⬧

      Дарина, смотря в чернющие глаза напротив, постоянно вспоминала библейскую легенду о двух городах, разрушенных за бесчестие. Могла ли она, будучи человеком из плоти и крови, с лихорадочно бьющейся мышцей в левой части груди, ассоциировать себя с городом? Дарина не знала этого, но чётко понимала одно: если бы у неё когда-то спросили, какой же город ей ближе, она бы без колебаний ответила: «Гоморра».       И разделять их, вероятнее всего, было неправильно, но Библия, вера как таковая — вещь зыбкая. Всё сейчас в этом мире зыбкое. Один лишь Рома, откинувшись на спинку стула, вселял какое-то странное спокойствие, дерущее нутро изнутри острыми когтями.       Он напоминал горячий порыв ветра, бешеную стихию и необузданное движение куда-то вверх; яростный рывок, резкий подъём — а в будущем болезненный спад — кипящую в жилах молодую кровь. Странное, дурное непостоянство. И всё равно своеобразное спокойствие.       Прижиматься к нему не хотелось — трепетной ласки и нежности не получишь даже при желании — но хотелось сидеть вот так, прямо перед ним, и глубоко вдыхать запах крепких сигарет вперемешку с мятной жвачкой. А ещё от него пахло кофе, потому что он отпивал его большими глотками и даже глаз своих чернильных не зажмуривал, когда глотку неприятно жгло.        — Матери моей помогла опять, — в горле лезвием тупым застряло «спасибо». Дарина, знавшая, что благодарности напрямую не услышит, кивнула головой и глазами своими миндалевидными его внимательно окинула, похожая в своей внешней плутоватости на лису.        — Куртку сними. В помещении всё-таки.       Он сделал то, о чём просили. Сомкнул зубы — послушный пёс — и остался в свитере. У Дарины по губам усмешка поползла едкая, заточенная, как новенький финский нож. Свитер был нелепый такой, серый и узорчатый, ему совсем не подходил. Перекатывая на языке шоколадную конфету, ощущая, как она растворяется, растекаясь по полости рта, Дарина вскользь подумала о том, что без свитера ему было бы лучше.       Под кожей зудело странно так, неприятно, словно тысячи маленьких жучков ползали по хитросплетениям вен и пытались помахать крыльями, но кожный покров мешал им. Дарина хотела расчесать собственные запястья, пуская кровь, чтобы стало чуточку легче.       Если бы Рома никогда не появился в её жизни вместе со своей салатовой «восьмёркой», всё и правда было бы легче, проще, лучше. Дышалось бы свободнее, без хрипов и надрывов. Но былого не воротишь и Дарина, подушечкой большого пальца огибая ручку кружки, внимательно на Рому взглянула — поймала лисьими глазами лёгкую ухмылку на губах.        — Мелкая твоя как? — она спрашивала не из-за того, что хотела разрушить тишину — тишина Дарине нравилась, — а из-за того, что душа и правда как-то странно болела и тянулась к мелкой девчонке с забавными косичками и большими тёмно-карими глазами, похожими на две пуговки.        — Забирать скоро поеду, — он взглянул в сторону настенных часов и нахмурил тёмные брови. Ему, пригревшемуся в чужом доме, никуда не хотелось ехать, но оставлять мелкоту в детском саду — невероятное скотство. Заждалась уже наверняка. — Мы к тебе сразу заскочим.       Дарина не возражала. Она, к Динке давно привыкшая, с нетерпением ждала появления этой неугомонной малявки в родных стенах, пропахших затхлой тоской. Жизнь студентки педагогического колледжа не пестрила разнообразием цветов, сливаясь в серую однообразную массу, и Динка была практически единственным способом внести хоть какие-то краски.        — Смотри аккуратно там.       Не было в них ничего святого: один — группировщик, другая — с синдромом спасателя и каким-то слепым желанием помочь, перемежающимся с периодически дрянным характером, но стучало пылко в грудине в надежде на спасение и прощение. По крайней мере у Дарины.       У Ромы, наверное, ничего уже не стучало.       Он поднял на неё чёрные, как смоль, глаза. Зрачков видно не было и Дарине казалось, что на неё глядит если не бездна, то её подобие и оттуда обязательно кто-то выскочит, кинется к ней, сомкнет зубы на тонкой, лебединой шее. Но его бесы молчали. Она молчала вместе с ними.        — Да чё со мной станется?       И хороший ведь вопрос. Что станется со взрослым парнем, который нашёл смысл в делёжке асфальта и постоянных попытках что-то кому-то доказать?       Дарина, вопреки собственному желанию лишний раз не задумываться об уличных дрязгах, которые её по большому счёту не касались, всё-таки испытывала укол лёгкого волнения. Что-то привычное было в том, чтобы приходить вот так к Роме, видеть уклад его семьи изнутри и постепенно, не осознавая этого, вливаться в неё. Что-то привычное было и в том, как Рома смотрел на неё глазами-безднами, оставался в её квартире и задумчиво скуривал одну за одной в приоткрытую форточку: в других местах квартиры курить запрещалось. И если Рома хотел остаться, то приходилось мириться с установленными правилами.       Не его, в конце концов, территория, чтобы выёживаться и права качать.        — Да не знаю, что с тобой станется, — она пожала худыми плечами и поднялась с насиженного места, чтобы отправить кружку из-под чая в раковину. Между лопаток чувствовался тяжёлый, волчий взгляд. — Что там у вас обычно происходит? Ногами друг друга забиваете?        — Вот не лезла бы туда, куда не просят, — у него тон жёстче стал, прохладнее. В спину теперь вбивались гвозди предупреждения, дробили кости и рвали плоть. Покрепче сжав пальцами скользкую из-за соды ручку кружки, Дарина глубоко, шумно вдохнула. — Ничего интересного для тебя на улицах нет.       Дарина не лезла. Просто волновалась почему-то больше обычного.        — Кружку свою сюда давай. Помою, — он не стал возражать. Буквально через пару секунд Дарина намывала вторую посудину, а Рома стоял позади, запихнув руки в карманы штанов, и смотрел на неё. Пристально-пристально.       Временами Дарина напоминала ему змею. Гремучку какую-нибудь. У неё мог быть такой же отчуждённый, неживой взгляд, как у этих рептилий; такая же холодная кожа и такое же предупреждающее шипение, если её что-то не устраивало. Роме несказанно повезло — этих ползучих шнурков он не боялся ни в детстве, ни тем более сейчас.       А глаза её, узковатые и прищуренные, всё же лисьи. И она, повернувшись лицом, смотрела на него точно так же, как и он на неё — зорко, бдительно.        — Тебе за Динкой не пора?        — У меня время ещё есть.       Поцелуй получился смазанным, но требовательным. Дарина вжалась в тело перед собой, зацепилась мокрыми от воды пальцами за ткань раздражающего свитера и практически вжалась в податливо приоткрывшиеся губы. Сердце колотилось бешеным, сбитым ритмом. Рома не терялся: инициативу перехватывал, языком скользнул в чужой рот настойчиво, а волосы на затылке сжал всей пятерней.       Внутри всё подскакивало вверх и опускалось вниз кардиограммой. Боль от хватки отрезвляла, побуждала отвечать тем же — Дарина, не церемонясь, укусила пухлую нижнюю губу — и в то же время показывала, что инициатива наказуема.       Она ведь сама, дурная, с поцелуями полезла: показать попыталась, что с ней считаться придётся; что тон подобный недопустим. Что в итоге получила? Сжатые в копну шоколадного цвета волосы и шершавую ладонь под одеждой.       Рома жёгся желанием, как раскалённым железом. Оно лезло из него толчками горячего воздуха, быстро приподнимающейся грудной клеткой и стремлением если не сгрызть губы, не так давно намазанные чем-то вкусным, ягодным, то хотя бы надкусить.       Он бы, блять, сожрал её, если бы мог. Обглодал всю, перегрыз кости, как некормленная бродячая собака.       Но она умело затягивала невидимый поводок, сжимала его в руках покрепче, обрывая поцелуй настолько внезапно, что где-то в самом низу живота протестующе ныло и скреблось. Рома глянул на неё недовольно, почти раздражённо, однако в ответ получил серьёзное:        — На кухне не дамся. Сколько хочешь, столько глазами и сжирай.       Пришлось в соседнюю комнату уйти, чтобы на диван удобный переместиться. Рома, изначально хотевший занять позицию доминирующую, обломался практически с треском: едва стоило ему усесться, как Дарина ловкой кошкой взобралась на колени и плотно пахом к паху прижалась, срывая с губ напряжённый вздох. Она на плечи надавила, вынуждая на спинку дивана откинуться и голову слабо запрокинуть.       Горячность чёрных глаз пугала. Дарина, обводя тонкими пальцами линию челюсти, видела, как в этой черноте огни загорались и вспыхивали. Если бы можно было спалить всю Казань дотла — Рома бы справился за минут пять. Сжимая ускользающий под цепкой хваткой контроль, Дарина переместила ладони с его лица ниже — на грудь.       К животу и дальше, пока кончики пальцев не зацепились за край свитера, не потянули выше. Рома как-то сипло усмехнулся, поймал в ответ тихий вздох и покорно, ничего не спрашивая, снял верх одежды.       Он был действительно красивым, Дарина признавала это, однако восхищённого огонька в карих глазах не наблюдалось. Она смотрела на него с чётким и понятным желанием, покачивающимся в глубине зрачков кораблём на волнах. Пальцы легли на крепкие плечи, прошлись по выделяющимся ключицам. Рома, бесцеремонно сжав одной рукой бедро, обтянутое тканью штанов, проник под футболку пальцами второй руки. Кожу обожгло жаром.       Рома и правда мог спалить дотла.        — Ты прямо дьявольское отродье.        — Обидно, я ведь крещёный. Ещё и верующий.       В воздухе повис сбивчивый, невнятный смешок. Дарина сцепила руки в замок за его головой, взъерошила волосы у затылка и ощутила, как Рома притёрся бёдрами, удерживая её на месте, чтобы не соскользнула. Возбуждение давило на низ живота, слипаясь в тянущийся комок. Дарина потёрлась о напряжённый пах — Рома приподнял таз повыше, чтобы отхватить ещё кусочек стимуляции, и шумно выдохнул, прикрывая глаза. Чёрные ресницы подрагивали.       Он любил и ненавидел эту неторопливость: хотел вжать в диван, взять грубо и быстро, но в то же время желал посмотреть на то, как развернутся события, управляемые ею с настоящей уверенностью, не мнимой.       Он сдерживал себя как мог, Дарина знала об этом, а потому, облегчая ему задачу, сама стянула с себя футболку. Рома, приоткрывший глаза из-за возникшего шуршания, тут же подался к ней и прижался губами к плечу, зубами кожу придавил. От укуса кожа покрылась мурашками.       Восхитительно. Удовольствие, медленно закипающее в крови, усилилось — Рома лизнул место укуса языком; стало практически непереносимым — от плеча метнулся в сторону, по боковой стороне шеи — в грудине заныло от приятной тяжести; и взорвалось, вышло из берегов буйной рекой — Рома поцеловал прямо под родинкой, прикусил бьющуюся жилку.       Бюстгальтер, ловко расстегнутый проворными пальцами, соскользнул вниз и был стремительно убран в сторону. Рома прижался к её шее, как усталый путник прижимался губами к воде, и втянул кожный покров — Дарина отозвалась хриплым вздохом и рефлекторно попыталась отстраниться, но он придержал.       Даже пальцы, запутавшиеся в тёмных волосах, его не остановили: он оставлял видимые красно-фиолетовые следы, распускающиеся как цветы, широкой ладонью скользил по выгнувшейся вперёд спине и пытался скрыть собственное довольство от сложившейся ситуации.       Всё было хорошо, только вот пах болезненно ныл. Пытаясь хоть как-то отвлечься от этого ощущения, Рома оставил очередной укус на пестрившем отметинами горле и разочарованно вздохнул — Дарина потянула его назад, вынуждая запрокинуть голову.       В смоляных глазах дикость животная полыхала. Он глядел на неё сквозь пелену собственного желания: сильного и вытесняющего все остальные мысли, дышал небыстро и глубоко, как загнанное животное, и даже не моргал. Бездна не просто смотрела в ответ — она раскрыла пасть, готовая сожрать.        — Отпусти. — его голос хрипел и сипел, рождался вместе с рваными вздохами, срывающимися с успевших пересохнуть губ.        — Нет, — Дарина лишь сильнее вцепилась пальцами в волосы на его затылке, словно боялась потерять обретенный контроль, возможность обуздать дикое животное.        — Дара, блять. — по спине, кусая позвоночник, мурашки прошлись. Это должно было подействовать, работало безотказно: она всегда отпускала, когда «Дара» срывалось с кончика языка, отскакивало и било по каким-то важным внутренним точкам. Но не в этот раз. Рома попытался дёрнуться, извернуться, зашипел недовольной змеюкой, однако похоть в глазах раздражением не сменилась. — Ты, мать твою, страх совсем потеряла?        — А кого здесь бояться?       Никого. Дарина не испытывала ни страха, ни тем более ужаса, хотя прекрасно знала, что перед ней группировщик. Бандит, преступник, если будет угодно. Власть опьяняла, вытесняла даже лёгкие намёки на здравомыслие.        — Не дёргайся, — она видела, как Рома вздрогнул, напрягся всем телом, испытывая смесь недоверия и любопытства. Ухмылка мазнула по губам прежде, чем девушка упёрлась поцелуем в солоноватую кожу под кадыком.       Рома ещё раз вздрогнул. А ещё хотел взять её так, чтобы тряслась и всхлипывала.       В подреберье кололо. Он уместил широкую руку на затылке Дарины, зарылся пальцами в волосы и прикрыл глаза, когда где-то над ярёмной ямкой остался лёгкий поцелуй. Узел в самом низу живота затягивался, превращаясь едва ли не в мёртвый, и дыхание сбилось. Рома скользнул кончиком языка по нижней губе, чуть нахмурился, когда Дарина, прикусившая кожу, перестаралась.        — Артерию мне перегрызть решила?        — Она находится правее.       Рома не сдержался и насмешливо прыснул, а Дарина, уткнувшись носом в углубление под нижней челюстью, уселась удобнее. Её нежность балансировала на грани с откровенной грубостью: она то кусалась, то целовалась, и нутро приятно напрягалось. Бёдра в очередной раз оторвались от дивана, девичьи пальцы впились в плечи до приятной тянущейся боли, и он улыбнулся, сталкиваясь довольными глазами-омутами с растерянными глазёнками цвета перемолотых кофейных зёрен.        — Кончай игрища свои. Я стираться не собираюсь.       Хотелось огрызнуться. Дарине, вошедшей в кураж, очень уж не понравилась идея прерывать неторопливую ласку, но очередное покачивание тазом всё-таки вынудило её отстраниться, съехать чуть вниз с крепких бёдер и зацепиться пальцами за пряжку его ремня, потянуть вниз вместе с нижним бельём. Блеснувший огонёк в темнеющих карих глазах перекинулся на Рому. Он замер, не отводя взгляда, и выдохнул, когда давление ткани на чувствительный член ослабло.       Она раздевалась сама. Ловко встала с его колен, выпрямилась и потянула вниз резинку домашних штанов — Рома чувствовал, как нервно дёрнулся кадык, когда оголились длинные ноги. В сознании, помутнённом от желания, граничащего с неподконтрольными разуму животными инстинктами, что-то приятно лопнуло: натянулся комок нервов, не выдержал.       Дикое и необузданное рвалось с цепей — Рома затягивал ошейник потуже, позволяя себе только наблюдать за тем, как соскользнул с бёдер последний элемент одежды. В грудине сжалось сильно, почти болезненно, и он сомкнул зубы, подхватывая Дарину под бёдра, когда она взобралась на него, покачнулась, опускаясь на член.       Приходилось сдерживаться, давать привыкнуть к ощущениям и подбирать определенный ритм. Рома, головой ей куда-то между шеей и плечом уткнувшись, крепко зажмурился и одновременно сжалился: погладил побелевшую под хваткой пальцев кожу бёдер. Его раздирало смесью желания и восторга, приятной тяжестью пониже живота. Он знал, что Дарина обязательно станет двигаться так, как нравится ему — всегда двигалась, — но эти первые минуты, тянущиеся едва ли не вечность, нужно было подождать.       И он, пылкий по натуре, где-то холеричный и несдержанный, ждал.       Дарина обладала удивительным умением: сжимать в ладонях его внутренний огонь и не обжигаться.       Она прижалась к нему, вынуждая приподнять голову, припала губами к губам и обвила шею руками. Рома, запальчиво и настойчиво целуясь, перетянул на себя кусочек доминирования: бёдра двинулись быстрее, резче, и короткий стон был пойман ртом, слизан языком. Что-то внутри него натягивалось, как гитарная струна, и грозилось лопнуть вслед за остатками самоконтроля.       Слепое желание, тянущееся от низа живота и выше тонкими нитями, опутывало. Дарина нахмурилась, когда длинные пальцы сжались на горле, перекрывая кислород, а поцелуй стал ещё глубже. Они напоминали оголодавших животных — едва ли что-то интимное, человеческое. Дарина подалась телом вперёд, меняя угол проникновения, и что-то недовольно зашипела, когда Рома захаписто сжал ягодицу — до покраснения — и подался тазом вверх под хриплый вздох.       Коротко подстриженные ногти в запястье вцепились. Рома с нажимом погладил шею большим пальцем, отстранился, чтобы в глаза заглянуть. На него, довольного и ощущающего острое возбуждение, взирали взглядом мутным и расфокусированным — Дарина, широко раскрыв рот, жадно глотала воздух, и еле держалась, чтобы не жмуриться от лёгкой боли в солнечном сплетении — перестарался, передавил.        — Мудак, — губы растянула довольная улыбка. Внутреннего зверя обласкали едким словом, погладили по шерсти, и Рома, чувствуя во всём теле удивительную расслабленность, смазанно поцеловал Дарину в горячий висок, собирая проступившие капельки пота.       Темп стал медленнее, потерял былую резкость, и бёдра покрылись мурашками, когда оказались в цепкой хватке рук. Дарина, кончиком носа задевая линию его челюсти, выдохнула куда-то под шею:        — Ты, блять, правда мудак… — у неё дыхание было сбитое, тяжёлое. Она постаралась двинуться, приподнять таз, но оказалась будто бы прибита к Роме — держал он крепко. — Мало того, что чуть не задушил, так ещё и вцепился…        — Ты меня чуть без волос не оставила, — это что, месть?       Жгучим, едким чувством поднималось в груди подобие раздражения. Дарина всё-таки смогла выпрямиться, устроиться так, как удобно было ей, и двигаться так, как хотелось ей — медленно, тягуче. Рома, откинувшись на спинку дивана, смотрел на неё из-под полуприкрытых дрожащих ресниц, и прикусывал внутреннюю сторону щеки, поглаживая тазовые кости.       Хрен с ней. Пусть.       Он уступал так же легко, как и отбирал контроль над ситуацией. Модель поведения, выработанная в детстве под воспитанием суровой матери, отразилась на интимной жизни, и где-то под рёбрами знакомо сжималось от безвыходности и проблеска удовольствия, когда Дарина была сверху. Как сейчас, например.       По телу расслабленность растекалась патокой, забивала горло, усложняя дыхание. Дариной впору было любоваться: в ней было что-то действительно эстетически привлекательное. Рома скользил туманным взглядом вверх и вниз по телу, каждый изгиб старался запомнить, а внутри приятно тлело что-то похожее на чувство собственничества.       Можно ли побороться против своей же натуры?       Но мысль сбилась, затянулась в клубок: она задвигалась быстрее, вынуждая поймать ритм и подстроиться.       Рома вжался взъерошенным затылком в спинку дивана и глаза зажмурил. Стон так и не слетел с приоткрытых губ, зато дыхание было тяжёлое, рваное. Дарина погладила его ладонь на своём бедре, кончиками пальцев прошлась по костяшкам — что удивительно, не сбитым — и ждала. Ей хотелось слышать, в конце концов, что ему сейчас хорошо и что она всё делает правильно; хотелось найти подтверждение своим действиям, но Рома молчал. Вместо раздражения Дарина испытывала целую смесь непонятных для самой себя чувств.       Он то ли не хотел, то ли не умел — вариант со «стеснялся» тут же отпадал. С его ли характером?       Всё в Роме было хорошо: он целовался так, что слабели ноги; обнимал, словно старался то ли переломить, то ли насытиться на несколько лет вперёд; больно никогда не делал, пусть и любил грубый секс; терпеливо уступал. Однако отсутствие всякого звука, окромя дыхания, портило картинку. Дарина давно признала: мужские стоны её возбуждают. Если их не было, если не произносилось никаких звуков — были у неё в своё время такие партизаны — то она теряла половину удовольствия моментально.       Она нутром чувствовала: здесь проблема не в том, что Рома не хотел, а в том, что по какой-то причине не мог себе позволить такой простецкой вещи. Дарина подалась вперёд, практически ложась на него, и на мгновение закусила губу, когда Рома активнее задвигал тазом, прижимаясь к ней как можно сильнее.        — Ты можешь застонать, — хриплый шёпот обжёг шею. Дарина пригладила пальцами ключицу и растянула губы в насмешливой улыбке — как хорошо, что он не мог этого видеть. — Не переживай, будет нашим маленьким секретом. Я никому не расскажу.       Кадык, находящийся в паре сантиметров от губ, нервно дёрнулся. Рома считал издевательский тон, попытку пожурить и в то же время разжечь, но ответить на это он не смог. Внутри боролось, протестовало и бесновалось что-то уличное. Вместе с тем и сдержанности становилось меньше.       Она хотела — он решился, но с одним условием, которое не озвучил — показал.       Дарина оказалась вжата в диван, придавлена сверху разгоряченным телом. Её лицо, украшенное удивлением, как макияжем, не выражало больше никакой эмоции. Она чувствовала, что инициатива полностью перешла в его руки, и теперь положение максимально зависимое, но сделать ничего нельзя было… Или ей не хотелось?       Первый толчок в новой позе — глубокий и резкий — заставил вцепиться в лопатки и сжать таз коленями, чтобы хоть немного контролировать происходящее. Дарина ухватилась напряжёнными пальцами за влажные из-за пота плечи и зажмурила глаза, ощутив тёплые губы в изгибе между шеей и плечом. Рома не давал времени привыкнуть — двигал бёдрами быстро, безостановочно и с каждой секундой более отрывисто, лицо своё спрятать постарался, кусая чувствительную кожу.       Вместо красивых порнушных завываний Дарина позволила себе абсолютно искренний и честный всхлип, отдалённо напоминающий скулёж.       Её честность и открытость надломили последнюю преграду: прямо в худое плечо застонали — низко и хрипло, пуская по телу мураши. Чувство удовлетворения разлилось где-то ниже живота. Пальцами Дарина зарылась в растрёпанные волосы, пригладила, как бы благодаря за обнаженность не только физическую, но и внутреннюю.        — Ты, блять, довольна? — голос его сипел, как после пачки выкуренных сигарет.        — Очень.       Рома толкнулся бёдрами в последний раз, вздрогнул и едва успел отстраниться: Дарина недовольно поморщилась, ощутив на коже живота горячие капли, и процедила, облизнув пересохшие губы:        — Ненавижу, когда так делают. И ты это знаешь.       Он встретил её бурчание вымученной, но довольной улыбкой, и завалился рядом, вынуждая Дарину ютиться между спинкой дивана и его бренной тушей.        — И всё-таки ты правда скотина, Рома.        — Молчала бы уж. ***       У Динки его глаза — большие и тёмные, глубокие.       Они и правда очень похожи: оба чернявые, чуть смуглые, с красивыми улыбками и заразительным смехом. Разве только малявка курчавее и открытости во взгляде у неё больше, а лицо ещё не заострилось, приобретая подростковые черты. Дитё дитём. Куколка.       Дарина, смотря на неё, каждый раз думала о том, что с такой внешностью в будущем обязательно нужно на обложки журналов или газет: уж очень она симпатичная, жизнью во все стороны искрящаяся. Если не ангел, то его подобие. Сколько у неё будет ухажёров — не счесть.       О своих мыслях она не рассказывала. Рома, как и полагалось старшему брату, о Динке по-настоящему заботился, проявлял такую несвойственную для самого себя ласку и был готов, как выражался сам, «каждому яйца оторвать». Дарина с него в такие моменты смеялась: уж очень потешно выглядел, хоть и говорил серьёзно.       Подсознательно чувствовалось: он может. И сделает.       Восхищение поднималось где-то под солнечным сплетением. Дарина, будучи в семье единственным и не слишком залюбленным ребёнком, за Дину искренне радовалась. Каждой бы такого старшего брата — жизнь будет веселее, ярче, а самое главное — безопаснее. Но а то, что брат бандит — дело вторичное. Дине об этом рановато знать.        — Я ещё сгущёнки хочу.        — А жопа не слипнется?       Дарина подавилась смешком. Пусть Рома действительно хороший старший брат, но кое-чего у него не отнять: желания задеть мелкотню, ненавязчиво прижучить.       Динка нахмурилась обиженно и недовольно, высунула язык, чтобы в конечном итоге отвернуться от рассмеявшегося Ромы. Подумать только! Она, значит, сгущёнки попросила, а он издевается! Обида осела в воздухе, ещё немного — и прикоснуться можно будет. Дарина, куда более чувствительная к детским концертам, взглянула на Рому почти осуждающе. И это подействовало.       Он вытащил кусок хлеба из хлебницы, стал сгущёнку размазывать аккуратным слоем — почти ювелирная работа. Дарина так и замерла около стола с полотенцем в руках, находя в таком простом действии странное умиротворение. Если бы она не знала о том, что скрывал Рома — никогда бы не поверила в то, что он группировщик.       Разве могли они заботиться о ком-то так трепетно?       Вопрос был бы риторическим, если бы в жизни всё на удивление просто складывалось. Но в этом и была главная проблема.       Просто никогда не складывалось. Было тяжело, страшно и больно; было мутно и туманно; было печально даже от понимания, что молодые парни собираются в группировки — каждый по своей причине.       А исход не поменяется. Никогда не менялся.       И в глубине души Дарина надеялась, что Рома в темечко Богом поцелованный. Не зря же он верующий, правда?       Ему, в конце концов, семью оставлять не на кого.       Дарина молчала — и будет молчать — о назойливой мысли, царапающей голову до появления кровавых борозд.       Нужно покинуть Казань.