Детские шалости — Вик и Томас

      Вик, конечно, за полгода уже привыкла быть в средней школе аутсайдером: родители много раз говорили ей, что когда ты отличаешься от других, другим это не нравится. А Де Анжелис очень отличалась. Мало того, что итальянка она всего наполовину — светло-голубые глаза, золотистые, мягкие и послушные, как бархат, волосы, конечно, явная причина для насмешек знойных девочек-брюнеток, входящих постепенно в отроческие лета. Вдобавок ко внешности, она не разделяла традиционные увлечения сверстниц: вместо нового блеска для губ предпочитала самолично расписать скейтборд, широкие спортивные штаны были удобнее коротких юбок с рюшами, глупые мальчики не являлись поводом для её восхищённых взглядов и разговоров на переменах, напротив, она сама хотела быть таким поводом.       Поэтому Виктория позволяла пялиться и называть себя «пацанкой», могла нагрубить, вцепиться в копну волос однокласснице в ответ на уж слишком резкое оскорбление, и, несмотря на это, была уверена, что всё делает правильно. Но Де Анжелис не терпела одного — несправедливости. Когда в их классе появился новенький, почти на год младше всех, её оставили в покое, а насмешки полились уже в его сторону: за то, что лохмат, за то, что нелюдим, за то, что не реагирует на острые замечания, за то, что слишком хорошо учится. На уроке английского она сидела позади него, часто увлекаясь и заставая себя за рассматриванием загадочного мальчишеского облика и окружающих его вещей. Слышала Виктория и то, как со всех сторон на него лились язвительные детские шутки, щелбаны, толчки. Странное чувство, доселе неизвестное, медленно начало разгораться в её груди — это была не любовь, а детская, восторженная влюбленность, милейшее, совершенно наивное желание защитить, сберечь, приласкать. В очередной раз на уроке языка, когда учитель ненадолго оставил класс, её вдруг резво стукнули по спине, вынуждая обернуться. Глупый мальчишка с бумажкой в руке показал на новенького, видно, с указанием передать это ему. Вик развернула записку, где корявым детским почерком было выведено оскорбление на английском с приписками ещё нескольких ребят. Ужасная злость разлилась по всему девичьему нутру, кровь прилила к щекам — мелкие клочки бумаги посыпались на парту, превращаясь лишь в огрызки бывших слов. Де Анжелис тронула новенького за плечо.       — Эй, — никакой реакции, — эй, Томас! — Раджи повернулся к ней робко и молчаливо, — a guy steps into a coffee, — глупый английский анекдот: всё, на что у неё хватило фантазии, поэтому Вик улыбнулась, постаравшись скрасить этим свою нелепую шутку.       — Splash! — вдруг закончил Томас, оголяя чуть кривые зубки в ответной улыбке.

***

      Виктория не особо думала, прежде чем сделать — наверное, это её главный девиз по жизни. Возможно, её слишком взбесил этот неудачный день, возможно, захотела привлечь внимание, а чьё, ей было даже не особо принципиально. Однако это не меняет всей смущающей ситуации: склонив голову, прикрывшись кепкой в помещении, что, конечно, было непозволительно для девочки, она сидела в кабинете, увлечённо рассматривая узор на линолеуме, а перед ней на столе лежало несколько шоколадных батончиков с разными вкусами, которые Вик нагло украла полчаса назад из школьного буфета. Суровый, осуждающий взгляд директора из-под линз очков заставлял изнывать Де Анжелис от досады. К чему весь сыр-бор, ведь она даже не успела их попробовать! Единственным звуком, нарушающим тишину, было шарканье черной гелевой ручки, когда мама, сидящая с правой стороны от неё, быстро выводила по бумаге слова объяснительной записки. Да, пожалуй, это было достаточно неловко.       Старшая Де Анжелис не проронила ни слова до тех пор, пока они не сели в машину, отчего Вик застыдилась ещё больше, но уже как-то с примесью раздражения. Если мама хотела дождаться от неё примирительных слёз раскаяния, то дождалась только холодного взгляда голубых глаз, блестящих от агрессии и вступающих уже в силу подростковых гормонов.       — Ты отвратительно поступила, Виктория, — начала было женщина, как только они повернули в сторону дома. Ответом послужил лишь тяжёлый раздраженный вздох дочери, которая отвела взгляд в сторону окна. — Тебе двенадцать, и, мне кажется, в таком возрасте уже можно понимать, что такое хорошо, а что такое плохо.       Де Анжелис знает об этом — знает, поэтому злится на себя ещё больше. Она прекрасно помнила поучительную историю из детства, которую часто повторяли ей родители: как однажды, в далёкой своей молодости, её папа чуть не попал в тюрьму из-за воровства по глупости. И всё же, это не уберегло Вик от сегодняшней кражи. Мимолётная мысль, устоявшаяся жажда, болезненная потребность, наконец, чувство животного, непомерного наслаждения от получения желаемого. В тот момент в голове не было ни единой мысли о последствиях — слишком притягательны были эти сраные батончики, слишком легко можно было их получить.       — Вик, ты слышишь меня? — Де Анжелис слегка тронула дочь за руку, вынудив обернуться, сфокусировать взгляд на ней. Они уже приехали домой, однако Виктория этого даже не заметила.       — Да, я слышу.       — Поклянись мне, пожалуйста, что больше никогда не украдешь. Я не хочу, чтобы ты выросла нечестным человеком, дорогая, — она посмотрела в мамины глаза, такие же ярко-голубые, как у неё самой, и не смогла ослушаться.       — Я клянусь, мам.

***

      Де Анжелис почти шестнадцать, поэтому она уверенно считает, что никого умнее неё на свете не существует. Ей почти получилось убедить родителей забрать в Данию на зимние каникулы только Веронику, а её оставить в покое в Италии: светлые мечты о встрече Рождества и Нового года дома, вместе с Томасом, чуть было не стали реальностью. Ключевые слова «почти» и «чуть было» нужно жирно подчеркнуть. В последний момент они передумали под предлогом того, что она ещё слишком мала, отчего весь трёхчасовой полет слушали язвительные замечания непослушной дочери. А сейчас, всё ещё, кстати, не смирившаяся со своей участью Вик сидит на кухне в доме на окраине Копенгагена, помогая тёте нарезать салаты для праздничного стола. Де Анжелис раздражает эта суматоха, эти надоевшие, повторяющие песни, эти красные колпаки, которые заставила надеть всех неугомонная сестрица. Рождество — явно не её любимый праздник.       Кто-то из родственников восклицает, что им пора сделать совместное фото на память, а Вик незаметно закатывает глаза, потому что они делают снимки у празднично украшенной сосны каждый год. Её отправляют пройтись по дому и позвать всех вниз, в зал, чему она не может противиться. Поднимается уже на третий этаж с досадной мыслью, для чего строят такие огромные особняки, и проходит по коридору в гостевую спальню своих родителей, догадываясь, что мама, которая не услышала всеобщего решения, здесь. Дверь приотворена и Вик уже хочет войти, но останавливается перед порогом, слыша, что она с кем-то разговаривает, видимо по телефону.       — Я сейчас нахожусь в другой стране и приеду только после праздников, понимаете, — раздаётся встревоженный голос, а затем недолгое молчание, — Это всё ваши предосторожности, скажите по телефону! — упрашивает она, явно раздражённая тем, что слышит в ответ.       Виктория тактично ждёт за дверью, не желая отвлекать, однако новая пауза слишком подозрительно задерживается: она не слышит ничего, кроме приглушённого шума родственников с нижнего этажа, невольно хмурится от плохого предчувствия и таки решает войти в комнату без предупреждения. Мама стоит у окна, видимо, не двигаясь с места несколько минут, всё ещё с телефоном у уха. Оборачивается на шум, и, несмотря на сумерки, Вик с удивлением видит на её щеках следы слёз.       — Я позвоню вам позже, — она едва слышно шепчет в динамик, быстро сбрасывая незаписанный номер, подходит к дочери с улыбкой, такой искренней, ласковой, нежной, что у младшей Де Анжелис отчего-то больно сжимается сердце, — Что ты хотела?       — Бабушка зовёт сделать общее фото, — только и может промолвить Вик, не зная, что ещё добавить. Стоят молча друг напротив друга с минуту. В каком-то необъяснимом самой для себя порыве она хочет броситься к маме в объятия, урыться лицом в идиотский вязаный свитер с оленями, пропитаться сладким запахом её старых, немодных, зато так сильно полюбившихся духов; но только стоит на месте, потупя глаза вниз.       — Тогда пойдём скорее, — быстрым взглядом скользит по фигуре дочери, последний раз шмыгает носом и проходит вперёд, на мгновение оставляя Викторию одну в полутьме. Виктории страшно.

***

      Прошел вот уже месяц нового года, а у Де Анжелис, кажется, после возвращения домой наступила зимняя спячка. Вообще, она ненавидит зиму в Италии — слякотно, дождливо, неприятно. Единственное, что нравится ей в этом времени года, так это день рождения Томаса, который во время их дружбы стал для неё больше, чем просто тайным объектом влюбленности. Теперь она выросла и полюбила его намного чувственнее, как родного брата; а поэтому и дорожить им стала в десяток раз сильнее.       Накануне его именинов она была дома вместе с родителями и сестрой, сидела в гостиной, под монотонный шум телевизора тщательно упаковывая в глянцевую бумагу его подарок. За несколько дней до того Де Анжелис даже успела разругаться с отцом, который не хотел выделять ей карманными почти сотню евро на её грандиозные планы по поздравлению Раджи. Но благодаря своей настойчивости, Вик получила, что хотела, отчего готова была прыгать от радости, как ребёнок. Ей казалось, что больше никто и ничто не может испортить ей настроение. Она была счастлива.       Виктория вдруг вздрогнула всем телом от неожиданности, когда услышала доносящийся со стороны кухни ужасный грохот. Никогда прежде в своем доме она не слышала такого шума; тут же оставила на кофейном столике не до конца запакованный подарок и быстро прошла в комнату в надежде, что не произошло ничего страшного. Она застыла на пороге, чувствуя, как холодеют её конечности, а голова пульсирует, словно по ней ударили обухом топора. На полу валялась расплескавшаяся кастрюля с минестроне, а мама лежала рядом, видимо, без сознания: глаза её были закрыты, а губы широко распахнуты. Их цвет Вик запомнила на всю оставшуюся жизнь — мертвенно синий; их цвет, холодное минестроне, вся эта картина после преследовали её в кошмарах, вынуждая просыпаться глубокими ночами с криком и кровоточащими ранами ногтей от сжатых в кулаки ладоней. Де Анжелис кинулась на колени, беспрерывно, словно в припадке, похлопывая маму по щекам и расстёгивая пуговицы на её рубашке.       — Вик, что случилось? — позади раздался тихий голос растерянной Вероники. Она обернулась, встревожив младшую сестру своим видом ещё больше: слёзы беспрерывно, неконтролируемо текли из глаз, рыдания душили её, не давая свободно связать несколько слов.       — Позови папу, вызывайте скорую, — едва разборчиво пробормотала она, а затем вновь склонилась над матерью, которая только-только начала приходить в себя.       Вик сидела в коридоре больницы одна, брошенная, позабытая всеми, которой лишь в последний момент разрешили поехать вместе с родителями. Она вышла из палаты матери недобровольно — отец сам выставил её за дверь, не в силах смотреть в воспалившиеся от рыданий глаза дочери. Наверное, прошло уже несколько часов, как Де Анжелис бесцельно сверлит взглядом белоснежную стену, ковыряет от нервов до крови заусеницы на ногтях, периодически заглядывает в открытый на Фейсбуке диалог с Томасом, который изо всех сил пытается показать свою поддержку. Он предлагал приехать — она отказалась, горделиво считая, что должна преодолеть это в одиночестве. Наконец-то Вик решила, что сидела здесь не зря, когда увидела направляющегося в их палату доктора. Уже было поднялась с места, рассчитывая войти и узнать всё вместе с отцом, однако перед ней без церемоний захлопнули дверь, словно она здесь посторонний человек. Так не пойдет: сквозь стекло она увидела, что оба стоят к ней спиной. Молясь, чтобы это произошло тихо, Вик сделала едва заметную щель и прислонилась как можно ближе, желая услышать всё, что касается здоровья её мамы.       — Обморок случился из-за гипотонии в следствие передозировки болеутоляющих, в составе которых есть, вероятно, кодеин, морфин, а может, что-то ещё тяжелее. Она принимала что-то подобное?       — Нет, конечно, у нас не было рецептов на такие средства, откуда? Она ни на что не жаловалась, — взволнованно начал отец, переминаясь с ноги на ногу.       — Успокойтесь, пожалуйста. Мы не хотим делать поспешных выводов, но общие анализы действительно настораживают. Нам нужно разрешение на развернутые анализы гормонов и иммуногистохимическую диагностику. Есть подозрения на рак.       Вик словно повесили булыжник на грудь, кинули её вглубь моря, оставив медленно задыхаться от воды в лёгких и недостатка кислорода. Уши заложило, сердце готово было выпрыгнуть вон из тела, пальцы задрожали в неконтролируемом треморе. Ей вспомнилось всё: сцена под Рождество, страшная минута молчания, блестящие из-за слёз худые щёки матери. Она не слышала, что продолжал говорить врач, что отвечал папа, пришли ли они к каким-то выводам. Одной рукой закрыла себе рот, чтобы не закричать, другой быстро прикрыла дверь, а ноги сами понесли её прочь из больницы. Она шла по улицам, не замечая недоумевающих взглядов прохожих, не зная сама, куда идёт. Слёзы продолжали капать ей на щёки, с щёк на шею, а оттуда под одежду, неприятно холодя кожу. Раздался телефонный звонок от отца, в ответ на который та лишь написала короткое сообщение, что останется на ночь у Томаса. Не помня себя от эмоций, на грани панической атаки, Виктория вбежала в маленький супермаркет, чувствуя невероятную тягу облегчиться, повернула в сторону алкогольного прилавка, и тут её память совершила над ней жестокую шутку: она опомнилась лишь, когда свернула в неизвестную ей подворотню, одну из таких многочисленных в Риме, где между тесно склонившимися друг к другу домами натянуты бельевые веревки, а снизу устроены маленькие цветастые палисаднички. Зимой здесь, конечно, неуютно, зато нет ни души. Продолжая всхлипывать, она села на пустую скаймейку, расстегнула куртку, и, к своему удивлению, обнаружила спрятанную бутылку коньяка. Чёрт.

***

      Ровно восемьдесят дней прошло с тех пор, как Виктория лишилась части себя. Восемьдесят дней, как Виктория перестала понимать, для чего живёт. Восемьдесят дней, как умерла её мать. Она чувствовала себя беспомощным младенцем, которого беспощадно оторвали от груди и бросили, вынудив самостоятельно искать себе пропитание. Вероника по своему желанию временно осталась в Дании на попечении бабушки; отец пристрастился пить по вечерам в скупой надежде, что из-за шума телевизора она не услышит его рыданий; их дом опустел. Будто во время смерти мама утащила за собой на небеса (о, непременно туда!) всё, что придавало счастье их семье.       Когда началась экстренная терапия, когда все вместе они полетели обратно в Данию, потому что там предлагалось лучшее лечение, Вик почему-то уверенно думала, что когда мама умрет — это случилось бы неизбежно, это понимали все, — она поверит в Бога. Ей ярко представлялось, что в её комнате на полке, раннее предназначенной для бижутерии, появятся образа Мадонны, а перед сном вместо долгих разговоров по видеосвязи с немногочисленными друзьям с губ едва слышно будут литься целомудренные молитвы к Отцу, Сыну и Святому Духу о спасении душ её семьи. Однако всё случилось не так. Во время похоронной мессы ей стало невыносимо плохо — через несколько лет психотерапевт сказал, что тогда случилась её первая паническая атака. Де Анжелис не помнит в точности весь тот день, зато помнит фрагменты: как она с шумом выбежала в притвор, забилась в угол, словно загнанное хищником травоядное, задыхаясь посреди белоснежных, высоких стен, от которых каждый всхлип отражался так надменно, что всякая ассоциация с церковью с тех пор стала ей до тошноты отвратительна.       После похорон Вик переменилась и дала себе слово, что справится сама: не убегая, как сестра, не облегчаясь сторонними средствами, как отец. Хотя наволочка все ещё пропитывалась по ночам солёными слезами, а успокоительные в сумке стали необходимостью, до сих пор она держалась — хотя бы ради Томаса, который за эти восемьдесят дней стал ей ближе, чем родная семья за шестнадцать лет. Когда Де Анжелис вспоминает свои подростковые годы, ей думается, что чёртов Раджи был для неё центром вселенной. Ей нравилось (и, несомненно, все ещё нравится) смотреть, как он живёт, непосредственно, энергично: нередко забывая спать ночами изучает программирование, учится в школе на отличный балл, а вместе с тем советуется с ней о новых объектах симпатии и покупает пиво по поддельному паспорту. Она любила его за то, что он просто любил её. Вот и вся истина, вся причина, из-за которой она всё ещё держалась на плаву.       — Боже мой, Ви, — «боже мой, Томми, ты же знаешь, как я ненавижу это сокращение!», — я клянусь, я никогда не буду счастлив, если не получу её!       — Подбирай слова, юный Билл Гейтс.       После этой фразы Вик слегка толкнула его в бок — заслужил, а затем оба звонко засмеялись. Раджи уже несколько дней подряд трезвонил ей о выходе в продажу какой-то новомодной видеокарты: на учебе, в гостях, на прогулке, в переписке и телефонном разговоре. Этот раз не стал исключением. Только закончился очередной утомительный школьный день, только они вышли за ворота, как Томаса вновь было не остановить. А Викторию вдруг осенило.       — Сколько она стоит, повтори, — невпопад пробормотала она, останавливая поток хвалебных восклицаний парня.       — Триста евро почти.       — А продаётся?       — Да здесь пару кварталов идти, я же говорил, — вновь покорно ответил, впиваясь в подругу непонимающим взглядом. Для чего ей такая конкретика? Прекрасно же знает, что им это не по карману.       — Так пойдем, — впервые за всё время после случившегося глаза её заблестели, как прежде: Томас даже остолбенел, не сразу реагируя на крепкую хватку Виктории, уже зацепившейся за него и тащившую в сторону магазина техники.       За время пути она не обронила ни слова, задумавшись. Голова её снова, как в те разы, запульсировала от количества беспорядочных мыслей. Всё смешалось: детская клятва, данная погибшей матери, любовь к Томасу, желание отблагодарить его за безумную, оказанную ей поддержку, и преступная, грешная, болезненная тяга к преступлению, лишь нараставшая последние восемьдесят дней. Это была её личная неоперабельная опухоль, которая неизменно привела к падению, к смерти. Когда за руку с ещё ни о чем не догадывающимся Раджи они перешагнули порог магазина, Виктория решила, что пути назад больше нет.       Теперь это была кража не шоколада в школьном буфете и не домашнего коньяка из семейного магазинчика — это была уголовная статья. Де Анжелис прекрасно знала об этом, не зря же в школе они изучали основы права; однако так же много и усердно она смотрела детективные сериалы. Пока Томас провожал её к стенду с видеокартами, Вик бегло оглядела местоположение камер, и, кажется, заметила в этом месте слепую зону. Видимо, здесь недавно делали перестановку. Бинго! Выполнению её плана мешало ещё кое-что, а точнее, кое-кто: ходящий по залу консультант.       — Томас, купи, мне, пожалуйста, коврик для мыши, я отдам тебе потом деньги. Пусть тебя проводят, — так быстро пробормотала, что парень даже не успел ответить, как уже оказался вытолкнутым прямо навстречу продавцу.       — Чем могу помочь? — мило прощебетала молодая девушка, а за прилавком Виктория едва слышно выдохнула.       Вроде бы, он показывал на эту. Её руки сработали сами по себе, без её участия: всего-то нужно было открыть коробку, достать карту, спрятать её между учебниками в рюкзаке, запихнуть пустую упаковку подальше. Каждое движение казалось слишком шумным и привлекающим внимание; сердце билось, как во время инфаркта. Виктория, конечно, не разбирается в медицине, но чувствовала она себя примерно так же — пиздецки погано. Чересчур нервным движением она протёрла рукой лицо, натянула кепку пониже, мысленно сосчитала до десяти и пошла на кассу, где уже расплачивался Раджи. Она обвела приветливым взглядом его, кассира, консультанта, хотя внутри всё сжималось от ужаса.       Они миновали противокражные рамки без единого звука, в напряжённом молчании дошли до района, где живут, и только во время расставания она молча протянула Томасу эту чёртову видеокарту, не слушая его возражений, не желая видеть его взгляд, полный непонимания. В тот момент Виктория поняла, насколько для неё всё потеряно; она нарушила своё слово, поддалась слабостям точно так же, как сестра и отец; она нарушила клятву, данную матери.       И ей снова понравилось.