Часть 1

В окне мир спускался многоярусно: два дерева с танцующими ветвями, в которых вечерами застревало темнеющее насыщенное солнце, промышленная зона с фонарями, потом промышленная зона без фонарей. А дальше некоторое время — дичь: река, продавившая ландшафт своей зимней чернотой, обросшая ольхой и ивой, высокий забор предприятия, из-за которого иногда выезжали грузовики, трасса, ведущая в перекрёсток у высокой лестницы, бывший хлебзавод. И вдоль этого — снова река, тонкая, как прочный шов из лески, не дающая миру машин и предприятий полностью захватить мир. Вдоль высоких бетонных заборов, похожих на соты, каждое лето ползли хмельные усы, оплетая кривую колючую проволоку, проложенную там сто лет назад. После наступления темноты многоярусность особенно ощущалась. Разными слоями ложились фонари и отсутствие фонарей, ощутимая темнота — и жёлто-рыжие волны движущихся по трассе машин. Окно показывало взлёты и падения, перспективу внешней реальности, на контрасте с реальностью внутренней, в которой всё казалось настолько одинаковым, что сливалось в единый конвейер. Непохожие похожие дни: звук ключа в замке, пиканье микроволновки, щелчок чайника, запах коробок, запах снега, пьянящий аромат кофе, звук клавиш клавиатуры, хрустящий клейкий звук отматываемого скотча. Цвета — серый с бежевым, картонным, с редкими вкраплениями зелени от неприглаженных припылённых цветов. Всё здесь было настолько привычным и надоевшим, что утром это ощущалось, как подключение к розетке. Переключение вкладок, щёлканье мышки, переключение вкладок мозга, кофе, переключение вкладок. Рабочие задачи, нерабочие задачи, одна коллега похожа на мягкую томную кошку — она носит ярко-синее с ярко-чёрным, её длинные волосы качаются волной, а круглое лицо сияет жаждой непонятно чего — жаждой. Она пьёт воду, запрокидывая голову назад, вгрызается в задачу и танцует на обеде яростно и жадно до жизни. Её глаза переключаются с одного цвета на другой, как проектор звёздного неба. Когда заканчивается день, компьютер выключается с одним и тем же звуком, свет щелкает одинаково, зал склада, наполненного скелетами стеллажей и телесами коробок, погасает в своём пыльно-насыщенном запахе тепла, на улице темно и по-зимнему пряно. Воздух в этом районе искрил свежестью и вкусами, он пропитывался влагой и сочным запахом сосен, речной воды и нетронутой машинами тихой улицы с двухэтажными одинаковыми домами. Его можно было нарезать на влажные холодные ломти и смотреть на него, как на прозрачное молочное желе, медленно тающее на языке. Автобус обычно приходил не в срок, дребезжащий и раздражённый, с грязными окнами и ледяными сидениями. Он с отвращением тормозил у небольшой остановки под ладонями яблони-китайки и после уносился вдаль, трогаясь с места так, словно двигался на скейте и отталкивался ногой. А остановка оставалась на месте — недвижимая и затенённая, открытая всем ветрам и тонущая в снегу. Лёша вышел из здания, повернул ключ в замке. Железная дверь закрывалась не сразу, долго скрежетала, не в силах выплюнуть острие из своего горла, но и не желая подчиняться. Легко пахло сигаретами; девушки, работающие в соседнем крыле, уезжали с работы, одна за другой вплывая в машины разных форм и цветов. Последняя из них села в тёмную угловатую машину и унеслась; колёса взвизгивали на рыхлом свеженаметённом снеге. Лёша вышел на улицу; раньше она была обитаема, а теперь совсем опустела, только у стоматологии паслись отдельные люди. Летом там остро пахло врачебными вещами, а зимой — ничем. Иногда один или два врача тихо проскальзывали в заднюю дверь быстро перекурить на морозе. Нужно было идти на остановку. Лёша свернул в темноту терново-сливового дикого сада, выросшего здесь случайно. Над небольшим одноэтажным зданием, прямо над заметённой дверью, горела тусклая лампа, а дальше была чернота. Он проскользнул в черноту, а после вынырнул на спуске к реке, вдоль дороги. Сбоку слепо торчал уродливый забор промышленной области, которую он постоянно видел из окна. Ко всем остановкам было в другую сторону, но сегодня — сегодня — ему нужно было сюда. Машины проносились мимо, поскальзываясь в снегу. Здесь тоже никто пока не чистил, ноги с хрустом проваливались во взбитый снег, такой разваленный, что казался искусственным. Чёрные ветви ольхи склонились низко — но недостаточно низко, чтобы он мог дотянуться. Лёша свернул к реке и впервые за неделю выдохнул. Здесь не чистили совсем; его колени скользнули под снег, джинсы тяжело похолодели. Тень от фонаря поцеловала его, скользнула когтями затенённых ольховых веток по лицу. Лёша, не разбирая больше пути, рванул к реке — тонкому тёмному ручью, полному камней и припорошенного снегом по краям. Защекотала кожу шерсть, пробиваясь наружу. Первое прикосновение к воде — самое сладкое, самое обжигающее. Здесь, чуть дальше, можно было скользнуть в воду целиком, прижимая высокие пушистые уши к макушке. Лёша с удовольствием покрутился в темноте, вылизывая воду языком, ощущая фибрисами её движение, поворачивая пушистое чёрное тело длинным хвостом. И замурлыкал.