Белая лилия

« — Здравствуй, милая Люмин. Со мной все хорошо — прошу, не беспокойся обо мне: как я и рассказывал, продолжаю работать в аэродроме под Серогорьем. Чиню самолёты, иногда удается даже побывать в кабине. Мы продолжаем наступать. Совсем скоро все закончится и мы с тобой вновь будем вместе. Жду не дождусь нашей свадьбы. Не видел тебя почти год и ужасно скучаю. Спасибо, что продолжаешь слать мне письма. Как там мама, братья, сестра? Надеюсь, вы держитесь молодцами. Как приеду, мы соберёмся вместе и съедим тыквенный пирог. Думаю, через две недели уже буду дома! С безграничной любовью, Навеки твой, Аякс. 27.01.1942. » 18.01.1942.       Серое небо закрыл туман. Казалось, весь мир погрузился в темные оттенки. Крупные редкие снежинки падали на замёрзший асфальт. Небо заволокло дымом от лесных пожаров, порожденных людьми. Несколько слегка покосившихся широких ангаров, покрытые стёртой зелёной краской накрывало полотно снега.                   Тарталья стоял на входе в один из них: взор его голубых, слегка потускневших глаз был полностью рассредоточен. Одновременно он видел все и ничего. Летный костюм, больше напоминавший военный комбинезон поверх униформы пилота с толстым флисовым воротником, высокие черные сапоги с ремнями, теплые перчатки из кожи. Из-под надетого на голову шлема горели рыжие волосы. На лице несколько свежих царапин, следы от сажи.       Чирк. Из зажигалки вырывается коротенький огненный хвост, в ту же секунду захваченный потоком ветра. Аякс прячет огонек за ладонью, закрывая от ветра. Пламя касается кончика сигареты. Парень глубоко вдыхает, наслаждаясь тем, как теплый дым растекается по его лёгким. Из рта вырывается клубок сигаретного дыма. Аякс прикрывает глаза. Где-то далеко, за горизонтом разносятся залпы орудий, грохот от взрывов — рыжий настолько привык к этим звукам, что уже не обращал никакого внимания. Несколько километров, там уже передовая. Взлётную полосу старательно вычищали солдаты.       — Написал? — слышится голос знакомого мужчины в офицерской форме за спиной. Тарталья согласно кивает, не обернувшись.       — Написал.       Серые глаза мужчины сужаются, пальцы касаются густых черных усов. Нервно потирает.       — Снова врешь? Рыжик улыбается. Натянуто, но искренне.       — Да…       Морщинистая рука офицера забирает аккуратно уложенное в пожелтевший конверт письмо. Чувствует, как нервничает Тарталья по тому, как бегают его глаза.       — Так сильно тоскуешь? Сначала Аякс не отвечает: он делает очередную затяжку, выдыхает. Уголки губ слегка приподнимаются.       — Тоскую. Я бы отдал все за то, чтобы сейчас увидеть Люмин. Ладонь одобрительно похлопывает по плечу рыжего.       — Знаю. Ещё один вылет и домой. Не подставляйся. Я хочу, чтобы это все скорее закончилось хотя бы для тебя.       Солдат достает сигарету — Аякс понимает без слов, делится огнем. Почти одновременно они выдыхают, наблюдая за дымящим горизонтом.       — Я боюсь, — признается Тарталья.       — Я тоже боюсь. Но у нас нет выбора. Тарталья оборачивается, наблюдая за тем, как служащие заканчивают осмотр самолётов перед вылетом. За штурвалом одного из них должен будет сидеть Аякс. Свой истребитель узнать не составляло труда — изображение белой лилии на фюзеляже. Камуфляжный МиГ-3. Звучит сигнал. Пора. 20.02.1943.       Морозный день за окном несколько лет назад очень радовал детей — они выбегали на улицы, строили снежные замки и лепили снеговиков, катались на лыжах, играли в снежки… Но сегодня… Все опустело.       Люмин наблюдала за затихшим городом через окно второго этажа. Мороз рисовал на стекле причудливые узоры. Блондинка касается горячей ладонью холодного окна, тяжело выдыхает, оставляя на окне мутный след.       — Замёрзла, милая? Теплые руки матери касаются узких плеч. Люмин слегка вздрагивает. Заискиваюшим взглядом она оборачивается к маме, губы девушки задрожали.       — Не писал ли нам Аякс, матушка? Женщина слегка опускает глаза, устало улыбается.       — Вот только весточку от него получила. Читай.       Люмин спешно выхватывает из старушечьих пальцах вскрытый конверт. Жёлтые глаза вчитываются в каждое слово. « — Здравствуйте, любимые. Как ваши дела? Спасибо, что находите время ответить. Я в полном порядке. Война затянулась, но будьте уверены — мы справимся. Оставайтесь такими же сильными, какими я вас помню. Милая Люмин, моя нежная лилия. У меня не найдется слов, чтобы сказать, как сильно я по тебе скучаю. Мне не хватит и десяти листов, чтобы написать о своей любви. Береги себя и нашу семью. С наилучшими пожеланиями, Аякс. 12. 01.1943.»       Люмин вздыхает.       — Раньше… Раньше он писал больше. Мама аккуратно обнимает ее за плечи, прижимает к груди.       — Ты тоже его пойми. Тяжело же парню. Работает, наверное, днями напролет.       Девушка чувствует, как смесь запахов старых духов и пыли достигает носа. Именно так пахла ее мама. Она всегда была очень заботливой и участливой, старалась поддержать дочь всем, чем только могла: не жалела ни сил, ни денег, ни здоровья.       — Матушка, я хочу побыть одна. Кивок. Светловолосая поднимается и спешно уходит, не отпуская письмо. На ее глазах проступили горькие, скупые слезы.        Девушка заходит в свою комнату. Она казалась до боли пустой. Кровать, маленький деревянный стол, слегка покосившийся шкаф для одежды. Голубые шторы казались очень старыми. Благо, они были распахнуты и пропускали через окно холодный солнечный свет. Взгляд касается угла комнаты — там стоял мольберт. Рядом был открытый чемоданчик с многочисленными тюбиками с краской, деревянная старая палитра, уже совсем испачканная. Кисточки валялись то здесь, то там.       — Давно я не рисовала… Бледные и тонкие пальцы касаются самой толстой кисти. Девушка садится на табурет напротив мольберта. До войны она неплохо зарабатывала на картинах, а сейчас искусство перестало быть важной частью жизни. Борьба за выживание, война, голод, болезни — в стране, в которой власть позиционировала себя образцом единства, каждый был сам за себя. Те, кто не трудился в полях, военных заводах или сражался на передовой должны были заботиться о себе сами.        Некоторые города вовсе вымерли, подобно Кравеню — такое имя носил некогда самый зелёный уголок страны, в котором нынче живёт Люмин. Парки, усадьбы известных писателей и актеров, театры, постоянные выставки и ярмарки. Город был знаменит своими широкими реками — рыбаки никогда не уходили без улова. В первые месяцы войны Кравень стал целью бомбардировок: в городе располагался один из самых важных танковых заводов. Производство было уничтожено, а большая часть жителей эвакуировались в направлении столицы. Люмин своими глазами видела пикирующие на ее родную землю бомбардировщики с нарисованными черными крестами на борту. Слышала, как свистели бомбы, как гудели моторы, навсегда запомнила шум сирены. Теперь она уже не звучала.       Девушка покрыла белой краской фон, добавила голубого, чтобы выделить тени на снегу. Тёмно-синие деревья вырастали то там, то здесь, расправляя тонкие, лишенные листвы ветви. На фоне начали появляться почти что черные ёлочки. Несколько крупных капель алой краски почти посередине холста медленно превращаются в гвоздики. Розовый, белый, темные оттенки бордового оживляют несколько цветов, лежащих посередине снежной поляны. Люмин не совсем понимала, что именно хотела изобразить — руки сами управляли кистями.       На улице уже совсем стемнело. Девушка успела дорисовать, как падает снег, закончила писать ветви деревьев. Картина приобрела цельность. Гвоздики контрастировали на фоне снежной белизны и черных деревьев. Люмин прикрывает глаза, опустив голову. Ее клонит в сон. За окном бушевала метель — светловолосая даже не заметила, когда началось ненастье. Лишь вой ледяного ветра за окном разрушал тишину в комнате.        Люмин усаживается на диван, закутавшись в колючий серый плед — в помещении было темно, сыро, холодно. Но ни жар печи, ни свеча у ладоней, ни плед не могли согреть ее истосковавшееся сердце. Люмин прижала письмо к груди, поджала колени. Она мечтала забыться. 18.01.1942.       Солнце светило, словно тусклый фонарь сквозь туман. Его лучи были недостаточно сильны, чтобы прикоснуться к жаждущей тепла, покрытой снегом земле. Тарталья уже был внутри самолёта — техник помогал закрыть кабину. Бомбы уже загружены. Крышка захлопнулась. Тарталья надевает кислородную маску, пристёгивается. Зашумел динамик, встроенный в шлем.       — Слышу, — кротко отзывается Аякс. Томительное ожидание. Тарталья прикрывает уставшие глаза — они начинали слезиться. Сегодня он нарисует тринадцатую звёздочку на фюзеляже. Несколько лёгких истребителей перед ним начинают набирать скорость и взлетают. За ними следует тяжёлый бомбардировщик — разгонялся он гораздо медленнее, но и выглядел значительно внушительнее. Следует новый звуковой сигнал: он обращён к двух штурмовикам, одним из который управлял Тарталья. Почти синхронно закрутились их винты, зашумели моторы. Ладонь в тяжёлой перчатке рыжеволосого ложится на скоростной тумблер — вперёд. МиГ-3 сдвинулся с места. Сначала плавно, а затем, словно резвый жеребец рванул вперёд, потряхивая пилота внутри. Шасси отрываются от взлетной полосы. Вот оно — ни с чем не сравнимое ощущение полета.       МиГи приблизились к бомбардировщику. Они должны сопровождать. Тарталья заметил ещё несколько авиационных звеньев с обеих сторон: массивная атака, очевидно, должна обратить противника в бегство.       » Флотилия » из самолётов постепенно приближалась в черным тучам из-за пожаров и скрыла самолеты от глаз врага. Но преимущество ли это?       Снижение… Бум-бум-бум. На земле началась битва — первой ударила артиллерия, мощными ударами образуя в земле крупные углубления. Ещё один залп. Тарталья прищуривается и видит, что орудия врага так же начали обстрел. За горизонтом в небе появились маленькие черные точки — перехватчики. Их не должно было быть. Неужели разведка ошиблась? Голос лидера звена ударил по ушам. « — По курсу истребители. Прикройте Ер-2. »       Через несколько минут завязался воздушный бой. На счету Аякса за всю войну было всего два истребителя, но теперь он мог приписать третий: зайдя в тыл, очередью из пулемета от смог сбить вражеский самолёт. После падения от него остались лишь обломки. Здесь покончено. Рыжий медленно снижает высоту, слегка сбрасывает скорость — открылись отсеки для бомб. Аякс целится… Пум. Они полетели в окопы. Пилот поворачивает судно в направлении, откуда он прибывал: работа Аякса окончена. Парень уже хотел расслабиться, но рядом прогремели взрывы. Истребитель затрясся — это были выстрелы зенитного орудия, и огонь вели прямо по нему. Рыжий понимает, что нужно делать: он начинает планировать, слегка изменив траекторию движения, но это не спасает от точного выстрела, достигшего двигателя. Хлопок за спиной. Истребитель в огне. Затылок пронзило адская боль, а голова закружилась. Кабину заполнил дым. Ладонь наощупь находит кнопку для катапультирования. Щелчок. Новый взрыв. 02.03.1943.       Спустя две недели. Люмин просыпается, медленно отходя от тревожного сна — ей неспокойно. Сердце бешено билось. Ноги и руки сковало холодом, девушка съежилась, поднося ладони ко рту. На улице чернеющая ночь…       Люми поднялась с кровати и вышла из комнаты.       — Матушка? Ответа не следует.       — Матушка, ты спишь? Голос Люмин был тихим, но достаточно слышным. Девушка встала у двери комнаты, где спала мама. Она приоткрывает дверь…       Мать спала за рабочим столом, упёршись лицом в сгиб локтя. Догорала свечка. Кажется, что она писала… Девчушка подходит ближе. Кажется, это письмо. Кому же мама пишет? Люмин аккуратно вытаскивает лист бумаги. Какой знакомый почерк…       — Что? — Вырывается с девичьих уст. Ее ноги задрожали, а в горле застрял ком. « Дорогая Люмин, не проходит ни одного дня, чтобы я не думал о тебе. Я в полном порядке. Как там твоя мама? Она, должно быть, очень пережив… «.       — Мама… Мама! Люмин трясет женщину за плечи — старушка вздрагивает, обращая к дочери всё ещё заспанные глаза.       — Д… Доченька? Что такое? Светловолосую начало трясти, как лист на ветру. Она мгновенно побледнела.       — Что… Что это? Что с Аяксом? — В дрожащем голосе Люмин были страх, ненависть, непонимание. — Ты писала все эти письма?       Молчание… Она обнимает свою дочку. Гораздо крепче, чем обычно. На материнских глазах проступают слезы.       — Прости меня, Люмин… Я… Я была не права. Женщина отходит на несколько шагов к столу. Достает документ, протягивает с сомнением, а затем становится на колени.       — Молю, прости меня, милая. Прости меня! « Извещение о пропаже без вести. Районный военный комиссариат Кравеньского района. Документ ходатайства о пенсии в связи с гибелью. »       Люмин не могла читать дальше — слезы потекли ручьем, застилая глаза. Она оседает на холодный пол. От боли ее скрутило. Девушка схватилась за сердце, жадно хватая воздух губами.       — Милая… Милая…       — Прочь! — Вскрикивает Люмин. Она вскочила на ноги и убежала, не закрыв за собой дверь, на улицу. Щеки горели, грудь сдавило от боли, но она продолжала бежать по пустым, заснеженным улицам. Кое-где в окнах все же горел свет, но по большей части зияла тьма.       Люмин спотыкается и падает лицом в снег — она не находит сил подняться. Девушка дрожала то ли от холода, то ли от сковавшей все тело боли.       — Аякс, — сквозь неприрывный поток слез стонет Люмин. — Почему… Почему…       Снег обжигал ледяным холодом открытые ладони, обнажившиеся колени. Но ей было безразлично: агония, поразившая в самое сердце, кошмар, воплотившийся в жизнь, самый большой страх всей жизни ее и уничтожил. Все было кончено. Тот, ради кого она жила, больше не вернётся домой: им не суждено встретиться вновь. Никакого тыквенного пирога с корицей, поездок на лыжах, теплых вечеров с чаем и походов в театр. Ей больше не суждено почувствовать тепло его рук, не бывать больше пылким поцелуям на белых щеках.       Изрезанными пальцами Люмин касается крошечного медальона на своей шее — подарок Тартальи перед тем, как он отправился на войну. Голубой агат в цвет его глаз и сверкающее серебро, как светлые волосы Люмин. Художница всегда рассматривала кулон, когда желала почувствовать его взгляд. Теперь это все, что от него осталось.       Прошел месяц. Люмин сильно заболела — врачей в разрушенном войной городе не было, а потому никто не мог сказать, что подорвало ее здоровье. Долгое время девушка не ела — только пила воду. Дальше ей стало хуже. Подъем с кровати становился для нее огромной проблемой. Мама побледневшей красавицы пыталась ухаживать, как могла, но и ей самой порой не хватало здоровья. Вскоре Люмин начала испытывать физическую боль в районе сердца. Ей все сложнее было дышать.       — Мама… Где Аякс? Я не верю… Я не верю! Слезы вновь потекли по щекам. Как столь нежное сердце могло вмещать столько боли?       — Милая, он… Он служил пилотом. Мы не хотели, чтобы ты каждый день переживала. Самолёт разбился вместе с ним, не успел катапультироваться… Тело не нашли. Люмин закрывает истощенными ладонями горящее, влажное лицо. Она скулила, выла, плакала каждый раз, когда организм находил для этого силы. Но с каждым днём становилось лишь хуже. В какой-то момент Люмин смогла уснуть сном, лишенным тревоги. Но не сумела проснуться. 1.06.1941.       Теплый летний лень. На небе не было ни единого облака — лишь солнце, тепло и нежный ветер, что игрался со светлыми волосами. Девушка сидела у канала напротив мольберта и писала с натуры пейзаж. Ее светлые руки испачканы в голубой, жёлтой и белой красках. Даже на лице был мазок — какая же неаккуратная. Люмин была столь увлечена              — Люмин! — Громкий голос Тартальи прерывает увлеченную художницу. Она поворачивает голову к источника звука — на лице появляется искренняя, теплая улыбка.       — Котенок, что ты тут делаешь? « Котенок » — так нежно называла Люмин Аякса. Каждый раз, когда в ней не было сил, чтобы выразить всю любовь и заботу, она использовала такое обращение. Рыжеволосый подходит ближе.       — Солнышко, ты вся перепачкалась. Сверкая нежнейшей из улыбок, Аякс облизывает палец и вытирает с ее щеки след от краски. А затем целует в то же место.       — Так-то лучше.       Парень садится рядом на корточки, с задумчивым видом рассматривая картину: его глаза то и дело останавливались, внимательно изучая детали.       — Какая ты у меня талантливая. Люмин щурится от солнца, улыбаясь. А затем заливисто смеётся.       — Аякс, такой дурак! Ха-ха-ха, — девушка потирает слегка уставшие глаза. — Это только набросок, а ты уже строишь из себя эксперта. Тарталья неловко ухмыляется.       В рыжей голове хранилось бесчисленное количество приятных сердцу воспоминаний. Как они, будучи ещё совсем маленькими, вместе ходили в школу, качались на качелях, чуть старше — гуляли по вечерам. В частности, они с регулярной периодичностью посещали местный театр, что ныне лежал в руинах. Не редкостью были совместные путешествия по другим городам, вылазки в туристические походы. Но теперь… Теперь это лишь память.       Война через полгода закончилась победой, но огромной ценой. Кравень постепенно приходил в себя — жители стали возвращаться в свои старые жилища.       Тарталья возвращался домой. После того, как его самолёт сбили, он смог выжить, но попал в плен. Только после завершения военных действий он смог освободиться и вернуться в город. В его руках — большой букет из гвоздик. Лишь бы мороз их не испортил. Звонок в дверь.       Исхудавшая, пьяная, больше проходившая на бродяжку мать Люмин открыла дверь. Увидев Аякса, она протёрла глаза.       — Чудится, — хрипло сказала она, закрывая дверь.       — Подождите! Нога просовывается в дверной проем. Женщина замирает.       — Что с вами случилось? Где Люмин? Старуха опускает глаза.       — Что же я наделала…       — Хей, — Тарталья кладет ладони на плечи женщины. — Что случилось? Где Люмин? Она молчала достаточно долго, прежде чем ответить.       — Керамический проезд, за лесополосой…       Аякс добирается на хорошо известный ему адрес. Он понимал, куда идет. Кладбище, покрытое снегом. Он хрустел под ногами, разрушая устоявшуюся тишину. Пробираясь между бесконечных рядов могильных плит, он чувствовал, как отчаяние наполняет его голову, рисуя многочисленные образы Люмин. Мертвой Люмин. Аяксу хотелось выбросить их из головы, но они настойчиво пробивались в мозг снова и снова, переполняли голову, отдавали скрежетом и страхом в сердце. Вот она…       Тарталья невольно фиксирует взгляд на надгробье. Люмин… 1923-1943. Ее фотография, когда девушке было всего 17, тяжёлый каменный крест.       — Моя нежная лилия… Неужели не дождалась? Аякс опускается на колени перед могилой, укладывает на снег сочящиеся алым гвоздики. Уголки губ опустились, а лицо приобрело черты, полные обреченного отчаяния, безумной тоски.       — Не дождалась, — нежно шепчет парень, опуская руки в снег. Вороны кружились черными тенями, огибая высокие, вечно зелёные сосны. Пошел снег. Крупные крупицы падали на свежие цветы, оставляя на них снежные узоры. Мороз крепчал, а ветер утих, словно бы внимая словам Аякса.       — Ни о чем не беспокойся. Я всегда буду с тобой. Щелчок предохранителя. Выстрел. Тело падает на снег, окропив белоснежное покрывало алыми пятнами.       Тарталья не соврал — узнав о судьбе вернувшегося с войны парня, его похоронили рядом с могилой Люмин. Их история любви стала памятью и символом того, как войны ломают человеческие судьбы. Ещё долго местные жители носили к их общей могиле цветы: они вспоминали о своих родных, что никогда не вернутся. Их историю стали печатать в газетах, а позже воздвигли на месте захоронения памятник на средства неравнодушных жителей Кравеня. Памятник любви, погибшей на войне, словно гвоздики на снегу.