Безумие

*** Поддаваясь радости успешной операции, она нависла над ним с торжествующе-нежными объятиями, не сразу заметив, что её начальнический стол был без малейшего пробела укрыт медицинской литературой. Последний раз подобная картина разворачивалась перед глазами Павловой на заре университетских лет, когда их желание быть во всём первыми ещё не сталкивалось с ранящей, обжигающей реальностью. — Что это за безобразие у меня не столе? — хотелось бы строго, с выговором спросить, отчего Кривицкий позволяет себе превращать кабинет заведующей отделением в берлогу студента лечебного факультета, но получилось лишь поинтересоваться полушутливой интонацией и остаться в той же позе, чтобы как можно дольше ощущать рассеивающие все тревоги дня поглаживания его рук на своих плечах. — Это аттестация. Я готовлюсь. Ещё не хватало, чтобы этот гад выгнал меня за профнепригодность. Он звучал обречённо и ответственно одновременно, и ностальгия по светлым дням юности захлестнула Ирину с головой. Как давно это было — необходимость сдавать ненавистные экзамены не более приятным преподавателям, и как ужасно не хотелось к этой необходимости готовиться. Справедливости ради — ему было труднее. Когда Егорову в общежитии не смел отвлекать никто, в квартире Кривицких её одолевала скука: смотреть на спину Геннадия, нависшего над столом и гранитом науки грозной и сосредоточенной фигурой отличника, было неинтересно. Интересно было нависнуть над ним, запустить руки в кучерявые волосы и услышать в усталом вздохе безысходность, и увидеть, как мысли об учёбе ровной стайкой вылетают из его головы, когда он разворачивается, резко поднимается из-за стола и не оставляет ей никакого шанса сбежать, увильнуть от наказания. Хотя, наверное, Кривицкий догадывался, что наказание поцелуем как никогда было ей по душе, а где случался поцелуй — там следовало и сладостное продолжение, и все важные дела, все обязанности и все попытки усвоить трудную науку предавались забвению. — Не выгонит, — Павлова улыбнулась и оставила на его виске быстрое прикосновение тёплых губ. Пусть будет уверен: времена, когда кто-то своим баллом мог испортить ему диплом, давно прошли, а если кто и осмелится упрекнуть её отличника хирургии в незнании — она упрекнёт того в несвоевременности и в неудаче оказаться в её отделении. — Собирай всё это, поехали домой. — Снова не даёшь мне учиться? — он хрипло рассмеялся, вкладывая в своё «снова» именно те воспоминания, которые ассоциацией посетили и Ирину. — Отучились уже, — теперь попытки вырваться не увенчались успехом, и она была вынуждена воспользоваться очередным приёмом против правил — запечатлеть череду поцелуев на щеке и ниже, у контура мужских губ, самым хитрым образом не переступая заветную черту. — Ну отпусти, Гена! Лучше закрой жалюзи. Обезоруженный коварной и неожиданной лаской, он действительно утратил контроль и ослабил хватку, чего Павлова и дожидалась, чтобы скорее спрятаться за дверцей шкафа и переодеться. Кривицкому не оставалось ничего, кроме как повиноваться повелению начальницы. Она сняла халат, и он скорее опустил жалюзи, чтобы ничей любопытный взгляд из коридора ненароком не коснулся этой картины. Стоя спиной к основному пространству кабинета, она неторопливо стянула верх хирургички, попутно разминая усталые плечи, и он тихо повернул ключ в замочной скважине, чтобы небезызвестная медсестра или кто другой не нарушили их сумрачной идиллии. Кривицкий и впрямь собирался освободить стол от книг, но не смог сделать и шага в сторону: взгляд приковала её фигура. Утомлённая и лёгкая, верная своей стойкости и хрупкая, желанная и всё ещё кажущаяся неприступной — сотканная из этих противоречий и обрамлённая загадочным контуром мягкого, тусклого света единственной включенной лампы. Красивая. Любимая. Расстояние вытянутой руки больше не было для него предписанием и приличием. Но едва он захотел тронуть сияющий контур обнажённых плечей ладонями, Павлова развернулась сама: — Гена… — тихо сорвавшееся с губ имя столкнулось с его грудью и не смогло стать началом для тотчас забытой фразы. Отчего-то Ирина чувствовала себя увереннее, решительнее и строже на каблуках. А вот так — когда ниже его, когда приходится подниматься взглядом, чтобы смотреть ему в глаза, а не на губы, и ощущать неведомый, неподавляемый трепет — вот так было неловко, несмело, робко и совсем не по-её. Вот так вела не она. — Я соскучился, — вкрадчивый полушёпот опалил ухо, когда Геннадий склонился к женскому лицу, уравнивая незначительную разницу в росте, но поднимая её новое волнение близостью. — Мы же расстаёмся только в операционной, — Павлова усмехнулась, непроизвольно приложив правую ладонь к шее, рукой закрывая грудь под полупрозрачным бра. И почему под пальцами билось так часто, так мятежно? — Нет, ты не поняла. Я соскучился по тебе, — казалось, Кривицкий повторил то же самое, но он придвинулся ещё ближе, ещё теснее, так что её часто вздымающаяся грудь теперь соприкасалась с его, а спина упёрлась в контрастно холодную охватившему жару поверхность шкафа. — По своей жене, — он перехватил её ладонь и, бережно сжав в своей, подняв на уровень лица, уже привычным жестом поцеловал золотое кольцо. — Не видела её, случайно? Я вижу только Ирину Алексеевну, которой любыми путями нужно подружиться с Полонским, взять под контроль все его замыслы и опередить все идеи. А хочу жену… Может, он пропустил слово «видеть». Может, сказал, как думал, сказал правильно, и два озвученных слова не нуждались в лишнем. Едва ли Павловой нужно было разбираться, когда усталость дня уже сменилась слабостью другого рода — слабостью приятной, предвосхищающей будущие мгновения, отчаянно ищущей силы в продолжении этой томной игры. Она отвела взгляд и задержала дыхание, гадая о его следующем шаге. А он не отступал, как одновременно и не держал, позволяя ей перевести их минутное замешательство в шутку, закончить переодевание и, выйдя из больницы с ним под руку, умчаться на такси домой. Ему хорошо было известно, как ведёт себя эта женщина, если чего-то не желает, чему-то противится. Но Ирина не спешила покидать кабинет и ту особую атмосферу, которую ей нарисовали полутьма, опущенные жалюзи, закрытая дверь и горячее дыхание супруга у лица. Сейчас, когда она вернула глаза с поволокой к его глазам, когда беспокойно прикусила губу, позволяя ему прижимать себя к шкафу, он видел признание и убеждался: это взаимно. То, что было ознаменовано его «хочу», взаимно. То самое. То, что он всякий раз чувствует в её присутствии. То, о чём он думает всегда, когда видит её строгой, серьёзной начальницей, и вспоминает, какой другой — нежной, ласковой, кроткой — она может быть вдали от подчинённых. То, как важное и деловое «Геннадий Ильич» при свете дня обращается смешанным со стоном, любовно пропетым «Геной» при мерцании далёких звёзд на ночном, иссиня-чёрном небе. То, что доступно, открыто и судьбой подарено только ему. То самое. Причина азарта, с которым он одной рукой обвил её талию, а другой — аккуратно поддел подбородок, вынуждая запрокинуть голову и открыть своему взгляду шею. Причина наслаждения, с которым она в совсем не располагающем для того месте покорно поддавалась безжалостным, мучительным и таким приятным действиям Кривицкого. Пальцы заправили за ухо мешающие пряди, увели голову в сторону, освобождая место для пылких признаний и комплиментов, и губы, которые уже властвовали там, бесстыдно спустились к тёплой шее. Ирина встрепенулась в его объятиях, почувствовав лёгкий, мягкий укус, и напрочь забыла о реальности, когда он обернулся страстным поцелуем в самый изгиб шеи. Сейчас её реальность составляло лишь осознание, как сильно соскучилась она, и как преступно было ставить рабочую рутину выше этого счастья — счастья, с упоением целующего её в это самое мгновение. Дрожь в ногах начинала подсказывать ей, что она не вынесет продолжения этой сладкой пытки — а его руки упорно доказывали обратное. Его руки удержат её всегда; его руки никогда не позволят ей упасть — будь то нежная слабость кипучей страсти, будь то новый шаг над пропастью жизненных невзгод. Инстинктивно следуя осознанию этой мысли, Геннадий перехватил женскую ладонь, которая искала опоры в его плече, и, подняв её выше головы, прижал к стеклянной поверхности шкафа, переплетая пальцы. Безумие… Безумие — то, что она дарит ему, сдержанному и спокойному по нраву, до чего доводит одним лишь своим присутствием. Безумие — то, что течёт по её венам, едва его губы касаются обнажённой кожи, когда облик строгого руководителя спадает вместе с одеждой к её ногам. Кривицкий снова угодил в ловушку. Ещё в ту самую минуту, когда в радостном порыве по возвращении из операционной Ирина склонилась над ним с невесомым поцелуем в висок, и кольцо любимых рук сомкнулось на шее. Когда им словно снова было немногим больше двадцати: он познавал, как тяжело в учении, чтобы было легко в бою с экзаменационной сессией, а она, так же укрыв плечи, окутав облаком ещё длинных волос, очерчивая указательным пальцем контур губ, бесстыдным очарованием рушила все его планы — и вот Геннадий уже проигрывал бой со своим самообладанием. И судьбе было угодно, чтобы эта зеленоглазая обольстительница вопреки всем перипетиям стала его женой — чтобы снова отвлекала от подготовки к проверкам знаний, чтобы снова, как и в студенческие годы, заверяла, что он, самый умный и талантливый, со всем справится на «отлично». А можно ли было ей противостоять, можно ли было не верить? Пока Павлова ещё не вспомнила, что по-прежнему находится в отделении, где за кабинетной дверью, несмотря на позднее время, снуёт не меньше персонала, чем в разгар рабочего дня, отзывчивое тело говорило за неё. Пока она ещё хранила молчание, Кривицкий боролся с желанием впиться губами до красного следа на шее с терпким привкусом духов, до громкого стона нескрываемого удовольствия — и был на грани. Остатки помутившегося, но всё же разума пересилили, и Ирина нехотя выбралась из объятий, отстранилась от шкафа, который, на удивление, ещё не расплавился от охваченных жаром возбуждения тел, с единственной целью — удостовериться, надёжно ли заперта дверь. Оранжевая форма медсестры показалась за матовым стеклом, и вскоре робкий стук составил компанию тяжёлому дыханию в палитре звуков, царствующих в кабинете. Закрытая дверь не поддалась девичьей руке, когда Ирина с немыслимой скоростью метнулась к столу — только бы не заметили её тень, только бы не сделали её героиней своих сплетен. — Ирина Алексеевна? Вы ещё здесь? Павлова бесшумно прислонилась к краю стола, накрывая пылающий лоб ладонью, опуская веки и до побеления сжимая губы, сквозь которые рвалась парадоксальная, смущённо-азартная улыбка. Хороша начальница, требующая от подчинённых чётко разграничивать уставные взаимоотношения и страсти личной жизни, — ничего не скажешь! Кривицкий ухмыльнулся и, когда медсестра, не получив никакого ответа, удалилась, подошёл к супруге, затуманенным взглядом рассматривающей его будто бы с укором. В его понимании они не совершали ничего противозаконного. А противозаконно ли любить — что в скромной нежности, что в пылком вожделении, что в любом из всех проявлений этого чувства? Да отрежут язык тому, кто ответит утвердительно. Какая-то секундная пауза, немая сцена, где глаза встретились с глазами и промелькнувшая искра породила неукротимое, всепоглощающее пламя, — и Геннадий, подхватив Ирину под ягодицы, усадил её на стол, и горячие ладони следом молниеносно переместились на женские щёки, и жаждущие губы, наконец, устремились к своему единственному желанию. Кривицкий целовал жену так же неистово, как и любил — и отчего-то каждый раз, как в последний, — и теперь, когда она сминала его губы в ответном, не менее искреннем и жгучем признании, сердце в полной мере ощутило голод и тоску: как мало доставалось им мгновений, чтобы никто не мешал, чтобы никто не существовал в пространстве, кроме них двоих; как редко привычная суета будней оставляла им минуты на уединение; как невозможно было насытиться друг другом в эти крохи времени… Но как ярко горела их страсть, какой дерзкий облик приобретала неизменная нежность, едва эта тоска заявляла о себе. Её губы давали и брали, наслаждались и дарили ему самые чуткие ласки, низвергали в бездну плотских инстинктов и удовольствий и возносили к золотым вратам рая пониманием, каково это — быть любимым и любящим. Случайно подвернувшаяся под руку и не пережившая этого чувственного размаха книга улетела со стола на пол. Издав громкий шлепок, пособие по анатомии человека раскрылось перед ними пёстрым изображением всех групп мышц шеи. Что ни говори, Геннадий был старательным учеником: по чудному совпадению сегодня он воссоздал в памяти и исследовал их все. Губами. Волей случая упавшая книга заставила их оторваться друг от друга и перевести рваные выдохи и жадные вдохи во что-то более комфортное. Пока Кривицкий поднимал учебник, Павлова лениво сползла со стола. Без его близости телу вмиг стало прохладно и одиноко. — Повторим анатомию человеческого тела? — когда он закинул книгу обратно и выпрямился перед ней, она многозначительно, нервно и призывно закусила влажную и припухшую от поцелуев губу. Отступать было бы поздно, неприятно и крайне досадно. Отступать не хотелось вовсе. Геннадий расплылся в широкой, довольной улыбке. Неужели Ирина ещё могла его смутить? Просто совпадение желаний, просто взаимность и отдача сполна по-прежнему ощущались самым щедрым подарком фортуны и высшим блаженством. — Анатомию этого тела, — Кривицкий очертил по воздуху изгибы её фигуры, — я готов сдать на сто баллов прямо сейчас, — и ответил ей с уверенностью, в которой не могло быть сомнений. Он вновь хотел обвить точёную талию и увлечь супругу в выразительный поцелуй, но она ловко увернулась — взяла его за руку и, не прерывая зрительного контакта, в сводящем с ума молчании повела за собой к дивану. И снова перед его глазами оказалась манящая спина — только тонкая белая полоса бюстгальтера не вписывалась в идеальную картину, что он созерцал. Однако не успел Геннадий опомниться, как Ирина завела руки за спину, быстрым и лёгким движением расстегнула застёжку давно уже лишней части нижнего белья и перебрала плечами, отправляя её в свободный полёт. Непредумышленно настал её черёд пыток — и в том ей не было равных. Она медлила и дразнила, безжалостно испытывала волю и терпение, а он не терял напрасно времени — показалось, никогда прежде одежда не была отброшена в сторону так спешно и технично. Жаль, что Кривицкий не мог видеть её лукавой улыбки и озорства изумрудных, будто хмельных глаз. В руках уже зазвенела пряжка ремня, когда он остановился — его остановили. Павлова не повернулась и ничего не произнесла — лишь подняла по обеим сторонам согнутые в локтях руки и раскрыла перед ним ладони, едва заметно пошевелив пальцами. В полутьме солнцем блеснуло обручальное кольцо, озаряя мужчину пониманием, — нужно положить свои ладони в её. И он повиновался: хрупкие женские руки исчезли под крепкими, мощными ладонями, хотя правильнее, гармоничнее было бы развернуть эту композицию на сто восемьдесят градусов. Однако Ирина не искала этого сравнения — она сопроводила руки супруга туда, где в эту минуту им было самое подходящее место: уложила себе на грудь, откидывая голову на мужское плечо, пряча в своих волосах его напряжённо-удивлённый вздох, и замерла в предвкушении. Взрослые и познавшие разный опыт, нашедшие друг друга на бугристом жизненном пути и во второй, и в третий раз, они освоили какой-то тайный и высокий, не каждому ведомый уровень науки любви. Как не просто вожделеть, а чувствовать. Как делиться не только телом, но и энергией. Как прикосновения позволяют узнать намного больше, чем показывает зрение и рассказывают слова. Павлова не сдержалась и чуть слышно простонала, когда горячие ладони Кривицкого, позабыв мгновения бурного порыва на столе, мягко и ласково сжали грудь. Он был почти спокоен — хотя бы внешне, хотя бы в её представлении. Но раскалённые прикосновения отчаянно кричали ей о том, как велико его желание доставлять ей удовольствие, как сильно он желает её — целиком, полностью, без остатка, до беспамятства. Глаза не видели ничего, кроме закрытых жалюзи, но обо всём ей говорили его руки. Кажется, они просили довериться. Кажется, Ирина, всем телом прильнув к мужу, поясницей ощущая его просьбу за холодной пряжкой ремня и тесными брюками, была готова отдаться и покориться, чувствовать и писать эту историю без слов. Одной рукой Геннадий прижал её к себе ещё ближе, ещё плотнее, когда другая ладонь проскользила по изгибам ниже, огладила бедро и забралась под резинку хлопковых штанов. Пальцы всё ещё ощущали лишний предмет хирургического костюма, когда хотели чувствовать только жар нагой кожи, изучать каждый её сантиметр. Однако ни эта ткань, ни мокрое кружево не стали им препятствием. Губы Кривицкого беспорядочно опускались то на плечи, то на лопатки, то на заднюю часть шеи, и Ирина не совладала с собой — сжала его руку, выписывающую по влажным складкам невообразимые узоры, с каждым кругом делающие голову свободнее от всех мыслей, когда свела ноги вместе и дыхание перехватило от запредельного наслаждения. Всё внизу тянуло от желания — так не терпелось ощутить внутри хотя бы его пальцы. Наконец, Геннадий избавился от сковывающих возбуждение брюк вместе с нижним бельём и помог жене с тем, что преступно и несправедливо долго скрывало её прекрасное тело от его взгляда. Наконец, Ирина развернулась к нему лицом, на котором испариной и розоватым румянцем отразилась вся нега томительного ожидания единения. Закусанные и зацелованные губы, блестящие глаза, руки, смахивающие со лба прилипшую чёлку, и никакой стыдливой скромности — так выглядела его сбывшаяся мечта, небыль, обернувшаяся реальностью, самая откровенная фантазия. Так, вопреки всем попыткам злополучной судьбы разлучить их, выглядела любовь всей его жизни. Впрочем, к этому моменту от последнего поцелуя их отделяло слишком много не то чтобы попусту растраченных, но прожитых не в полной мере удовольствия мгновений. Необходимость наверстать упущенное, уничтожить расстояние между губами, воздвигнутое её мучительно приятной игрой, снова ощущалась жаждой, но причин медлить, чтобы утолить её, более не было. Кривицкий, предусмотрительно разместив под женской спиной чёрную подушку, уложил супругу на диван — маленький, узкий, такой неудобный, хотя и верой и правдой служивший им не единожды, когда терпеть до мягких объятий родной кровати не было ни сил, ни желания, — и вид изнывающего, разгоряченного, податливого тела под собой, между двух упёршихся в обивку рук, лишал рассудка. А Павлова только добивала — тем, как пристально смотрела в его глаза, тем, как, не произнося ни слова, ни звука, кроме судорожных, прерывистых вдохов, молила, чтобы эти руки нашли своей нежной силе другое место, другое применение. И он, внимая этой просьбе, без промедления раздвинул коленом её ноги и прильнул к губам с долгожданным, глубоким поцелуем; одна ладонь, оставляя за собой табуны мурашек, спустилась к внутренней стороне бёдер, и первая волна наслаждения накрыла Ирину с головой, как только пальцы супруга без усилия проскользнули внутрь. Ей мгновенно захотелось большего. А какими были его планы? Смаковать каждую эмоцию, каждое новое прикосновение, подобное электрическому разряду, патокой растягивать удовольствие и продолжать неспешно дразнить, распалять, провоцировать невинную ласку обращаться кипящим ураганом первородной, почти животной страсти? Невозможно, немыслимо, так сладостно, что жестоко. И она точно знала, что он, сдерживаемый одним лишь неведомым чудом, желал того же: больше, быстрее, ближе, сильнее, ярче. Поцелуй сделался совсем развязным и перестал ограничиваться одними границами губ. Кривицкий снова терзал чувствительную шею: язык оставлял влажные обжигающие следы, зубы не отказывали себе в том, чтобы слегка прикусить нежную кожу, и каждое прохладное дуновение на свежую отметину заставляло вздрагивать. А может быть, вздрагивать вынуждала его рука, ритмично, умело и по-хозяйски двигающаяся между стройных ног и неумолимо подводящая Ирину к краю. — Пожалуйста… — сил Павловой хватило лишь на слабую, хриплую просьбу. И он, оторвавшись лишь на миг, приподнявшись, чтобы занять более удобную позицию, безукоризненно исполнил её. В последнюю секунду предвкушения суета за сумрачным пространством кабинета растворилась — исчезла без следа, оставляя за запертой дверью все приличия и стереотипы, лишая мысли оков страха быть замеченными, услышанными. С ними существовало только взаимное желание обладать друг другом — такое безграничное и высокое, которое нельзя было уместить в примитивное определение секса. Может, в этом и крылась разгадка науки любви — в слиянии энергий, которое нельзя было почувствовать в простой физической близости. Она вскрикнула в свою ладонь, когда он рывком вошёл в неё, а около уха прозвучал шумный, удовлетворённый выдох. Пара неторопливых движений, пришедшие на смену резкие толчки и шевеление губ в бессвязном шёпоте, перемежающееся с обрывками поцелуев в старательных попытках не дать ласкающему его слух, но лишнему для слуха засыпающей больницы стону вырваться на волю, — ощущение наполненности, эйфория единения заставляли Ирину забывать собственное имя. Если бы нежность имела человеческий облик — это был бы Кривицкий. Он был воплощением самого доброго и светлого, что только можно было бы искать в партнёре. И она нашла — в любом из времён, в любом из возрастов и, если вдруг понадобилось бы, в любом из миров. Каждое его действие было воплощением любви, заботы, трепета, ласки и её комфорта. Но иногда — как сейчас, когда там, где ничего не предвещало этой неукротимой, неконтролируемой беды, страсть застелила им разум и тоска по друг другу вырвалась наружу нестерпимым, неутолимым голодом — он был другим. Неизменно нежным и бережным, но другим: порывистым, пылким, даже жёстким, непреклонным, не знающим пощады. Как это уживалось вместе? Как это одновременно составляло того, кого Павлова так беззаветно и сильно любила? Как это доводило её до исступления, до предела!.. Ирину пьянил коктейль из безупречного сочетания чувственной ласки и умеренной грубости; экстаз, распад на атомы уже был ближайшей и неизбежной перспективой. Да только в том сочетании главенствовала хитрость: всякий раз, когда Геннадий чувствовал, что она близка к кульминации, он сбавлял темп, а через мгновение, не давая опомниться, снова ускорялся. Перед тем, как финальные, резкие, острые и мощные толчки выбили остатки ощущения принадлежности к реальности, Павлова посмотрела на мужа из-под полуопущенных ресниц так яростно, что тот стал уверен: она убьёт его и не уронит ни единой слезы, если он продолжит издеваться над ней, обессиленной, изнемогающей и предвкушающей, подобным изощрённым способом. Сущая ведьма… Но Кривицкий не боялся такой смерти, когда сам разделял каждую её эмоцию, — и отдал ей желаемое. Достигнув пика, удовольствие ослепило их обоих яркой вспышкой. Они закончили одномоментно, и Геннадий оставил ей три извиняющихся, невесомых, подобных касанию пера поцелуя: на беспокойно вздымающейся груди, на выгнутой влажной шее и, когда Ирина вальяжно приподняла голову, расфокусированным взглядом заново собирая перед собой облик мужа, — на розовых, приоткрытых, жадно хватающих кислород губах. Каждая деталь, составляющая неторопливо протекающие секунды послевкусия оргазма, вызывала у них беспечные, сияющие ярче единственного источника света в этом помещении улыбки: осознание того, что они уже могли пить дома вечерний чай и думать о сне, а теперь даже не знают, где и как собрать силы, чтобы добраться туда; беспорядочно разбросанные по кабинету — на диване, на журнальном столике, на стульях — вещи; так и оставшийся заваленным подготовкой к аттестации её рабочий стол; нетронутые костюм и шуба за стеклом шкафа, в которые Ирине всего-то нужно было переодеться… Она так и запишет в воображаемый блокнот: «Не переодеваться при муже». Хотя едва ли посмела бы заявить, что произошедшее пришлось ей не по вкусу. Он так и отметит: «Не поддаваться соблазнам воспоминаний при малейшей возможности». Хотя едва ли мог когда-нибудь научиться противостоять колдовской привлекательности той ведьмы, что звалась его женой. Кривицкий занял сидячее положение и откинулся на спинку дивана, перехватывая женские ноги и размещая их на своих коленях. Взгляд невольно совершил путешествие от кончиков пальцев, от бордового педикюра до прищуренных, полусонных глаз: рассматривать Ирину теперь было новым витком удовлетворения — она всё ещё хранила молчание, но неотрывно разглядывала супруга в ответ. И, то играя уголками рта, то проводя по пересохшим губам кончиком языка, просто улыбалась так, что его сердце замирало, не успев восстановить ритм, что тело сводило новым, но одним и тем же желанием. *** — Я даже половины этого бреда не написал! — голосом Геннадия бушевало презрение — единственное чувство, которого были достойны новый-старый руководитель, знакомый его молодых лет, и тот цирк, который Полонский успел сотворить в их отделении и над которым не была властна даже венценосная жена. — Я практик, я теорию уже совсем не помню. В то время как Павлова заняла стул для гостей и выжидающе, с задором усмехалась каждой его эмоции от завершившейся аттестации, Кривицкий по-свойски занял её начальническое кресло. — А вот это плохо. Ты обязан помнить теорию, — лёгкая улыбка сама собой сошла с лица, когда она поняла, что муж не намерен шутить. Он действительно негодовал и, в общем-то, имел на это полное право: опытный, высококлассный, истинно талантливый хирург — и напишет аттестацию хуже студента-троечника? — Правда? — Геннадий возмущённо, недоверчиво встрепенулся, пытаясь подобрать ей какую-нибудь иллюстрацию того, через что ему пришлось пройти. — Тогда скажи мне: какая длина эрозии пищевода при эзофагите степени B по Лос-Анджелесской классификации? Ирина опустила глаза, отчаянно стараясь не захохотать, но быстро состроила умное выражение лица и вернулась к мужу с уличающей в позорном промахе интонацией: — И ты что, не знаешь что ли? — А ты знаешь? — его глаза подозрительно сузились. — Я знаю. Он цокнул языком, и через мгновение тишины кабинет заполнил обоюдный громкий смех. Конечно, они давно работали по наитию, по интуиции, по годами отточенной схеме, подобной знанию родного языка: ты едва ли вспомнишь правило, но машинально и точно вставишь в слово нужную букву. И Павлову от участи заваленной аттестации сегодня спасла лишь её должность. — Смешно, но я не шучу. Вот такие там были вопросы, — Кривицкий откинулся на спинку кресла и махнул рукой, мысленно посылая Полонского с его увлекательными интеллектуальными мероприятиями к чёрту. — Гена, успокойся, пожалуйста, — Ирина поднялась, обошла стол и встала возле супруга, в утешающем жесте поглаживая его по плечам, но в то же время ненавязчиво намекая, что ему пора освободить её законное место. — Всё будет нормально, не волнуйся. — Если Полонский уволит меня, это будет на твоей совести, — театрально буркнул он, и не подумав следовать намёку. Как кофе по утрам получался вкуснее из-под рук любимой, так и сидеть в её кресле отчего-то было уютнее, удобнее, с повышенным чувством собственной важности. Видя, что Кривицкий не собирается шевелиться, она не придумала ничего лучше, как сесть ему на колени. Сдавленный, тяжёлый полувздох неожиданности позабавил её, и решительность только окрепла: потерпит. — Разумеется. Я причина всех твоих бед! — Ирина смахнула упавшую на глаза чёлку и закинула одну руку ему на шею. — И этих, — другой же сначала прикоснулась к области сердца, — и этих, — а затем, тихо смеясь над его ухом, ногтем постучала по виску. Он хотел ответить Павловой что-то про то, как по её милости не задалась его старательная подготовка, но вовремя одумался: вдруг не оценит юмора, вдруг обидится и сменит обожаемое им игривое настроение на привычную строгость. Он ведь сам давно и добровольно расписался в своей слабости перед ней. — Ты причина моего счастья, — удерживая её под бедра, Кривицкий кое-как вывернулся, чтобы мазнуть по растянутым в кокетливой улыбке губам неторопливым, трепетным поцелуем. Работа и неоконченная смена звали, и он, как бы того не хотелось делать, оставив супругу с их традиционно томным «до вечера», покинул её кабинет. Ирина же, придвинув к себе кипу бумаг, упорно искала хоть что-то, что могло бы помочь ей сосредоточиться, заняться делом, отличным от воспоминаний вчерашнего вечера. Но не находила. Яркий свет суетливого дня не спасал её: мысли всё возвращались туда, где царили полумрак и закрытость от внешнего мира; где миром был Кривицкий, а погибелью и возрождением — его руки и губы. Как писать на столе, где он целовал её до беспамятства? Как смотреть на вошедшего в дверь и не цеплять взглядом шкаф, около которого сводящие с ума ласки обрушивались на шею так, что подкашивались ноги? Как приглашать посетителей на диван, на котором они пополам делили апогей удовольствия?.. Как это, в конце концов, несвойственно ей, непохоже на неё: позволять этим дурманящим образам держать себя в заложниках! Но какое блаженство — счастье быть причиной его счастья. Пусть суровый нрав простит, позволяя расписаться в этой нежной слабости и ей.