Часть 1

Это один из младших учеников Ань Дин, у него невысокий рост и непослушные волосы, он нелепый, неуклюжий и одновременно громкий, хотя старается быть тихим и не отсвечивать лишний раз, только у него это откровенно не получается. Они даже не знают его имени, и не понимают, почему его отправили с ними на миссию по перевозке товара от поставщика чернильных камней в секту, когда ребёнку нет и двенадцати лет. Он пытается разжечь костёр, едва не подпалив свои одежды, восклицая, туша огонь хлопками по одежде и прыгая на месте; он настолько заметный, что это кажется поразительным. Не в плохом смысле, просто… что-то заставляет оборачиваться на ребёнка каждый раз, когда он — один из многих на Ань Дине, не более. Тогда ребёнок готовит им ужин (и использование слов кажется оскорблением, чтобы описать эти блюда из ничего), и его глаза отдают оттенком оранжевого в свете костра к вечеру, когда он мешает что-то невероятно аппетитное в кастрюле. — Шисюны, — говорит ребёнок, и у него, впервые за все эти дни, что они его знают, появляется такая улыбка, заговорщицкая и мальчишеская, что кажется богохульством отвернуться от неё, — хотите расскажу вам историю? Его слова переплетаются с тишиной леса, будто он тоже замер вместе с ними, слушая и слушая историю о любви, вражде и предательстве, которую их шиди рассказывает с мастерством взрослого, нежели ребёнка. Никто не ложится спать, как должно, пока история не оканчивается, а солнце не встречает их шиди, освещая потусторонним ореолом, когда он заканчивает историю трагедией. Одна из многих, как они узнают позже. *** Младшие ученики Ань Дин любят своего шисюна; у него сильные руки, несмотря на то, каким они кажутся тонкими, и он никогда не отказывается нести их, если его руки свободны, в отличие от многих других их шисюнов. Конечно, самые младшие воспитанники пика, пользуются этим вдоволь, врезаясь в невысокого юношу в жёлтом, и едва не карабкаясь по нему, как маленькие обезьянки, как называл их шисюн. Шисюн никогда не прогонял их и не отталкивал, только смеялся, брал на руки первого, кто успел добежать до него и один раз кружил в воздухе, если у него особо хорошее настроение; шисюн улыбается остальным, подмигивая, когда они просятся к нему на руки, давая обещание, которое, к сожалению, не всегда может сдержать: что он придёт к ним этим вечером; но потом работа отнимает у него столько времени, что «вечер» может быть любым другим вечером. Они бы обижались больше, если бы шисюн не появлялся, в конце концов (а он всегда возвращается; всегда), и не приносил им истории. О, что это были за истории. Их шисюн садился, и они сбегались в круг с шисюном в центре, борясь за право сидеть на его коленях этим вечером под его лёгкий смех, прежде чем он начинал говорить. Их шисюн знал много историй; поразительно много; больше, чем все библиотеки Цан Цюн, они уверены в этом. Конечно, они знают, что большинство из этих историй выдуманы их шисюном, но тем они интересней, тем они становятся более особенными. Их шисюн рассказывает им о дружбе, заговорах и злых-злых культиваторах или демонах (это ещё одна интересная особенность их шисюна: в его историях демоны не всегда являются злодеями). Их шисюн меняет голос и любит широкие жесты руками, он может ущипнуть кого-то из них в бок, заставив пискнуть на страшном моменте, или растрепать волосы за, как говорит шисюн, мудрый вопрос к его истории. Их шисюн рисует для них сказки в настоящем времени, и они не думают, что когда-нибудь смогут устать от этого. *** Человек, которого привёл Мобэй-цзюнь, на первый, второй и третий взгляд кажется ничтожным. Он таковым и является. И ни один демон не в состоянии понять, почему такой сильный демон может держать такого жалкого слугу рядом, пока они не знакомятся с его безжалостным умом и еще более острым языком. — О, значит, ты решил, что предательство моего короля сойдёт тебе с рук, и я никогда об этом не узнаю? — это суд, это казнь, по-другому её не назвать; по какой-то причине самого Мобэй-цзюня на ней нет, но есть человек, хрупкий и незначительный, чьи одежды слегка окрашены кровью, и человек даже не оглянулся на это, вежливо улыбаясь демону-воину, как будто его сила ничего не стоит, — что же, неуважаемый господин, позвольте этому слабому человеку рассказать вам притчу… И человек рассказывает о жестокости богов, о глупости людей, и слабости демонов; они даже знают эту историю, в ней нет ничего нового для них, ни для кого в Царстве Демонов; все они знают истории о происхождении Небесных Демонов, и о том, что, несмотря на их силу, это род, порождённый из низов. Но в том, как рассказывает человек, как ведёт себя, как его голос слегка меняется, затихая и становясь громче, ведя их за собой неизведано куда, как безмозглое стадо — они не могут не слушать. Человек заканчивает историю так, как они знают: падением их Императора, что произошло всего год назад. — Не заблуждайся, сила — здесь не главное, — слегка смеётся человек, и голова предателя слетает с плеч. Человек всё ещё невысокий, хрупкий, замерзающий в их холодах, и опасный. Демоны находят это возбуждающим. *** Шизунь редко ведёт для них уроки, но, когда он это делает, когда у него есть время, их классы забиты битком; здесь ученики старшие и младшие, внешние и внутренние, и они прекрасно знают, что у мастеров залов есть какое-то соглашение между собой (возможно, взятки, угрозы и насилие, кто знает), потому что некоторые из них агрессивно покинули комнату, смотря на других их старших. Шизунь необязательно хороший учитель, он часто отвлекается, теряется от того, как их много, и забывает о чём он говорил, перескакивая с тему на тему, говоря о ещё более удивительных вещах (кто-то продавал фальшивые слёзы Небесного Демона? откуда шизунь знает, что они фальшивые? почему шизунь вообще знает, что настоящие слёзы Небесного Демона это опаснейший в мире яд? зачем шизуню в принципе прогуливаться по чёрному рынку, как по торговым лавкам?), но лучшая часть: это его истории из опыта. Рассказы всегда полны прикрас, улыбок, смеха и тепла их шизуня по отношению к ним, словно они его друзья, словно они его семья. Они хорошая публика для своего шизуня и лорда: всегда слушающаяся с придыханием, всегда внимательная, всегда безраздельно заворожённая, пока лорд пика Ань Дин говорит, говорит и говорит… Если бы они могли, они бы навсегда остались в этом мгновении; им кажется, что они начинают урок, моргают, и тот уже заканчивается. Многие из них не могут сдержать разочарования, и издают жалобные стоны, когда шизунь собирает свои немногие вещи, которые принёс с собой. — Аха-ха-ха, вы прекрасная публика, дети, — смеётся им шизунь мягко и ласково, обнимая свои бесконечные свитки, — вы меня настолько балуете, что я даже не могу дать вам домашнее задание, ох, ужасный же из меня учитель, конечно… — говорит их шизунь с привычной для их ушей самоуничижением и они спешат возразить, но шизунь, как и всегда опережает их, обезоруживающе улыбаясь у дверей, — впрочем, мне пора, bye-bye! И их шизунь исчезает с очередными иностранными словами, оставляя их томиться до следующего урока. *** Конечно, другие пики рано или поздно должны были узнать об этом, и теперь на уроки действительно невозможно протолкнуться. Комната полна всех цветов Цан Цюна, всех возрастов, из тех, кто знает, кому посчастливилось знать. Их шишу, шибо и шизунь в одном лице для столь разношёрстой группы, едва не спотыкается об порог. — Ух ты… мне кажется, или вас стало больше? — он обводит комнату глазами, с особенным непониманием уставившись на двух высоких и сильных детей Бай Чжаня, молодые люди предпочли отвести глаза к орнаменту стен. — Ладно… что же… на чём я остановился в прошлый раз? Ах да! Вы слышали когда-нибудь историю о…