Вторая часть

      Битую неделю Павлова И.А. занималась не чем иным, как самообманом чистой воды. К середине седьмого дня врач с тридцатилетним стажем внутри нее окончательно устал бороться с абсолютно искренним, порождающим бесконечные отговорки страхом, и надежда здраво взглянуть на ситуацию таяла на глазах.       Иногда, когда белесая пелена снова опускалась на глаза, заставляя женщину почти вслепую, наощупь искать ближайшую стену, на которую можно облокотиться и тяжело выдохнуть, Ире на несколько мгновений становилось до того дурно, что вся ее внутренняя борьба, казалось, заканчивалась. В моменте она была готова на любую правду и на любое последующее сражение, только бы снова почувствовать землю под ногами. Но стоило только ощущениям прийти в норму — и тяжелая, не отошедшая еще от такого приступа голова снова становилась полем битвы рационального и эмоционального.       Но это неведение, которое, казалось, давало право молчать и не погружать в этот липкий страх все то, что ее окружает, создавало пусть и секундное, пусть и совсем обманчивое, но такое драгоценное ощущение спокойствия. […]       Битую неделю Брагин О. М., нахмурившись, всматривался во все действия заведующей отделением, подмечая все тревожные изменения. Олег ощущал себя невольным хранителем какой-то большой тайны, доступной пока только ему (и то, лишь немного) и Павловой.       На контакт с ним женщина решительно не шла, отмахиваясь и от вопросов, и от попыток завязать разговор, и от тяжелого взгляда, который ее словно караулил.       Иногда Брагин замечал такой же тяжелый, следящий за женщиной взгляд, принадлежащий Кривицкому. Но упорно считал, что начинать диалог с ним рано — если они начнут что-то предпринимать за спиной Ирины Алексеевны, то крахом пойдут все его с ней и без того сложные, но все же околодоверительные (ему хотелось в это верить) отношения.       Поэтому всю неделю все, совершенно не сговариваясь, чего-то ждали. […]       Сложнее операции с Брагиным и его почти по-отечески строгим взглядом была только совместная операция с верной его супругой, Нарочинской М.В.       Если Олег еще мог выдержать паузу, постараться осторожно начать тяжелый разговор, то Марина Владимировна, вне всяких сомнений, заметив неладное, ходить вокруг да около не будет несмотря на деликатность вопроса. Что, собственно, и произошло к концу седьмого дня этой странной выжидательной тактики.       К счастью Ирины Алексеевны, очередной приступ застал ее не у операционного стола, а уже в «предбаннике» сразу после окончания вмешательства.       Побелевшие в одно мгновение пальцы вцепились в металлическую раковину, как в спасительную соломинку. Снова поле зрения сужается до одной крохотной точки и дыхание перехватывает не то от резкой слабости, не то от зашкаливающей тахикардии. Голос Нарочинской доносился до Иры лишь отдаленным эхом, но неожиданно крепкая рука женщины, схватившая ее, уже оседающую на пол, за предплечье, выдернула Егорову из этого тумана.       —Ирина Алексеевна! —Марина не кричала, но говорила настолько четко и взволнованно одновременно, что Павлова невольно дернулась. —Вы меня слышите?       —Слышу, Марина Владимировна, —женщина почти шептала, пытаясь сфокусировать взгляд. Пространство расплывалось, никак не собираясь в единую картинку. —Все в порядке.       —Садитесь, —Свободной рукой Нарочинская подтащила к себе стоящий неподалеку стул и, все еще придерживая Павлову за руку, помогла ей опуститься.—Воды дать?       —Нет, не нужно, спасибо. Голова закружилась просто, —Ира снова прикрыла глаза, в которых рябило до тошноты. —Душно у нас тут. Дышать нечем.       Привычная прохлада операционной не допускала духоты. Павлова каждым словом выдавала себя с потрохами. Нейрохирург на время замолчала, с поджатыми губами разглядывая коллегу, и, на автомате положив большой палец на ее запястье, перевела взгляд на металлические наручные часы, отсчитывая удары под пальцем.       114 ударов за минуту.       Постепенно дыхание Ирины успокаивалось, хотя легкий, но все же заметный глазу врача тремор никак не отпускал.       Нарочинская снова взяла женщину за запястье, глазами отслеживая движение секундной стрелки.       93 удара за минуту.       —Марина Владимировна, вы идите, —спустя пару минут заведующая все же подняла взгляд, а после, руками едва опираясь на спинку стула, осторожно встала.       —Давайте-ка я вас лучше до кабинета провожу, —Нарочинская, все еще недоверчиво глядя на заведующую, открыла дверь в коридор и выпустила Павлову вперед. […]       К этим странным приступам, сопровождающим ее в последнее время, Павлова уже как будто успела отчасти привыкнуть и даже смогла распознать последовательность ощущений в эти моменты. Сначала шум в ушах, похожий на писк, затем — пелена перед глазами, тошнота, тремор. Головокружение какое-то дикое. Потом дезориентация в пространстве.       Но сейчас, сидя на родном уже диване в полумраке кабинета, Ира четко ощущает точку невозврата, которую она только что прошла. Если в прошлый раз приступ в операционной можно было списать на статистическую погрешность, то на этот раз стало очевидно — ей работать опасно. Сейчас ей, наверное, нужно что-то делать, какие-то решения принимать.       Что-то говорить Гене и бояться на него посмотреть даже мельком, потому что тот тщательно скрываемый им ужас, который она в момент различала на его лице два года назад перед каждой своей операцией, до сих пор стоит у нее перед глазами и отдается болью, колющей каждый раз в самую уязвимую точку сердца.       Ира зажмуривается, накрывая лицо       подрагивающими ладонями.       Хочется только одного.       Провалиться сквозь землю от страха.       Раствориться. […]       —Олег!        Нарочинская в кабинет Брагин заходит без стука и на секунду замирает, когда весь ее запал немного присмиряется от вида родной улыбки. Выдыхает, устало улыбается в ответ и опускается на диван рядом с мужем.       —Я поговорить с тобой хотела.       До этого лежащий Олег Михалыч довольно потягивается и тоже принимает сидячее положение, а после переваливается через темный подлокотник, пытаясь дотянуться до стоящей на столе кружки с почти остывшим американо.       —Тебе кофе сделать? —Получив утвердительный кивок, забрасывает капсулу к кофемашину.       —По поводу Павловой, —Марина заправляет за ухо прядь,—Ты не знаешь, что у нее происходит?       —А чего это тебя Павлова заинтересовала? —Брагин усмехается, но по интонации догадывается, о чем идет речь.       —Мы с ней оперировали сейчас. И она всю операцию странная была, знаешь, будто она вообще не здесь. А потом ей как-то резко плохо в предоперационной стало, я ее вообще в последний момент поймать успела.       К шестому году брака Нарочинская отлично научилась понимать Брагинский язык тела, поэтому когда он, шумно выдохнув и прикрыв глаза, начал сосредоточено потирать лоб и хмуриться, она вдруг удивилась.       —Ты что-то об этом знаешь? —женщина вскинула брови и широко распахнула глаза.       —М-да, —Олег протянул жене горячую кружку и сел за рабочий стол. Отчего-то он до последнего верил, что это все не зайдёт далеко. […]       —Брагин, ну ты серьезно? —Голос Нарочинской звучал одновременно строго и крайне удивленно, но громким все же не был.       —Ну а что ты предлагаешь, Марин? —Олег всплеснул руками, —Насильно мне ее чтоль на обследования тащить? Если она даже говорить об этом не хочет. Мы даже не понимаем, с чего начинать, что обследовать, где искать причину сейчас.       —Ладно Павлова, ты ж видишь, ей банально страшно, я ее понимаю прекрасно, —в мыслях женщины отчего-то всплыли воспоминания о собственном страхе перед операцией, и Нарочинкая едва заметно тряхнула головой, —Но вы-то с Кривицким в своем уме. Вы же понимаете, какой это абсурд.       Марина попыталась заглянуть в глаза Олегу, и голос ее вдруг стал заметно тише.       —Брагин, ты понимаешь, что ей просто повезло, что она себе и пациентам отделения не навредила? Это просто русская рулетка. Пойдем к Кривицкому, расскажем все это. Пусть он ее уговаривает на что хочет. Но по-хорошему — нужно МРТ мозга, ты ж знаешь. Ей опасно работать, Олег.       Брагин судорожно потер лицо ладонями и резко пересел к жене на диван.       —Марин, ты понимаешь, если мы все с ним за ее спиной решим, если расскажем, то с ней же тогда вообще невозможно договориться будет. Проходили уже. Ее нужно поддержать, как-то по-человечески поговорить..       —Олег, пока ты ее будешь уговаривать — будет рисковать отделение. —Голос Нарочинской приобрел металлические нотки, —А ты знаешь, она сама не решит уходить до последнего.       —Давай поступим так… Я еще раз попробую с ней поговорить. Она же сама боится этого всего, она же не дура. А если не получится, —Олег замолчал, не закончив фразу. Зная, как Павлова не хочет, чтобы ее здоровье обсуждали с кем-то, кроме нее самой, а особенно с Кривицким, меньше всего Брагину хотелось действовать через него.       Но она может просто не оставить ему выбора своей упертостью.       —Хорошо, —отрезает отчего-то холодным голосом Марина, а после встает и неожиданно мягко обнимает мужа со спины, носом утыкаясь в шею, —Когда ж у всех все хорошо будет… […]       —Здравствуйте.. —Олег осторожно зашел в кабинет и невольно поежился от холода. —Нам с вами поговорить нужно.       Павлова, как и в прошлый раз, сидела на небольшом диване, поджав под себя ноги. Небольшая лампа была единственным источником света. В ответ она не поздоровалась, лишь кивнула в сторону стоящего рядом стула. Взгляд ее был непривычно тяжелый, почти расфокусированный, словно нетрезвый.       —Ирина Алексеевна, —Брагин сел напротив, пытаясь понять расположение духа женщины, —Вы ж сами все понимаете. Нельзя дальше так продолжать. Это уже опасно.       Павлова молчала, не смотря Олегу в глаза. В любой другой ситуации она бы отвечала резко — он, наверное, уже переходит границы любой субординации. Но сейчас, кажется, ни границ не осталось, ни понимания, как реагировать.       —И для начала вы должны мне рассказать все, что я должен знать.       Ира наконец собирается с мыслями и уже открывает рот, чтобы выразить недовольство — дескать вы, Олег Михайлович, уже не мой лечащий врач, я не должна перед вами отчитываться. Но вдруг резко поднимает на мужчину испуганные глаза:       —Вы что-то говорили Гене.. Геннадию Ильичу?       Брагин шумно выдыхает и коротко улыбается.       —Нет. Никто ему ничего не говорил, но вы же понимаете, это дело времени — он и сам скоро узнает. —Олег двигает стул и подсаживается ближе, —Ирина Алексеевна, что с вами происходит?       В полумраке кабинета Брагин не может разглядеть глаза Павловой, но замечает ее рваные, почти истеричные действия — женщина прижимает с силой руки к лицу и вздрагивает. Тишину кабинета разрезает короткий, но отчетливый всхлип, а после — едва слышимый шепот.       —Мне очень страшно. Я не хочу снова.. Я еще раз такое не выдержу.       Теперь уже Олег не знает, как правильно поступить, хотя это вообще не свойственное для него состояние. Но молча смотреть — тоже сомнительный вариант, поэтому Брагин одним движением садится рядом с женщиной и осторожно опускает руки на ее трясущиеся плечи.       Ужас Иры вдруг достиг абсолютного максимума за последнее время, и ей вдруг показалось каким-то невыносимым испытанием и дальше делать вид, что ничего не происходит. Она сама в этом едком самообмане существовать больше не не может ни минуты.       —Хорошо, —голос Иры хриплый, но неожиданно спокойный. —Нужно делать МРТ головы, это я уже сама понимаю.       —Пойдем, —мужчина встает быстро и тут же подходит к стоящему на столе телефону, набирая кабинет МРТ.       —Прямо сейчас?       —А чего нам ждать, —Олег мягко улыбается, —Прямо сейчас.