. В своей голове она чувствовала новое и непривычное — повторяющуюся мысль, но в силу малоопытности в области думания, не могла её распознать, лишь чувствовала, что веет от неё как-то уж слишком холодом и темнотой. По привычке Февронья в первую очередь постаралась изгнать из головы нежелательную едва забрезжившую мысль. Однако мысль оставалась где-то на задворках и полностью не уходила. На экране снова появился человек в тёмном костюме. — Что ж, все это довольно печально, — пробормотал он. — Жаль, когда жизнь прошла мимо. Что ж. У сестры твоей была дочь. Она любила её и жила ради неё. Также она любила тебя. У дочери её есть любящий муж, она также любила мать и бабулю. Бабуля любит тебя и живёт ради тебя. Но кого любишь ты и ради чего ты живёшь? Ради телевизора? Или скандалов? Твоя жизнь пуста. Убери этот чёртов экран, и что останется? Кому ты нужна?.. — он сделал паузу. — связи между людьми странное дело. Не родство образует их, а поступки. Если ты делаешь что-то хорошее другому человеку, он вполне может сделать хорошее тебе в ответ. Но кому ТЫ сделала хорошее? — Февроша не нашлась, что ответить. — Поэтому не удивляйся, что сейчас, практически на старости лет, ты осталась одна. Никому не нужна. Твоя мать страдает, обихаживая тебя. Не говорит, что ей плохо. Возможно, старушке осталось жить совсем немного. Тебе до этого дела нет... Возможно, сейчас, пока мать жива, ты не осознаешь мои слова. Но жизнь заставит тебя осознать их. Прощай. Картинка исчезла, экран сделался тёмным и неживым. Как и предсказывал странный человек, Февронья не смогла сразу осознать истины, переданные ей. Прежде чем она дошла до момента осознания прошло много времени. И, ровно как и предсказывал гость, осознание пришло только вместе со смертью матери. Ведь, потеряв последнего человека, который продолжал обихаживать её как "ребёночка", Февроша осталась совершенно одна. *** Февронья стояла возле окна. Глаза её бездумно скользили по видам внизу. В голове проносились картины, показанные ей некогда странным человеком, нарушившим привычное течение жизни. Февронья (уже никто больше не звал её Феврошечкой) действительно часто кричала на мать и даже била её. Ненавидела дочь сестры и щедро выливала на неё свой гнев. Сестра для неё была чем-то само собой разумеющимся. Феврошечка и подумать не могла, что то отношение, которое искусственно поддерживала она, благодаря безоговорочной преданности матери и сестры, когда-нибудь пойдёт рябью и просто исчезнет. Сейчас Февронья осталась одна. Никто во всем мире больше не хотел брать на себя заботу о ней. Дочь сестры периодически присылала открытки на праздники, где оба они, она и её парень, лучась счастьем, сидели в саду, катались на катере или гуляли по улице. Рассматривая смеющуюся девушку, зачерпывающую рукой блестящую на солнце прозрачную воду и находящегося рядом с ней счастливого молодого человека, лицо которого смутно напоминало кого-то уже увиденного (вот только кого?), Февронья не могла не почувствовать обиды и зависти. Злая ирония, однако она сама сделала все, чтобы остаться одна. Грустно всплакнув, она впервые поняла, что не испытывает желания смотреть телевизор. Теперь даже это, любимое и по сути единственное её занятие, стало нести боль вместо отдохновения. Ведь повсюду были счастливые или имеющие шанс на счастье люди, а Февронья была совершенно одна. *** Вскоре в реке маленького городка, где происходили все вышеописанные события, было выловлено тело женщины. Плавало оно в воде уже, видно, не первый день. Женщина грузная, немолодая, внешне похожа была на обитательницу одной из запущенных деревень. *** Лида услышала о смерти тётки спустя какое-то время. Коротко хмыкнула, увидев извещение, пришедшее ей по почте. — Милый, помнишь я тебе рассказывала про свою семью? — спросила она у сидящего рядом молодого человека. Он был одет в костюм. Чёрные волосы не длинные, но и не короткие, падали на шею и плечи, слегка завиваясь. Он пил чай, другой рукой держа книгу, которую с интересом читал. Слова девушки заставили его отвлечься. — М? — он поднял глаза, — Что-то случилось с семьёй? — Тётку нашли в реке. Последние годы она так и жила одна, свела в могилу маму, потом бабушку... — Лида, видно испытывала двойственные чувства. — У неё был шанс на нормальную жизнь, но представь, насколько она была упрямой, желчной... Чтобы даже под конец не попытаться как-то исправить свою жизнь, а так же эгоистично умереть... — Вероятно, наконец, она поняла, что сделала. И собственная совесть сдавила её настолько, что она попросту не смогла терпеть. Это закономерность. Тебе её жаль? — Знаешь... Я не могу забыть её обращения. И понимаю, что это справедливо. — Вот и славно. Зато тебе больше не нужно переживать о том, что она когда-нибудь исправится. Забудь о ней. Это запоздалая справедливость. Он взял её руки в свои и улыбнулся. — Уильям... Иногда мне кажется, что ты имеешь какое-то отношение к таким случаям запоздалой справедливости, — Лида слегка посмеялась. — Помню твою реакцию, когда только рассказала тебе про свое детство. Мне даже кажется, что ты как-то повлиял на то, что эта женщина осознала свои ошибки. — Ну.. — он задумчиво посмотрел в потолок, — Не скажу, что я не хотел повлиять... Но я ведь не колдун какой-то, — он посмеялся и добавил более уверенно. — Брось, просто в этом мире есть справедливость. — Я рада, если так, — Лида улыбнулась. — Ладно, мне надо разобраться с бумагами. — Я буду ждать тут, хорошей работы, — протянул парень, продолжая держать застывшую улыбку на лице, пока не закрылась дверь. Как только звук шагов удалился на достаточное расстояние, он задумчиво отложил книгу, смотря куда-то вдаль. — Не колдун. — заключил он, хмыкнув. — Ну, да, не колдун, но... В кармане костюма что-то затрепыхалось. Парень вытащил на свет божий что-то, лишь отдаленно напоминающее телефон наличием на себе небольшой антенки. У этого чего-то были чёрные крылья, похожие на крылья летучей мыши и маленькие лапки, которые то и дело перемещались по округлому черному корпусу. Хвост, длинный и тонкий, заканчивающийся стрелкой, похожей на морской якорь, то и дело извивался. Вверху существа можно было различить маленькие рожки, окружённые четырьмя парами маленьких подергивающихся ушек. Все это сопровождалось звуком, похожим на звонок мобильника Парень посмеялся и лёгким движением пальцев слегка почесал то, что по-видимому служило существу брюхом. Сразу после этого бренчание прекратилось, и на брюхе вырос экран, напоминающий экран мобильника. — Профессор Гроссман! — закричал встревоженный голос. — Да, я слушаю. — отозвался он. — Что случилось? — Найдено непонятное существо, поедающее людей. По-видимому, оно прибыло не из нашего мира. Никто не может его поймать, на контакт не идёт. Сожрал уже целый отряд. Его выбор жертв показывает, что он не лишён интеллекта. Говорят, это как раз ваша область работы? — Да, моя. Существо не убивать! Пришлите мне адрес, я выезжаю. — Не убивать? — Не убивать! — Профессор, вы точно справитесь? — Координаты! — Будут высланы. Связь отключаю. Экранчик пропал. Лапки существа, служившего вместо телефона этому странному человеку, перестали бешено мельтешить, меняя свое расположение, и словно втянулись в тело. Теперь это было похоже на чёрный шар с крыльями. Существо стремительно ринулось вниз и юркнуло в свой домик-карман. — Эх, — вздохнул профессор. На губах его появилась уже знакомая нам улыбка. Да, это был тот самый человек, которого Февронья несколько лет назад видела на телеэкране. Взгляд стал скептически, одновременно в нем словно загорелся огонёк творческого безумия. — Если он не лишён интеллекта в своем выборе жертв... — загадочно пробормотал профессор, — Мы можем сработаться. — подумать только: справедливость может больше не быть запаздывающей... Этот шанс нельзя упускать! Он допил чай в считанные минуты и стремительно вышел из комнаты претворять в жизнь свои мечты.